Эта больничная кухня земской больницы конца девятнадцатого века, не видевшая ремонта с начала столетия, была самым сырым, душным и темным помещением, больше похожим на подвал каторжной тюрьмы. Весь потолок и верхняя часть стен были черными от многолетней сажи и копоти. Никакой приточно-вытяжной вентиляции не было совсем. Из-за пара от варки по стенам непрерывно текли струйки грязной воды, смешанной со слоями старой побелки. Выщербленный кирпичный пол был постоянно мокрым, скользким и покрытым липким налетом от пролитых помоев и жира.

Огромная русская печь занимала полкомнаты, и была покрыта глубокими трещинами, сквозь которые в помещение просачивался угарный дым. Пища варилась в гигантских чугунных чанах и медных котлах, зеленых от окисления и плохо отмытого жира. Разделочные столы,тяжелые дубовые, от времени и сырости сгнили посередине. В трещинах их древесины намертво въелись остатки старого мяса и капустных листьев.

Так как было лето, то стены и столы буквально шевелились от насекомых; тараканы падали с потолка прямо в кипящие щи, обогащая их белком, которого в этом вареве было очень мало. Если бы повара знали, что в другой Вселенной через двести лет европейские придурки будут рекламировать их употребление в пищу, они немало бы удивились!

В углах под лавками зияли крысиные норы. Крысы не боялись поваров и свободно грызли мешки с сухарями. Пахло гнилой капустой, прогорклым салом, сыростью и кислым тестом для дешевого ржаного хлеба. Бочки с квашеной капустой и соленой рыбой стояли тут же, подтекая и распространяя тяжелый дух.

Кухарка и кухонные мужики работали в грязных, засаленных фартуках поверх рваных рубах. Рядом с продуктами они часто курили махорку и утирали пот грязными тряпками, которыми протирали столы.

От увиденной картины хирурга чуть не стошнило.

— Иван Петрович! Вам плохо? — участливо спросила помощница, увидев его позеленевшее лицо.

— Мне очень плохо Дуняша, — сухо произнес ее начальник, — вот что я тебе скажу. Это не больница!

— А что же это? — всплеснула руками девушка.

— Это самый мерзкий гадюшник, который я когда-либо видел в своей жизни! — твердо заявил молодой человек.

— Так нешто Вы другие видели? — недоверчиво произнесла медсестра, — да и не говорили Вы ничего раньше такого. Может быть в Москве, когда учились?

— Не говорил, потому, что пьяным был все все время, — выкрутился лекарь, — вот что я тебе скажу. Эта больница в таком состоянии и есть самая главная угроза для здоровья тех, кто сюда приходит за помощью!

— Ну Вы прямо скажете, — обиделась за свое рабочее место, где до этого работал лекарем ее отец, после смерти которого, и прислали ему на замену Зубова, девушка.

— Вот скажи мне, сколько больных умирает в этой больнице из всех поступивших? — спросил хирург.

— Двое из трех, — вздохнула кастелянша, — бывало привезут, вроде бы ничего, а потом ему становится так плохо, что отходит! Так к нам и ложатся только когда уже никто им помочь не может!

— Я тебе вот что скажу, Дуняша, — тихо и спокойной произнес ее начальник, — стены этой больницы пропитаны страданиями и мучениями всех умерших тут людей. Это место сосредоточение самой черной магии! «и антисанитарии!» — добавил про себя доктор, — и есть только один способ избавиться от нее!

— Вызвать священника и магов? — тут же спросила девушка.

— Это не поможет! Слишком поздно! — мрачно ответил хирург, — место это проклятое. Было мне видение, что тут раньше капище идольское было! Где души невинные богу смерти язычники приносили. Боги те это место не забыли и души христианские продолжают похищать!

— А что же тогда делать? — удивилась Дуняша.

— Сжечь ее дотла! — глядя ей прямо в глаза ответил доктор, — сжечь, место осветить и построить на ее месте новую современную больницу.

— Сжечь? — глаза девушки стали круглыми, — так это же каторга! В Сибири!

— А убивать тут двух из трех больных? Это каторга бессрочная в Аду! В геенне огненной! — парировал молодой человек, — но если сделать все по уму, никто и не поймет, что это был поджог!

— А после того, как больница сгорит, Вы уедете в Москву и бросите меня тут? — поджала губы расстроенная кастелянша.

