К двум часам ночи в операционной земской больницы наступила гробовая, зловещая тишина. Свечи оплывали, чадящим жёлтым пламенем освещая забрызганные солью и тёмной кровью стены. Зубов сидел на табурете, уронив голову на руки. Его пальцы судорожно подёргивались от усталости.

Дуняша перевернула вверх дном последнюю стеклянную банку. На дне сиротливо белела пара кристаллов поваренной соли. И соды не оставалось вовсе.

— Иван Петрович… — тихо, со слезами в голосе позвала она. — Всё. Соль кончилась. И сода. Дистиллированной воды ещё много, а разводить нечего. А там, в коридоре, ещё семеро лежат… Ткач Гришка опять синеть начал, ему второй литр нужен.

Зубов поднял воспалённые, чёрные от бессонницы глаза. Без солевого раствора весь их труд превращался в бесполезную пустышку. Обнажать вены было бессмысленно — без подогретой соли кровь больных окончательно превратится в дёготь через пару часов.

— Что же это… — прошептал доктор, сжимая кулаки. — Из-за мешка копеечной соли людей червям отдавать? Земство, сволочи, интенданты тыловые… Обещали вагоном выслать из Твери, да где он теперь, этот вагон…

Вдруг со двора раздался глухой удар, затем послышался испуганный крик сторожа Лукича и резкий, властный окрик. Двери приёмного покоя с грохотом распахнулись, впустив холодный ночной воздух и запах болотной сырости.

В комнату вошли пятеро. Четверо дюжих парней в кожаных куртках несли на плечах тяжёлый деревянный ящик, окованный железом. Следом, опираясь на толстую трость, шёл Седой. Он всё ещё был бледен после недавней операции на лёгком, но держался прямо, а его глаза из-под нависших бровей смотрели остро и зло. За поясом у контрабандиста открыто торчала рукоять револьвера.

— Здорово, Иван Петрович, — хриплым, но крепким голосом произнёс Седой, стукнув тростью по полу. — Слыхал я, худо тебе тут. Насосы ломаешь, с бабами воюешь. А снабжения от твоей Академии магов да Земства как не было, так и нет.

— Седой? Ты зачем поднялся с постели, дурак?! — Зубов вскочил с табурета. — Тебе лежать надо, у тебя дренаж только три дня как сняли! Под швы воздух напустишь! Всю мою работу насмарку пустишь!

— Погоди шуметь, лекарь, — контрабандист коротко кивнул своим парням. Те с глухим стуком опустили ящик прямо на операционный стол, едва не раздавив пустую банку Боброва. Один из парней монтировкой с треском сорвал крышку. — Мыслимое ли дело, мне на койке валяться, когда такая беда? Моё слово — кремнёвое. Сказал — больничка твоя нужды знать не будет, значит, так и есть. Парни мои всю Тверь обошли, уездные склады потрясли, да из-за кордона кое-что прихватили.

Дуняша заглянула внутрь ящика и ахнула, всплеснув руками.

Внутри аккуратными рядами лежали плотные холщовые мешочки с чистейшей, очищенной крупной солью, жестяные банки с аптекарской содой и — самое главное — три десятка тёмных стеклянных бутылей с фабричной маркировкой «Раствор Кокса-Канни стерильно». Контрабандисты привезли готовый, стерильный физраствор германского производства, дефицитнейший в империи. А на самом дне ящика лежали ровные ряды ампул с кокаином и чистым морфием для купирования судорог.

— Тут и жир твой рыбий норвежский, две коробки на дворе оставили, скажу тебе прямо, гадость редкостная! Меня чуть не тошнит, когда я его принимаю! — добавил Седой, криво усмехнувшись. — Ну что, доктор, скажешь?

Зубов подошёл к ящику, взял в руки прохладную стеклянную бутыль с готовым раствором, и его суровое лицо впервые за неделю дрогнуло в слабой улыбке.

— Ну, Седой… Господи, ты только, что много народу спас, — повторил он слова контрабандиста. — Дуняша! Зажигай костры! Ставь германские бутыли в водяные бани! Парни, тащи Гришку-ткача на стол! Живём, ребята!

