Не менее важным была стерилизация операционного поля. Никаких латексных перчаток, их только начинает внедрять Холстед в США, и они еще толстые. Иван Петрович и Дуняша мыли руки по методу Фюрбрингера. Это была щетка с мылом, затем обработка восьмидесяти процентным спиртом и финальное ополаскивание в растворе сулемы (двухлористой ртути) или сулемового спирта.

Кожа пациента в месте венепункции (обычно локтевой сгиб) брилась, очищалась от грязи эфиром для обезжиривания, и обильно смазывается пяти процентным спиртовым раствором иода. Йодная настойка — это верное и абсолютное оружие попаданца, потому, что она уже есть во всех аптеках того времени.

А сама процедура была такова.

Венепункция (прокол вены через кожу) толстой и тупой иглой девятнадцатого века — это мучение, как для врача, так и для пациента. Поэтому, хирург чаше всего делал венесекцию, разрез кожи и обнажение вены.

Под местной кокаиновой анестезией он надрезал кожу над веной локтевого сгиба. Выделял вену, подводил под нее две шелковые нити (лигатуры). Надрезает саму вену, вставляет иглу-канюлю и фиксирует ее нитью. Бутыль с теплым раствором, температуру которого контролировали на ощупь или стерильным термометром, опущенным в сосуд, — около тридцати восьми — сорока градусов Цельсия, поднимали на штативе. Раствор идет в кровь под действием гидростатического давлением, то есть самотеком.

Таким образом, попаданец, хорошо знавший об эпидемиях холеры в России в конце девятнадцатого, начала двадцатого века, подготовился к ним с максимально возможной в тех условиях тщательностью.

Иван Петрович Зубов не успел дойти до больничного крыльца спустившись из своей комнаты наверху. Наперерез ему, вздымая тучи пыли, вылетела щегольская купеческая пролетка. Извозчик рвал вожжи так, что лошадь едва не упала на колени перед доктором. Из повозки выскочил приказчик богатого купца первой гильдии купца Ермолаева — молодой парень с перекошенным от ужаса лицом.

— Доктор! Иван Петрович! Христа ради, садитесь! — парень вцепился в рукав зубовского сюртука. — Хозяин наш, Савелий Кузьмич, помирает! Срочно на Садовую!

— Что с ним? Говори толком, — Зубов жестко перехватил руку приказчика, заставляя его успокоиться.

— Мор, Иван Петрович! Истинный мор! На рассвете за живот схватился, а сейчас уже не узнает никого, синий весь, ровно утопленник, и кричит дурным голосом — ноги ему ломает!

Зубов обернулся на Дуняшу, стоявшую на крыльце больницы. Они переглянулись. Ему не нужно было ничего объяснять — вереница подвод у ворот говорила громче любых слов.

— Дуняша, разворачивай изолятор на заднем дворе. Внутрь никого не пускать, кроме тяжелых. Вызывай полицию к нам! Я - к Ермолаеву, — скомандовал доктор, прыгая в пролетку.

Купеческий дом Ермолаевых на Садовой встретил Зубова зловещей тишиной. Горничные со страхом жались по углам, крестясь и не смея зайти в хозяйскую опочивальню. Из комнаты доносился глухой, глухой шепот, переходящий в хриплый горловой стон.

Зубов вошел, прижав к носу платок, смоченный в камфорном спирте. В комнате стоял характерный, ни с чем не сравнимый тяжелый запах сырости и извести.

На огромной пуховой кровати, среди шелковых простыней, лежал Савелий Кузьмич Ермолаев. Еще вчера это был дородный, громогласный мужчина с окладистой бородой, державший в страхе половину павловского базара. Теперь на матрасе лежала страшная, иссохшая мумия.

Глаза купца глубоко завалились в черные глазницы и были полуоткрыты — виднелись лишь тусклые белки. Кожа на лице натянулась так, что нос заострился, став похожим на вороний клюв. Зубы обнажились в страшном, предсмертном оскале. Его огромные кисти рук скрючились, пальцы были прижаты к ладоням — судорога зафиксировала их намертво.

Рядом на коленях выла купчиха:

— Батюшка, Савелий Кузьмич, на кого ж ты нас покидаешь… Да что ж это за хвороба такая молниеносная?! Вчерась только кваску холодного испил…

Зубов быстро подошел к кровати, скинул легкое одеяло. Живот купца был запавшим, втянутым. Доктор прижал пальцы к сонной артерии на шее. Пульс не прощупывался. Лишь глубоко в груди сердце купца делало редкие, судорожные толчки, пытаясь протолкнуть по венам густую, свернувшуюся от потери воды кровь.

В этот момент Ермолаев хрипнул. Его тело в последний раз выгнулось дугой от жестокой судороги в животе, изо рта вытекла струйка мутной, похожей на рисовый отвар жидкости. Глаза окончательно остекленели.

