По приказу Ивана Петровича фельдшер Митрич привез с городской бойни свежие, невысушенные бараньи кишки. В корзинах с кишками было обнаружено три фунта отличной баранины, которую жуликоватый мужик, хотел после взвешивания кишок, изъять в личное пользование. Несанкционированное употребление контрабандного мяса Митричем и Лукичем, было сурово пресечено Дуняшей, изъявшей натуральный продукт в пользу приготовления из них котлеток для Ивана Петровича.

Очистку, самый грязный этапа, хирург доверил девушке, предварительно выдав ей плотный фартук. Она тщательно промыла кишки проточной водой, а затем тупой стороной ножа соскоблив всё лишнее — слизистую оболочку и жир, оставив тончайшую, прозрачную, но невероятно прочную соединительную ткань.

Полученные влажные ленты хирург разрезал вдоль на тонкие полосы нужного диаметра (для сосудов — потоньше, для мышц — потолще), скрутил их в плотные нити и натянул на специально сколоченную деревянную раму для просушки.

Потом наступил этап консервация по методу Листера (хромирование). Обычный сухой кетгут растворяется в ране слишком быстро, всего за три-четыре дня, что опасно — швы могут разойтись до того, как ткани заживут. Чтобы замедлить рассасывание, Иван Петрович замочил высушенные нити в слабом растворе хромовой кислоты (двухромовокислого калия, который он тоже нашел в депо — железнодорожники использовали его для защиты металлов от коррозии). Хром задубил нити, сделав их темно-зелеными, упругими и устойчивыми к рассасыванию на срок до двух недель. Хромированный кетгут смотали в аккуратные мотки и опустили в стеклянные банки с чистым девяносто шести градусным спиртом, смешанным с одно процентным раствором йода. В таком виде нити могли храниться месяцами, оставаясь абсолютно стерильными.

Затем настала пора подготовка хирургического шёлка, как не рассасывающегося материала. Шёлк идеален для сшивания кожи и крупных сосудов. Он невероятно прочен, тонок и позволяет вязать надежные, не развязывающиеся узлы. Но обычный шёлк из лавки тканей покрыт воском, клеем и красителями, в которых живут миллионы бактерий.

Дуняша купила на местном рынке у купцов несколько катушек лучшего некрашеного китайского шёлка-сырца белого цвета (разной толщины — от тонкого номер один до прочного номер четыре. Было проведено обезжиривание и очистка. Для этого нити смотали в свободные пасмы и два часа варили в эмалированной кастрюле в мыльно-содовом растворе. Сода и дегтярное мыло полностью смыли с шёлка природный клей (серицин) и жир, сделав нити мягкими и слегка матовыми.

Потом провели стерилизацию по методу Кохера. Для этого очищенный шёлк тщательно промыли в дистиллированной воде, Иван Петрович собирал конденсат с крышки кипящего чана, и переложили в герметичную стеклянную банку с одно процентным раствором сулемы (двухлористой ртути) или карболовой кислоты. Непосредственно перед операцией Дуняша доставала шёлковую пасму щипцами и кипятила её в чистой воде прямо на печи в течение пятнадцати минут.

Ну и для особо тонких косметических операция использовали конский волос, как резервный материал для косметических швов. Для аккуратных швов на лице или шее, где шёлк мог оставить грубые следы, так называемые «шпалы», Иван Петрович применил старый военно-полевой секрет — конский волос.

Волос брался исключительно из хвостов живых, здоровых жеребцов белой масти. У кобыл хвост часто загрязнен мочой, что портит структуру волоса, а белый цвет нужен, чтобы нить была хорошо видна на коже. Волос сначала долго мыли в горячей воде с мылом, расчесывали, а затем вываривали в растворе карболовой кислоты. Конский волос не впитывает жидкости, обладает идеальной гладкостью и упругостью, благодаря чему рана заживала с едва заметным, тонким как волосок рубцом.

Много позже, когда магиня княгиня Алина в очередной раз заглянет в дом Дуняши и увидит ровные ряды стеклянных банок, в которых в янтарном спирте и фиолетовом йоде покоятся стерильные нити, её удивление и любопытство заиграет новыми красками. Пока маги тратят силы на удержание краев ран заклинаниями, земский врач создал конвейер по производству искусственной соединяющей и сшивающей ткани.

