Это была Третья зона: Операционная (Стерильная зона). Под операционную Иван Петрович забрал самую большую и светлую комнату дома — бывшую залу с тремя большими окнами, выходящими на южную сторону, что давало максимум естественного света. По требованию хирурга из комнаты вынесли абсолютно всё, включая иконы в тяжелых окладах, что вызвало тихий ужас у Дуняши, но доктор был непреклонен: «Бог в душе, а на окладах — микробы». Стены и потолок оголили до чистого дерева, соскоблили верхний слой древесины и покрыли специальным лаком на основе олифы, чтобы дерево можно было мыть. Окна вымыли спиртом.

Главной гордостью Ивана Петровича стал операционный стол. Из старой массивной дубовой кровати местный плотник по чертежам хирурга сколотил высокий, узкий стол. Чтобы дерево не впитывало кровь, Олег Петрович купил у местного жестянщика новенький, блестящий лист луженого железа и наглухо оббил им столешницу, сделав легкий наклон и сток для жидкостей. Небольшой столик на колесиках сделанный из старой этажерки, на котором в идеальном порядке, накрытые стерильной пеленкой, лежали те самые новые зажимы, скальпели и иглы, которые он заказал в мастерских железнодорожного депо.

Поскольку бестеневых ламп не было, Иван Петрович соорудил систему зеркал. Напротив окон на стенах он закрепил три больших круглых зеркала, которые ловили солнечный свет и фокусировали его ровным зайчиком прямо на операционный стол. Для ночных операций были закуплены мощные керосиновые лампы «Молния» с зеркальными рефлекторами.

И последним был блок кухня и Хозяйственный блок, иными словами тыл клиники. Большая русская печь на кухне теперь работала в режиме промышленного автоклава. Был оборудован кипятильный цех. На печи круглые сутки бурлили два огромных медных чана. В одном, нанятая женщина под присмотром Дуняша без устали вываривала простыни, халаты и марлевые повязки. Во втором — в специальных сетках бурлили стальные инструменты.

Сама Дуняша перебралась спать в маленькую каморку за печью, а Ивану Петровичу уступили небольшую комнатку в мезонине (на чердачном этаже).

Над крыльцом дома появилась новая, скромная, но аккуратная вывеска:«Частная хирургическая амбулатория доктора И. П. Зубова и К. Прием ежедневно».

Клиника сияла чистотой, пахла свежей известью и карболкой и была полностью готова к приему первых пациентов. Но для этого нужно было сжечь старую больницу, приготовить необходимый инструменты и оборудование для наркоза, о котором тут никто ничего не слышал.

Пока в доме шел ремонт, лекарь продумывал где ему взять необходимое оборудование и реактивы, а также как сжечь больницу, и не навести на себя подозрения.

С инструментами вопрос решился так. Он решил обратиться в железнодорожное депо, которое было в Павловске. Железнодорожные мастерские конца девятнадцатого века — это были самые передовые предприятия эпохи. Там была качественная легированная сталь (крупповская или уральская), точнейшие токарные, фрезерные станки, кузнечные гидравлические молоты и мастера, умеющие работать по чертежам с микронной точностью. Он хотел сначала обратиться к ювелирам, но подумал, что местные ювелиры умеют делать красиво, а вот в депо сделают надежно, прочно и из правильного металла.

Иван Петрович закрылся в своем флигеле при больнице, зажег керосиновую лампу и по памяти оперирующего хирурга начал чертить набор для общей полостной хирургии (лапаротомии). Он был уверен, что в альтернативной Российской Империи конца девятнадцатого века эти инструменты произведут фурор, так как местные врачи оперировали грубыми анатомическими ножами, а кровотечения останавливали выжиганием или перевязкой крупных стволов нитками, что приводило потом к нарушению местного кровообращения. И наборы таких инструментов можно было бы начать продавать!

После многочасового труда, список и подробное описание инструментов, чертежи которых Иван Петрович, он же Борис Борисович, готовил для мастеров из депо, был готов. Он был разделен на несколько групп.