Седой молча кивнул, повернулся и, тяжело прихрамывая, пошёл к выходу, бросив на ходу:

— Завтра ещё привезу. Мои ребята сейчас колодезных мастеров из соседнего уезда везут — будем вам в больничном дворе чистую артезианскую жилу бить, чтоб от реки не зависеть. Работай, Петрович. Храни тебя Бог. Первый раз такого чудного лекаря вижу. Что себя так не жалеет. Видно, сжалился надо мною Господь, и послал тебя, чтобы я грехи свои великие частично смог искупить.

Дверь захлопнулась. Через минуту в операционной снова закипела работа, и Дуняша, со слезами на глазах, ловко срезала обёртку с первой контрабандной бутылки, возвращая барак к жизни.

Уже через два дня после ночного визита Седого на заднем дворе земской больницы кипела работа. Контрабандисты привезли не просто колодезных мастеров, а угрюмых, знающих свое дело мужиков со шнековыми бурами и тяжелыми чугунными трубами. Пока город захлебывался в панике, за больничным забором мерно стучал копер, вбивая железо глубоко в землю — мимо зараженных верховых вод, мимо сочившейся из выгребных ям гнили, прямо к древней, запертой между пластами известняка артезианской жиле.

На третий день из трубы с шумом ударил ледяной, прозрачный фонтан.

Зубов лично набрал воду в чистую пробирку, капнул туда реактив — вода осталась прозрачной, без единого намека на муть. На вкус она была сладковатой, сводящей зубы от холода.

— Ну вот, Иван Петрович, — вытирая мокрые руки о фартук, уставшим, но гордым голосом сказала Дуняша. — Теперь у нас своя жизнь. Независимая.

Слух об «ангельской воде», которую доктор Зубов добыл прямо из-под земли, разнесся по Павловску быстрее самой холеры. Люди, уставшие от жажды, измученные запретами и страхом перед отравленной Павловкой, потянулись к больничным воротам. Сначала шли робко, с опаской косясь на холерный барак. Несли кувшины, стеклянные четверти, дубовые бочонки.

Дуняша организовала у ворот строгий порядок. Вместе с бандитами Козыря, которые работали как проклятые вместе с ней, она выставила длинные деревянные желоба.

— В очередь! — звонко командовала она, стоя на перевернутом ящике. — Посуду перед наливом ополаскивать кипятком! У кого дома больные есть — подходить к левому желобу, здоровым — к правому! Воду не экономить, пить сколько влезет, но сырую речную или колодезную — ни-ни!

Больничный двор превратился в единственный безопасный оазис в Павловске. Люди сидели прямо на траве, жадно пили ледяную артезианскую воду и крестились. Смертность в тех кварталах, что успели перекрыть свои нужды из больничной скважины, упала почти до нуля. Но этот успех земского доктора и его верной помощницы радовал далеко не всех.

Прошла неделя. Карантинный террор Боброва и Зубова напрочь задушил торговлю. Городские рынки стояли пустыми, огромные партии рыбы, зелени и мяса гнили на складах. Купцы второй и третьей гильдии, терявшие на этом тысячи рублей, затаили лютую злобу. В трактирах и на постоялых дворах, подстрекаемые разоренными торговцами, шептались фанатики и юродивые:«Лекарь-то воду из ада качает! Людей к себе приманивает, чтобы в бараке своем резать да кровь христианскую сулемой травить! Видано ли дело— вены живым людям вскрывать?! Сатанинский это промысел! Не попасть им в Царствие Небесное! Лучше умереть православным християнином, чем жить с бесовским клеймом на руке»

Гроза грянула в глухую, безлунную августовскую ночь.

Зубов только-только прилег на кушетку в ординаторской, не снимая сапог, как тишину разорвал истошный, дикий крик сторожа Лукича:

— Горим! Люди православные, поджигают! Бунт!

Доктор выскочил на крыльцо одновременно с Дуняшей. Воздух на заднем дворе уже был багровым. У стены холерного барака, прямо под окнами палаты тяжелых больных, полыхала поленница дров, густо облитая керосином. Пламя быстро лизало сухие сосновые доски обшивки, поднимаясь к марлевым сеткам на окнах.

За больничным забором выла и улюлюкала толпа — человек пятьдесят. В темноте мелькали перекошенные злобой лица лабазников, извозчиков и пьяных мастеровых. В окна летели камни и бутылки с горючей смесью.