— Нет! Мне в Москву нельзя! — ответил лекарь, — я тут под надзором полиции. Пока будет строится новая больница, мы с тобой откроем свою частную врачебную практику! Пойдешь ко мне в компаньоны?

— В компаньоны? — загорелись глаза медсестры, — пойду! Я с Вами куда угодно пойду! — добавила она тихо, но хирург предпочел этого не услышать.

— Нам понадобятся деньги! — предупредил ее глава вновь создаваемой компании, в котором всегда жила коммерческая жилка, почти как у Остапа Бендера. Правда дальше уничтожение казенного спирта путем употребления внутрь, дело в его старом мире не шло.

— Я готова вложить пятьсот рублей! — ответила довольная Дуняша.

— Значит, так вот какой будет план! — стал излагать свою задумку доктор, и когда он закончил он задал ей вопрос:

— Дуняша, ты готова?

— Готова! — радостно кивнула девушка.

— Тогда идем смотреть твой дом! — предложил лекарь. Девушка убежала в свою комнату снимать передник и переодеться. А молодой человек вышел на улицу и вдохнул чистый воздух. Там он заметил Лукича. Он подозвал его и грозно спросил:

— Где мои часы, варнак? Сгною на кухне! Будешь у меня три раза в день пробу с харчей снимать! И не встанешь, пока все не съешь!

— Не губите Ваше Благородие! Не казните! Я там и дня не сдюжу! Разве ж такое можно здоровому человеку потреблять? Тока больным, чтобы они скорее того! — взмолился любитель всего, что не прибито гвоздями.

— Чего того? — нахмурился его начальник.

— Ну чтобы того, быстрее выздороветь! — выкрутился сторож, — Так нашлись, часы-то, Ваше Благородие! — закивал он головой, — вот как есть нашлись! В ваших старых штанах и нашлись! — и он протянул часы с цепочкой лекарю. Тот взял их, открыл крышку и нажав кнопку услышал бой.

— В моих или твоих штанах нашлись? Смотри у меня! Хорошо, — он положил их в карман жилета и прикрепил цепочку к специальной пуговице. В это время из больницы вышла переодевшаяся Дуняша. Она была необыкновенно хороша. Сейчас он смог рассмотреть ее получше. Дуняше едва исполнилось двадцать лет, и в её облике еще сквозила чистая, здоровая крестьянская порода, которую не успели вытравить ни больничная сырость, ни изнурительные ночные дежурства. Про таких в Тверской губернии говорили: «кровь с молоком». Лицо у нее было округлое, с мягкими, но четко очерченными скулами и легким румянцем во всю щеку, который разгорался каждый раз, когда доктор Зубов смотрел на нее слишком пристально. Глаза — большие, широко посаженные, цвета спелой лесной лещины, удивительно ясные и внимательные. В них не было привычной для местных простолюдинов забитости или глухого страха перед начальством; скорее — живой, цепкий ум и вечная готовность сорваться с места по первому приказу ее любимого начальника.

Предмет её тайной гордости были ее волосы — густая, тяжелая коса цвета спелой пшеницы, толщиной в хороший купеческий кулак. Когда Дуняша двигалась, коса мерно покачивалась по спине, доходя почти до пояса. Позже, по железному требованию Ивана Петровича, эту роскошь ей пришлось наглухо прятать под тугую белоснежную полотняную косынку, оставив на виду лишь чистый, упрямый лоб.

Роста Дуняша была среднего, но ладная, крепкая в кости. Сила в ней чувствовалась неженская — она могла в одиночку перестелить постель под тяжелым лежачим больным или удержать брыкающегося мужика во время перевязки. Её руки — с широкими ладонями и крепкими пальцами — сначала казались грубоватыми из-за постоянной стирки больничного белья в ледяной воде и чистки тазов щелоком. Но хирург потом быстро заметил, что двигались эти руки с удивительной, почти природной аккуратностью: Дуняша никогда не роняла склянки, не проливала микстуры и обладала редким даром легкого прикосновения, от которого затихали самые капризные пациенты.

До реформ Ивана Петровича Дуняша ходила в простецком холщовом сарафане поверх блеклой рубахи, подпоясанной узкой тесьмой, и стоптанных котах (кожаных туфлях без каблука). Сарафан вечно был забрызган то отваром ромашки, то каплями йода.