Первая группа. Это были хирургические зажимы для остановки кровотечений, так называемые гемостатики. Местные врачи постоянно и регулярно теряли пациентов от кровопотери на столе. Зажимы Зубова изменят всё. Там были:

Зажим Кохера (прямой и изогнутый). Это был инструмент с зубчиками на концах браншей. Он намертво захватывает сосуд и окружающую ткань, не давая ему выскользнуть.

Зажим Бильрота. Более изящный, с насечками, но без зубцов — для захвата нежных сосудов. Главная сложностью этих зажимов была кремальера (замок-фиксатор на рукоятках, который защелкивает зажим). Иван Петрович чертил шаг зубцов кремальеры особенно тщательно. Потом мастера из депо сразу поняли логику: Да это же регулируемый стопор, как на паровозных кулисах, только крошечный! Сделаем Ваше Благородие!

Металлом выбрали инструментальная высокоуглеродистая сталь, закаленную до упругости, чтобы бранши не гнулись при сильном сжатии.

Второй группой были инструменты для расширения раны, для так называемой экспозиции. Чтобы оперировать в животе в одиночку или только с Дуняшей, хирургу нужны механические помощники, удерживающие края разреза.

Для этого использовался ранорасширитель Микулича или Госсе (само удерживающийся). Это была сложная реечная конструкция с винтом или защелкой и двумя широкими металлическими "лапами". Закручиваешь винт — лапы раздвигают края раны и держат их сами, освобождая руки. Начальник депо, взглянув на чертеж, хмыкнул: «Обычный винтовой домкрат, доктор, только для человеков!» Так же были заказаны брюшные зеркала, так называемые ранорасширители Фрича. Это были широкие изогнутые лопатки из полированной стали с удобной ручкой. Они нужны, чтобы Дуняша могла аккуратно отодвинуть петли кишечника или печень, не повреждая их, и открыть хирургу обзор. Их Иван Петрович приказал отполировать до зеркального блеска, чтобы они еще и отражали свет от зеркал-рефлекторов внутрь раны.

Третей группой, были инструменты для соединения тканей, или шовный набор. Шить руками в глубине раны неудобно и нестерильно.

К ним относились иглодержатель Гегара, или Троянова. Они были похож на плотные пассатижи с короткой рабочей частью и замком-кремальерой. Он намертво зажимает хирургическую иглу под любым углом.

Особое внимание было уделено хирургическим иглам. Они были изогнутые, круглые и трехгранные. Обычные швейные иглы рвут живую ткань. Олег Петрович начертил крутоизогнутые, в форме полумесяца, иглы. Причем для кожи — трехгранные (режущие), чтобы легко прокалывать плотный эпидермис, а для кишок и внутренних органов — круглые (колющие), которые раздвигают волокна ткани, не разрезая их и не вызывая кровотечения.

Четвертой группой были специальные инструменты для работы в брюшной полости.

К ним относился кишечный жом Пайра или Бабкока. Это были длинные зажимы с эластичными, мягкими браншами. Они нужны, чтобы пережать живую кишку перед тем, как её отрезать. Жом должен сдавить орган плотно, чтобы содержимое кишки не вылилось в стерильный живот и не вызвало перитонит, но и одновременно мягко, не раздавив живые ткани. Мастера из депо долго подбирали степень закалки стали, чтобы добиться нужной пружинистости.

Ну и хирургические пинцеты анатомический и хирургический. Анатомический (с гладкими насечками) — для нежных кишок. Хирургический (с острыми зубчиками на концах) — для удержания плотной кожи и фасций.

Когда начальник мастерских, старый немец-инженер Генрих Карлович, принял чертежи, хирург поставил жесткое условие:

— Никакой гравировки, никаких завитушек, узоров и шероховатостей. Все поверхности должны быть зализаны, зашлифованы и отполированы так, чтобы на них вода не задерживалась. Никаких скрытых пазов, где может забиться… грязь. Замки на зажимах сделать разборными (на винтах), чтобы их можно было развинтить и прокипятить по отдельности.