— Выходи, лекарь-отравитель! — орал впереди всех бородатый мещанин с тяжелым ломом в руках. — Выпускай народ! Хватит нас известью морить! Поджигай гнездо чумное!

В бараке началась страшная паника. Больные, которые еще вчера не могли пошевелить пальцем от слабости, в ужасе сползали с коек, кричали, хрипели, пытаясь ползти к выходу.

— Дуняша, туши стену! Федор, выводи ходячих через переднюю дверь! — рявкнул Зубов, хватая ведро с водой.

Но добежать до поленницы он не успел. Из темноты переулка, сокрушая деревянный забор, на больничный двор с грохотом вылетела тяжелая телега, запряженная парой лошадей. На козлах, бешено свистя и размахивая нагайкой, стоял один из парней Седого и Козыря.

Следом из темноты бесшумно, как тени, выросли еще десяток человек в кожаных куртках. В их руках тускло поблескивали стволы револьверов и тяжелые кованые дубинки.

— А ну стоять, рвань кабацкая! — раздался над площадью громовой, знакомый хрип.

Седой вышел вперед, припадая на левую ногу, но уверенно держа в правой руке длинноствольный «наган». Контрабандисты слаженно, без лишних слов, прошлись по толпе бунтовщиков. Раздались глухие удары дубинок, треск ломаемых костей и истошные вопли. Подстрекатели, еще минуту назад готовые убивать врачей, в ужасе бросали ломы и факелы, разбегаясь по кустам под безжалостными ударами нагаек.

— Митька! — крикнул Седой одному из своих. — Лови вон того, с керосином! Ноги переломай, ублюдку, и руки, чтоб больше спички брать не мог!

Пока контрабандисты жестко и кроваво зачищали двор от погромщиков, Дуняша вместе с санитарами уже вовсю заливала полыхающую стену барака артезианской водой из шланга. Огонь удалось сбить в самый последний момент — обуглились только внешние доски, а марля на окнах успела лишь покрыться копотью.

Седой подошел к крыльцу, на ходу пряча револьвер в карман пальто. Он тяжело дышал, лицо его было покрыто каплями пота, но взгляд оставался ледяным.

— Цел, Петрович? — спросил он, глядя на закопченного доктора.

— Цел… Спасибо тебе, Седой. Если бы не твои ребята — сгорели бы вместе с больными, — Зубов вытер лицо рукавом, оставив на щеке черную полосу сажи.

— Я же сказал — моя больничка в обиду не дастся, — Седой сплюнул под ноги, с презрением глядя вслед убегающим бунтовщикам. — Купчишки павловские решили мне богоугодное дело испортить? Думали, спалят барак — и карантин кончится? Ну, пускай теперь со мной поговорят. Мои парни до утра все их подпольные склады по бревнышку раскатают. А ты лечи, доктор. Воды у тебя теперь много.

Седой коротко кивнул Дуняше, повернулся и пошел к телеге. К утру паника в городе утихла окончательно. Нападение на барак стало переломным моментом: страх перед контрабандистами Седого и бандитами Козыря оказался сильнее страха перед холерой. Санитарный кордон больше никто не смел нарушать.

Когда девятый вал больных схлынул, Зубов разделил обязанности между собой и Дуняшей. Он работал в лазарет, а Дуняша занялась наведением порядка в городе. Началась война с колодцами. По приказу Зубова все подозрительные колодцы заколотили досками. Туда засыпали пуды хлорной извести. Жителям разрешили брать воду только из скважины в доме Дуняши.

Как только поступал сигнал о новом больном, Дуняша с санитарами, полицейскими и бандитами, выезжала в дом. Стены и полы заливали карболкой (фенолом), отчего в воздухе стоял удушливый, резкий госпитальный запах. Постельное белье и одежду больных сжигали в специальных печах-бочках.

Самым опасным были испражнения больных. Дуняша лично контролировала, чтобы все судна в бараке мгновенно заливались сухой хлорной известью или крутым кипятком перед тем, как их выльют в глубокую, засыпанную известью холерную яму за городом.

Борьба с суевериями: Темный люд винил в мора́х врачей, мол «Травят нас в больницах, сыплют порошки!» Дуняше приходилось не просто работать, но и говорить с бабами, объяснять, почему нельзя мыть белье в реке и почему нужно мыть руки перед едой с дегтярным мылом.