Теперь было пора забрать готовые инструменты. Паровозное депо станции встретило Ивана Петровича уже привычным для него, но диким для этой эпохи индустриальным оркестром. Гудели гидравлические молоты, с утробным шипением стравливали пар маневровые «овечки», пахло гарью, мазутом и раскаленным железом. Для Зубова, привыкшего к стерильному покою операционной, этот хаос, как ни странно, казался родным — здесь работали машины. Здесь ковалось будущее.

Начальник мастерских, Генрих Карлович фон Шток, сидел в своем застекленном кабинете прямо посреди грохочущего цеха. Старый немец в замасленном суконном сюртуке и с безупречным пенсне на носу сосредоточенно изучал чертежи Ивана Петровича, бережно прижимая их к столу закопченными пальцами.

— О, герр Зубов! Заходите, заходите, — немец поднялся, коротко и сухо кивнув. В его глазах, обычно сонных от рутины, горел неподдельный инженерный азарт. — Я ждал вас. Садитесь. Мои люди три дня не вылезали из-за токарных станков. Ваша медицинская геометрия… о, это быль настоящий вызов для русского Ивана!

Немец повернулся к сейфу, отпер тяжелую железную дверцу и достал длинную шкатулку, обшитую изнутри бархатной тканью. На стол со стуком легли двадцать новеньких, сверкающих инструментов.

Иван Петрович шагнул вперед, и его сердце забилось быстрее. Глаза хирурга мгновенно узнали их.

Это были зажимы Кохера и Бильрота. Изготовленные из высокоуглеродистой английской стали Шеффилдского завода, предназначенной для прецизионных узлов парораспределителей, они выглядели безупречно. Никакой кустарщины. Рабочие депо вылизали металл до зеркального блеска. Ни одной зазубрины, ни одного острого угла на внешних гранях — всё, как требовал Зубов, чтобы не рвать ткани пациента.

Иван Петрович протянул руку и взял первый зажим. Пальцы молодого лекаря действовали по указке пятидесяти пяти летнего опытного профессора.

ЩЁЛК.

Первый зубец кремальеры зашел в паз с сочным, чистым металлическим звуком. Иван Петрович нажал сильнее.

ЩЁЛК. ЩЁЛК.

Зажим зафиксировался на мертвом замке. Зубов перевернул инструмент, оценивая соосность браншей. Тонкие стальные губки сошлись идеально, волосок к волоску. Не было ни малейшего люфта в центральном винте.

— Ну-ка, Генрих Карлович, дайте мне кусок плотной кожи или сукна, — попросил Иван Петрович, не отрывая взгляда от инструмента.

Немец протянул ему обрезок толстого приводного ремня. Зубов бесцеремонно подцепил край кожи зажимом и защелкнул кремальеру до упора. Сталь спружинила, бранши слегка выгнулись, но выдержали колоссальное давление, намертво въедаясь в ремень. Иван Петрович с силой дернул инструмент на себя. Зажим сидел как влитой. Кожа деформировалась, но металл не соскользнул ни на миллиметр.

Затем Зубов резко нажал на кольца рукояток вбок, разводя их. Замок легко, без заеданий открылся. Сталь мгновенно вернулась в исходную форму — никакой остаточной деформации. Рессорная закалка была идеальной.

— Превосходно, — выдохнул Иван Петрович, и на его лице впервые за визит появилась счастливая улыбка хирурга, принимающего новое отделение. — Просто превосходно, Генрих Карлович. Вашим мастерам цены нет. Настоящий Кохер позавидовал бы такой подгонке.

— Кто? — не понял немец?

— Да так, это я к слову, — ушел от ответа молодой человек.

Инженер гордо расправил плечи, поправив пенсне.

— Я лично стоял над душой у мастера Прохора. Он у нас лучший инструментальщик. Он долго ругался,Donnerwetter, когда вытачивал этот ваш… замок-кремальера. Но когда понял логику — сказал, что этот доктор Зубов соображает в механике получше многих инженеров из Петербурга.

Генрих Карлович взял со стола другой инструмент — изогнутый зажим Бильрота — и покрутил его перед глазами.

— Но скажите мне, герр Зубов, как инженер инженеру… Зачем нужна такая абсолютная гладкость? Мы потратили полдня только на полировку алмазной пастой и сукном. Мои парни думали, Вы хотите продать это местным цыганам как украшение.