После «перерождения» доктора её облик радикально изменился. Зубов заставил её сшить из плотного отбеленного полотна закрытый, глухой фартук с нагрудником и нарукавниками, которые ежедневно вываривались в крутом кипятке. В этом наряде, строгом и непривычно чистом для грязного городишки, Дуняша стала похожа на вестника новой, непонятной эпохи.

Её манера речи — певучая, с легким тверским оканьем, но без лишней деревенской шелухи. Она моментально впитывала новые хлесткие термины Зубова. Позже, пока старый фельдшер крестился при слове «асептика», Дуняша уже наизусть знала, где на полке лежит корнцанг, а где — зажим Кохера, и подавала их хирургу, ориентируясь по одному лишь движению его бровей.

Но главное, что было в Дуняше — её абсолютная, почти религиозная верность доктору. Она помнила прежнего Зубова — слабого, затравленного парня, которого ей было по-человечески жаль. Но новый лекарь — с ледяным взглядом опытного Бориса Борисовича и повадками хозяина операционной — зажег в её душе совершенно иной огонь. Для нее он стал высшим авторитетом, человеком, который спорит с самими магами и побеждает смерть куском стали. Ради него она была готова хоть в ад спуститься, хоть руки до крови карболкой скрести, лишь бы доктор снова сказал своё скупое:«Молодец, Дуняша! Отлично сработали». Но все это было позже.

— Тебе говорили, Дуняша, что ты настоящая красавица? — спросил ее восхищенный лекарь.

— Говорили, и многие даже свататься хотели! — гордо ответила девушка, — только не любы они мне. А замуж только по любви пойду. И любить буду всю жизнь! — она в упор посмотрела на молодого человека.

— Твоему избраннику можно только позавидовать! — улыбнулся молодой человек.

— А вы не завидуйте со стороны, доктор, — Дуняша задорно вскинула подбородок, но её голос дрогнул, — возьмите… да и проверьте сами, каково это! — выпалила она, но тут же испугалась собственной смелости, густо покраснела и принялась усердно разглаживать складки на платье.

Иван Петрович на секунду замер и его привычная маска сурового, повидавшего виды хирурга чуть не исчезла. Внутри него в этот момент боролись двое.

Один — пятидесятипятилетний профессор Борис Борисович из двадцать первого века, циник, у которого за плечами были тридцать лет тяжелейшего брака, развод и твердое убеждение, что крутить романы с подчиненными на рабочем месте — это должностное преступление и прямая дорога к бардаку в операционной.

Второй — двадцатипятилетний Иван Петрович, чье молодое, здоровое тело тут же отозвалось на призывный взгляд Дуняши бешено застучавшим сердцем. Кровь ударила в виски, а по коже пробежала волна жара. Юный лекарь тайно вздыхал по этой девчонке, и сейчас его былая память буквально требовала сделать шаг вперед и обнять её за крепкую, ладную талию.

Лекарь замолчал идя рядом выгадывая пару секунд, чтобы подавить гормональный бунт молодого организма. Посмотрел на Дуняшу — та шла ни жива ни мертва, щеки пылали свекольным румянцем, а сильные пальцы так яростно терзали несчастное платье, что ткань трещала.

— Проверить, говоришь? — мягко, но с некоторой отеческой хрипотцой в голосе произнес хирург. Он остановился, повернулся к ней, подошел ближе и осторожно, одними кончиками пальцев коснулся её подбородка, заставляя поднять голову.

Дуняша затаила дыхание, её лещиновые глаза распахнулись от испуга и сладкого ожидания.

— Ты девка редкая, Авдотья. Умница, красавица, и руки у тебя золотые, — тихо сказал хирург, глядя в её испуганное лицо. — Любому мужику за счастье будет такую жену в дом привести. И мне… ты тоже очень люба. Только видишь, какое дело…

Он отпустил её подбородок и они пошли дальше.

— Вчера я чуть не умер в кабаке. На том свете побывал, Дуняш. И вернулся оттуда совсем другим человеком. У меня сейчас в голове одна медицина, скальпели да микробы невидимые. Я войну магам объявил, земство против себя настрою. Больницу вот сейчас спалим… — он обернулся и невесело усмехнулся. — Вокруг меня сейчас щепки полетят, и искры начнут сыпаться. Опасно со мной рядом быть. Завтра меня Коллегия целителей сотрёт в порошок, и куда я тебя поведу? На каторгу в Сибирь?