Немец сразу оценил подход лекаря:

— О, герр доктор, это великолепная инженерная мысль! Вы убираете концентраторы напряжений и места для ржавчины. Мы сделаем это из лучшей рессорной стали Шеффилдского завода, у нас как раз остался запас от министерского вагона. Будет блестеть как серебро и служить сто лет! С Вас двести рублей!

Деньги Дуняши таяли как снег под жарким весенним солнцем. Пора было переходить к решительным действиям по больнице. Но перед этим нужно было решить еще два вопроса. Первый с шовным материалом, второй с наркозом. Без этих двух вещей о серьезных полостных вмешательствах и думать было нечего.

Поэтому, пока мастера в паровозном депо корпели над чудными инструментами, лекарь решал эти две проблемы. Начать решил с веществ для наркоза.

Достать качественные средства для наркоза в альтернативной Тверской губернии тысяча восемьсот девяноста четвертого года это была задача стратегической важности. Без них полостная хирургия превращается в пытку, от которой пациент умрет заходясь криком прямо на операционном столе от болевого шока.

Обычный жидкий эфир и хлороформ в эту эпоху в Российской Империи уже существовали, но использовались в основном химиками, фотографами (для проявления пластин) и ветеринарами. Проблема в том, что технический эфир из лавки содержал примеси воды, спирта и ядовитых альдегидов, которые при вдыхании вызывали отек легких и остановку сердца. Ивану Петровичу нужен был наркозный (химически чистый) эфир, которого тогда просто не существовало.

Вот как хирург вместе с Дуняшей развернули операцию по добыче анестетиков, используя свои связи и ресурсы уездного городишки. Первым шагом был налёт на аптеку и «Химическая реквизиция». Иван Петрович отправился к местному уездному провизору — старому еврею Соломону Абрамовичу, чья аптека была лучшей в городе. Иван Петрович потребовал выдать ему весь имеющийся технический серный (диэтиловый) эфир под расписку для "экстренной помощи уезду".

—Доктор, дорогой, эфир-то есть, три бутыли по фунту каждая! Но он же технический, для чистки одежды и выведения пятен! Ядовитый он. Окачурятся Ваши пациенты! — развел руками Соломон Абрамович.

Иван Петрович лишь улыбнулся. Он забрал все три бутыли технического эфира, а вдобавок заставил провизора отдать ему запасы концентрированной серной кислоты, жженой извести (оксида кальция) и несколько метров резиновых трубок.

На кухне дома Дуняши русская печь превратилась в перегонную лабораторию. Иван Петрович лично руководил процессом, строго-настрого запретив Дуняше подходить к плите с открытым огнем. Диэтиловый эфир — штука невероятно летучая, его тяжелые пары стелются по полу, и от малейшей искры дом взлетел бы на воздух.

Выставив для безопасности Дуняшу за порог, лекарь приступил к процессу очитки. Для этого, сначала нужно было удалить воду и спирты. Для этого технический эфир он залил в большую стеклянную бутыль и засыпали туда прокаленную на сковороде жженую известь. Кальций мгновенно связал воду и остатки спирта, выпав в осадок. Хирург аккуратно слил жидкость и перелили в перегонный куб (в его роли выступил начищенный медный самовар, к кранику которого Олег Петрович герметично присоединил резиновую трубку). Это был этап фракционной перегонки. Самовар он грел не на углях, а поставил в таз с кипятком, импровизированную водяную баню. Эфир кипит при смешной температуре — всего тридцать градусов Цельсия. Он испарялся, шел по трубке через ведро с холодной колодезной водой, где конденсировался и капал в приемную бутыль.

За спиной он услышал тихое сопение. Повернувшись он увидел Дуняшу, стоявшую за его спиной с упрямым выражением лица.

— Никуда я не уйду! — заявила она, — а вдруг Вам помощь нужна будет! И вообще! Куда Вы, туда и я!