Через три недели непрерывного бодрствования, со стертыми в кровь от карболового раствора руками, Дуняша и Зубов зафиксировали первый день, когда в Павловске не умер ни один человек. Эпидемия пошла на спад.

Пока в Покровске ковался союз науки, медицины и криминала, в Спасо-Преображенском соборе отец Варлаам заканчивал писать документ, который должен был окончательно уничтожить наглого лекаришку. Поняв, что через губернатора, Штольца и местные власти, Зубова не достать, фанатичный священник решил задействовать самую страшную силу Империи. Нужно было спешить. Успех этого негодяя на поприще подавления эпидемии холеры, в то время, как маги да и сам отец Варлаам, как крысы разбежались кто по своим поместьям, а кто по монастырям, мог вызвать у начальства ненужные вопросы. А за такими вопросами обязательно последуют и ненужные неприятности, да и оргвыводы. Спешить еще было нужно потому, что по данным разведки княгиня Елецкая лишила этого лекаришку своего благословения. И сейчас находится вообще в Санкт-Петербурге.

При свете догорающей свечи Варлаам выводил размашистые буквы на пергаменте с черной сургучной печатью епархии:

«…В Высший Инквизиторский Трибунал по делам веры и тайных искусств в Санкт-Петербурге. Доношу со страхом и скорбью, что в Тверской губернии объявился опаснейший еретик и чернокнижник, именующий себя земским лекарем Иваном Зубовым. Помянутый Зубов, используя дьявольское кокаиновое зелье, лишает людей ниспосланной свыше боли и совершает кощунственные вскрытия тел. Более того, в свои тёмные дела он вовлек девицу из знатного рода — княжну Алину Елецкую, коя, презрев заветы Академии, использует магию Жизни для сокрытия его богопротивных злодеяний и подпитки его бесовской силы. Налицо тайный союз ведьмы и колдуна, кои под видом „новой медицины“ совращают умы простолюдинов и подрывают авторитет Церкви и Власти…»

Отец Варлаам бережно свернул пергамент и передал его стоящему в тени доверенному гонцу.

— Скачи без остановок. Прямо в руки Главному Инквизитору. Пусть Трибунал высылает в Тверь Святых Братьев-карателей. Против Инквизиции губернатор пойти не посмеет, а чернокнижника Зубова и его высокородную пособницу мы увидим на костре.

Гонец беззвучно растворился в ночи. Над амбулаторией затягивалась смертоносная петля столичного следствия, и на этот раз враг шел не с ножами, а с абсолютной законной властью карать и миловать.

Карета Высшего Инквизиторского Трибунала — глухая, оббитая черной кожей, без гербов, но под конвоем шестерых конных стражей в стальных полумасках — прибыла в Тверь без предупреждения. Переговорив с губернатором, посланец Трибунала немедля, направился в Покровск, где уже сняли холерный карантин. Первым делом он навестил отца Варлаама, которй уже потирал руки, ожидая немедленных арестов, но присланный из Санкт-Петербурга Высший Инквизитор, граф Ксаверий фон Штерн, оказался человеком совершенно иного склада.

Моложавый, сухопарый, с тонкими губами и абсолютно седыми, аккуратно зачесанными волосами, он не носил тяжелых крестов и не брызгал слюной, крича о бесах. На нём был строгий суконный сюртук стального цвета и безупречно белое жабо. Фон Штерн обладал блестящим университетским образованием, читал труды европейских естествоиспытателей и считал, что истинное искоренение ереси требует не слепой ярости, а хирургической точности мышления.

Утром он переступил порог амбулатории. Отец Варлаам и Конрад Штольц семенили следом, победоносно поглядывая по сторонам.

Зубов и Дуняша встретили гостей в главном зале. Пётр Алексеевич, заметив стальной, сканирующий взгляд инквизитора, мгновенно понял: перед ним умный, системный и смертельно опасный противник.

— Итак, лекарь Иван Зубов, — фон Штерн мягко, почти изящно снял лайковые перчатки. — Священный Синод обеспокоен вашими… изысканиями. Отец Варлаам утверждает, что вы крадете у Господа право на страдание, усыпляя людей кокаиновыми зельями, и оскверняете плоть, рассекая её ножами. Что вы скажете в свое оправдание перед лицом полномочного представителя Трибунала?