Дуняша встрепенулась, краска сошла с её лица, уступив место упрямому, чисто тверскому выражению верности и преданности. Она сделала шаг к нему, сжав кулачки.

— Да хоть в Сибирь, Иван Петрович! Там тоже люди живут. И лекари хорошие нужны! Не боюсь я магов ваших! И каторги не боюсь, коли с Вами!

Мужчина посмотрел на неё — открытую, верную, готовую ради него прыгнуть в костер — и почувствовал, как в груди разливается забытое, непривычное для его старой циничной души тепло.«Эх, девочка… — подумал он. — Не знаешь ты, что перед тобой не Ванька-дурачок, а старый дед в моложавой шкуре». Но вслух этого сказать было нельзя.

— Ладно, — улыбнулся он уже шире, и в глазах его блеснул молодой азарт Зубова, — Ловлю тебя на слове, Авдотья. Но уговор такой: сначала мы построим клинику. Утрем нос этой зазнайке магичке и выбьем из земства новую больницу. Ты станешь лучшей операционной сестрой в Империи. А как только я буду уверен, что тверская земля твердо держится под моими сапогами… вот тогда мы и проверим, каково это — любить тебя всю жизнь. Идет?

Дуняша шмыгнула носом, поглядела на него с легкой обидой, но тут же согласно и часто закивала, снова заливаясь румянцем.

— Идет, Иван Петрович! Я ждать умею.

— Вот и отлично, — Иван Петрович мгновенно вернул себе деловой тон начальника, — А теперь давай твой дом смотреть.

Дом покойного лекаря, покойного отца Дуняши, представлял собой добротный, крепкий пятистенок из толстых лиственничных бревен на высоком подклете из дикого камня с мезонином. Он стоял на окраине городка, чуть поодаль от грязных центральных улиц, окруженный старыми яблонями. Иван Петрович оценил планировку наметанным взглядом современного профессора. Планировка идеально подходила для санитарного зонирования. В доме было два отдельных входа — парадный с высоким крыльцом и задний, через хозяйственный двор. Это позволяло разделить потоки пациентов и не смешивать чистую зону с грязной.

Хирург без жалости стал переделывать дом. И за две недели руками Дуняши и нанятых за пару рублей мужиков, он превратил жилой дом в первую в губернии стерильную амбулаторию. Она была разделена на несколько зон.

Первая зона, это были Сени и Приемный покой, или Грязная зона. Сюда пациенты попадали через парадную дверь. Просторные, холодные сени Олег Петрович приказал полностью освободить от сундуков и бочек с соленьями. Пришлось прорубить новое окно, для освещения. Потом здесь сколотили длинные лавки. Это была зона ожидания пациентов.

Далее, в бывшей горнице, обустроили приемную. Здесь Иван Петрович поставил большой дубовый стол отца Дуняши. На столе — журнал регистрации для ведения строгого учета и стеклянные чернильницы. По углам убрали все ковры, шкуры и тяжелые занавески, собиравшие пыль. На полу расстелили простую рогожу, которую Дуняша дважды в день заливала хлорной водой.

Здесь проводился первичный осмотр и сортировка. Пациентов с подозрением на тиф или чахотку (туберкулез) хирург заворачивал сразу, чтобы не заразить остальных.

Второй зоной была Перевязочная и Смотровая, так называемая условно-чистая зона. Следом за горницей шла небольшая комната с выходом вглубь дома. Ранее здесь была спальня лекаря-отца. Стены комнаты по приказу хирурга чисто побелили известью в три слоя (известь — отличный природный антисептик). Посреди комнаты встал прочный кухонный стол, который Дуняша трижды отскребла дегтярным мылом и облила крутым кипятком. Здесь Иван Петрович расставил шкафы со стеклянными дверцами. Внутри — аккуратные ряды баночек, подписанных строгим почерком: марганцовка, йод, сулема, карболовая кислота, эфир, хлороформ, жгуты и рулоны чистой вываренной марли. Тут вскрывали мелкие чирьи, обрабатывали раны, накладывали гипс и шины. Из этой комнаты вела тяжелая дубовая дверь в святая святых новой клиники.