— Ладно! — сдался Иван Петрович, — только будь осторожна.

Девушка в ответ довольно заулыбалась с любопытством наблюдая за его действиями. На выходе в бутыль капал кристально чистый, прозрачный медицинский эфир. Его хирург разлил по бутылкам из темного стекла (на свету эфир разлагается с выделением ядовитого фосгена), укупорил притертыми стеклянными пробками и залил сверху сургучом.

— С эфиром готово! — объявил он, — давай проветрим кухню и займемся хлороформом, — Эфир хорош, но дает сильное возбуждение пациента в начале наркоза. Для тяжелых, массивных операций мне требуется хлороформ — он мощнее и действует быстрее.

И его хирург нашел… в том самом паровозном депо у инженера Генриха Карловича. Зачем хлороформ железнодорожникам? В конце девятнадцатого века хлороформ использовали как промышленный растворитель для каучука, смол и обезжиривания точных деталей паровозных манометров. В депо стояло множество бутылей этого добра. И инженер безвозмездно поделился с доктором одним их них.

Технический хлороформ страдал избытком кислот. Иван Петрович забрал его у немца в обмен на обещание вылечить его застарелый радикулит. Дома хирург смешал хлороформ с раствором едкого натра, тщательно взболтал, чтобы нейтрализовать кислоты, и снова перегнал на водяной бане при температуре шестьдесят один градус по Цельсию.

Теперь осталось сделать «Маску Зубова», она же «Маска Эсмарха». Когда химический этап был завершен, Иван Петрович согнул из толстой медной проволоки каркас, напоминающий глубокую чашу по форме лица, и обтянул его четырьмя слоями чистой вываренной марли. Получилась классическая наркозная маска Эсмарха.

Дуняша с благоговением смотрела на янтарные бутылочки с темным стеклом, выстроенные в ряд в операционной.

— Алексей Васильевич, так это что же… капнул на тряпицу, дал подышать — и человек аки мертвый спит, боли не чуя? — прошептала она, боясь прикоснуться к флаконам.

— Именно так, Дуняша, — удовлетворенно кивнул Иван Петрович, проверяя герметичность пробок. — Настоящий, чистый сон. Теперь мы можем оперировать хоть час, хоть два. Пациент не будет биться в судорогах и орать на весь уезд. Но помни: хлороформ — штука коварная. Чуть перельешь, зрачки расширились, сердце встало. Будешь капать строго по моей команде: кап… секунда… кап. Поняла?

— Поняла, доктор. Глаз с лица болезного не спущу! — твердо ответила девушка.

Теперь у Ивана Петровича был полный арсенал из анатомических инструментов из паровозного депо и высококлассный очищенный наркозный комплекс. Чтобы частная клиника была полностью вооружена, осталось получить только стерильный шовный материал. Чем он и занялся.

Производство шовных материалов силами самого хирурга и Дуняши в условиях тысяча восемьсот девяносто, четвертого года, это была очень не тривиальная задача, на стыке химии, медицины и биологии. В те времена полостные операции часто заканчивались смертью пациентов не из-за плохих разрезов, а из-за того, что врачи шили раны чем придется: обычным сапожным шёлком, льняными нитками или даже конским волосом, выдернутым из хвоста первой попавшейся лошади. Все это гнило внутри брюшины, вызывая свищи и смертельный сепсис.

Ивану Петровичу нужны были два принципиально разных материала: рассасывающийся (для внутренних органов и кишечника) и не рассасывающийся (для кожи и фасций). Вот как он организовал их изготовление на кухне у Дуняши, используя технологии конца девятнадцатого века

Первым он стал готовить кетгут, или рассасывающийся шовный материал. Кетгут — это нить, которая делается из мышечного и подслизистого слоя кишок мелкого рогатого скота (чаще всего овец). Внутри человеческого организма он держится от семи до двадцати дней, а затем полностью растворяется под действием ферментов. Для полостной хирургии (особенно для швов на желудке или кишках) это совершенно незаменимая вещь.