Иван Петрович аккуратно уложил проверенный зажим обратно в шкатулку и посмотрел немцу прямо в глаза.

— Всё просто, Генрих Карлович. Грязь — это главный враг моей работы. В любой микроскопической царапине, в любом узоре или клейме мастера остаются невидимые глазу бактерии. Черти, которые вызывают гниение мяса. Если инструмент зеркально гладкий, я могу выварить его в крутом кипятке, и карболка смоет с него всё дочиста. Этот инструмент зажимает живую артерию в глубине человеческого тела. Из-за одной царапины на стали человек может сгнить заживо через три дня после операции. Теперь понимаете?

Немец медленно снял пенсне, его лицо вытянулось от изумления. Промышленная логика Зубова — сухая, прагматичная, завязанная на чистоту технологии — попала инженеру в самое его немецкое сердце.

— Майн готт… — тихо произнес фон Шток. — Невидимые бактерии… Это как ржавчина внутри парового котла, которую не видно, пока он не взорвется. Вы гений, доктор Зубов. Вы перенесли законы механики на живой организм!

— Я просто делаю свою работу, — Иван Петрович закрыл шкатулку и достал из кармана увесистый кошелек, где лежали сто рублей золотом от Дуняши. Выложил монеты на стол. — Здесь, как договаривались. За металл и работу парням на водку. Вторая половина поле второй партии.

Иван Петрович Зубов крепко пожал сухую, мозолистую руку инженера, подхватил шкатулку с первыми настоящими хирургическими зажимами этой Империи и вышел из кабинета. Теперь у него было оружие. И завтра, когда на пороге клиники появится первый тяжелый пациент, магия Коллегии целителей содрогнется от силы простого шеффилдского железа.

Но до этого нужно было сжечь больницу. Да! Все новое рождается в огне, разрушающем старое! Хорошо сказал! — подумал он про себя.

Поскольку на дворе конец девятнадцатого века, а в этом мире есть магия, Иван Петрович рассматривал несколько вариантов поджога, среди которых были — «магическое истощение и перегрузку осветительных/отопительных артефактов» или банальное, но неопровержимое «самовозгорание из-за халатности старых систем».

У него было три юридически и логически чистых варианта поджога, которые не должны были вызвать подозрений у полиции и земского начальства.

Вариант Первый. «Магический форс-мажор», как бы идеальный для этого мира. Поскольку в Павловске, как и везде есть магия, в больнице (даже нищей), он предполагал, что на чердаке или в подвале должен стоять какой-нибудь старый, списанный артефакт. Например, магический накопитель для сушки белья или обогрева палат, который земство выделило больнице лет десять назад по дешевке. Да и забыло о нем. Как и сотрудники самой больницы. Идея была такая. Он, Иван Петрович находит этот полурабочий накопитель «эфира». После чего незаметно замыкает контур артефакта, засыпав его обычной угольной пылью из кочегарки и капнув туда немного больничного эфира для наркоза. Артефакт начинает бешено поглощать Эфир, перегревается и буквально взрывается объемным пламенем. Для всех это выглядит как «техногенно-магическая катастрофа» из-за износа дешевого оборудования.

Главной проблемой найти такой артефакт. Дуняша божилась, что ничего такого там на чердаке нет. Хирург, с риском для жизни пациентов, на которых могло обрушиться чердачное перекрытие, по которому он ходил, сам обыскал чердак, это прибежище летучих мышей, пыли и паутины. И ничего там не нашел. «Сперли и украли еще до меня» — вздохнул он. Этот вариант пришлось отбросить.

Вариант Второй. Судебный казус со сторожем Лукичем, самый реалистичный и ироничный. Иван Петрович хотел использовать против больницы её же главные пороки — алкоголизм персонала и старые керосиновые лампы. Он вспомнил, как сторож Лукич в ужасе убежал из морга, выронив керосиновую лампу. Иван Петрович «помогает» этой случайности. После операции он демонстративно отправляет всех пациентов по домам, мол, в больнице находиться опасно, крыша течет, а сам подвал морга незаметно проливает остатками спирта и керосина прямо под разбитой лампой, которая там валяется до сих пор.

Ночью, пьяный Лукич как-бы снова спускается в мертвецкую, огонь от тлеющего фитиля лампы, которую Лукич в панике бросает на пропитанный формалином и спиртом деревянный пол, быстро разгорается. Вспыхивает морг, пламя перебрасывается на деревянный корпус больницы, и за час от больницы остаются только головешки. Виноват пьяный сторож, который сбежал со службы, оставив горящую лампу в подвале. Лукич сам будет орать на каждом углу, что в морге «ожил упырь и швырялся огнем», из-за чего его просто упекут в дурдом, а пожар спишут на бред сумасшедшего алкоголика. Против такой подставы выступила Дуняша, ей было жалко одинокого старика, которого она знала с детства. По доброте душевной, пришлось отставить и этот перфоманс.

Поэтому оставался посланий, третий вариант, под кодовым названием »Прорыв дымохода в больнице на кухне». Это было чисто техническое утилитарное решение. Земские больницы отапливались печами, причем дымоходы в них не чистились годами, из-за чего в трубах скапливались горы горючей сажи. Иван Петрович взял на аптечном складе серу, селитру и древесный уголь. Это были компоненты дымного пороха, которые легко было найти в любой аптеке девятнадцатого века для изготовления мазей. Он изготовил мину и должен был заложить ее глубоко в дымоход печи на кухне. Когда огонь дойдет до заложенной смеси, произойдет резкий хлопок внутри стены. Старая кирпичная кладка дымохода, и так державшаяся на честном слове, трескается. Раскаленные газы и горящая сажа вырываются внутрь сухих деревянных перекрытий чердака. Больница вспыхивает сверху.

Они с Дуняшей еще раз обсудили предстоящее дело. Ветхое здание земской больницы ремонту не подлежало. Иван Петрович понял это еще в первый день, когда изучал сгнившие балки в подвале и трещины в несущих стенах, покрытые плесенью и грибком стены, и все остальное богатство этого старого гадюшника. Если у пациента гангрена — конечность ампутируют. Если система прогнила — её выжигают дотла. Чиновники из Управы никогда не выделят бюджет на новую больницу, пока эта развалина стоит на балансе. Значит, её не должно быть. Поэтому судьба больничного курятника была предопределена.

Часы в ординаторской показывали полночь. В больнице оставался только доктор. Все больных после ужина отпустили по домам. За последние два дня он тайно собрал на больничном складе всё необходимое. Благо, в конце девятнадцатого века фармакопея была неотделима от химии. Очищенная сера использовалась для приготовления мазей от чесотки, селитра — для охлаждающих компрессов, а обычный березовый древесный уголь, фельдшер Митрич использовал для фильтрации самогона.

Пропорция классического дымного пороха отпечаталась в памяти Ивана Петровича еще со времен советского детства, когда он строил модели ракет с самодельными пороховыми двигателями. Семьдесят пять процентов селитры, пятнадцать — угля, десять — серы. Перетереть в пыль, слегка смочить спиртом, чтобы смесь не пылила, а горела плотной массой, и тщательно утрамбовать.

— Прости, Иван Петрович, но твоё рабочее место на котором было умучено несчетное количество болезных я санирую, путем сжигания, — негромко произнес хирург, глядя на готовую мину.

Он поднялся на чердак, и подошел к стенке старой кухонной печи, которая еще была горячей после приготовленного ужина. Открыл чугунную заслонку вьюшки, заглянул внутрь дымохода. Сажа. Черная, жирная, вековая сажа, которую здесь не чистили со дня основания больницы. Настоящая пороховая бочка, ждущая искры.

Иван Петрович глубоко засунул руку в проем дымохода и заложил плотный холщовый мешок со смесью прямо в колено трубы — туда, где кирпичная кладка уже дала глубокую трещину и граничила с сухими деревянными перекрытиями потолка. К мешку он подвел самодельный фитиль: скрученную марлевую турунду, пропитанную камфорным спиртом и жидким парафином. Скорость горения такого шнура — примерно сантиметр в минуту. У него будет около двадцати минут. Более чем достаточно.

Потом чиркнул шведской спичкой. Кончик марли схватился ровным, синеватым пламенем. Иван Петрович закрыл заслонку, оставив лишь крошечную щель для притока кислорода.

Через десять минут хирург уже стоял на крыльце больницы. У ворот его ждала телега, в которой сидели кучер и Дуняша. Девушка испуганно поглядывала на темные окна больницы. Момент аутодафе неумолимо приближался.