Купец первой гильдии Савелий Кузьмич Ермолаев умер в девять часов утра. Это была первая официальная жертва павловской эпидемии.

Зубов медленно выпрямился, накрыл лицо покойного простыней и повернулся к замершему в дверях приказчику. В глазах доктора горел холодный, злой огонь.

— Слушайте меня, — отчетливо сказал Зубов. — К телу не прикасаться. Постель, одежду — всё сжечь на заднем дворе. Полы в комнате залить крутым кипятком с карболкой. И не смейте обмывать покойника по вашему канону. Если хоть одна баба дотронется до него водой — я лично заколочу этот дом вместе с вами.

Доктор резко развернулся и пошел к выходу. Начался первый день великого мора.

Весть о смерти Савелия Кузьмича Ермолаева разорвала Павловск к полудню. Человек, который еще вчера держал в кулаке весь хлебный рынок, сгорел за шесть часов. По торговым рядам пополз жуткий, удушливый шепоток:«Мор! Истинный мор пришел! Врачи колодцы травят, а водовозы отраву по домам развозят!»

На Торговой площади закипела ярость. Толпа из лабазников, извозчиков и пришлых работяг окружила бочку водовоза Архипа. Старик испуганно бледнел, сжимая в руках кожаный ковш.

— Ты чего в бочку сыпал, ирод?! — взревел огромный мясник, хватая Архипа за шиворот. — Купец Ермолаев твоей водицы испил и преставился! Синий весь лежит! Вы возите смерть, докторам продались!

— Братцы, да бог с вами! Из Павловки качал, как завсегда! — кричал старик.

Но толпа уже не слушала. Тяжелый обух топора с треском пробил дубовое дно бочки. Мутная речная вода хлынула на иссохшую, горячую землю, мгновенно впитываясь в пыль. Архипа сбили с ног и начали жестоко бить сапогами. Полицейские, присланные Земской управой, застали лишь разбитые в щепки телеги и панику, охватившую центральные улицы. Люди спешно заколачивали лавки, бросая товар, и бежали из города.

В самой Земской управе царил хаос. Чиновники кричали, швыряли бумаги и требовали выставить казачьи кордоны на дорогах. Глава Управы Филипп Егорович Баранов, еще не знавший, что к ночи сам окажется на волосок от смерти, бледнел у окна, глядя на пустеющие улицы. Главный лекарь Штольц уже сбежал. Было принято единственное решение: послать за Зубовым. Но доктора в управе так и не дождались — он уже принял бой на своем рубеже.

Когда пролетка Зубова подкатила к больничным воротам, доктор ужаснулся. Весь двор был забит телегами, рогожами и стонущими людьми. Привезли первый вал — больше пятидесяти человек из Рабочей слободки и Заречья. В воздухе стоял сплошной, гудящий людской стон, прерываемый звуками безудержной рвоты. Запах свежих испражнений и рвотных масс заглушал даже госпитальную карболку.

Дуняша встретила доктора на крыльце. Лицо её было белым, как её косынка, фартук уже покрылся грязными каплями, но глаза горели холодной решимостью.

— Иван Петрович! Захлебываемся! — крикнула она перекрывая шум толпы. — Половина — уже синие, судороги такие, что ребра трещат. Воды просят, а пить не могут — рвет обратно!

— Начинаем сортировку прямо на входе! Дуняша, встречай подводы с больными у ворот. Всех поступающих делим на три категории, — командовал попаданец, — Легкие (диарея, но пульс сохранен) — на выпаивание. Тяжелые (судороги, кожа теряет эластичность, «руки прачки») — на экстренные инфузии. Агональные — в отдельную палатку, чтобы не деморализовать остальных.

— Хорошо! — кивнула девушка. Она помнила как он учил ее выпаивать больных. Для тех, кто мог глотать, Дуняша варила тоннами солевые растворы. Ее рецепт был прост. Вода, кипяченная не менее получаса, поваренная соль, сода (для борьбы с ацидозом) и немного сахара для поддержания сил. Родственники больных дежурили у коек и поили больных строго по одной столовой ложке каждые пять минут. Если дать выпить стакан сразу — это мгновенно провоцировало новый приступ рвоты. Работа требовала адского терпения и времени. Поэтому лекарь и пустил родственников к больным, хотя это было против всех правил.

Больным также давали внутрь большие дозы очищенного березового угля и белой глины (каолина), чтобы связать холерный токсин в кишечнике. Для дезинфекции Зубов прописывал капли с соляной кислотой или слабый раствор марганцовки внутрь.

От потери калия и кальция у больных сводило мышцы ног и живота так, что они кричали от боли. Родственники без устали растирали икры пациентов горчичным спиртом или камфорой, обкладывали их горячими кирпичами и бутылками с теплой водой. При особо невыносимых болях Зубов делал подкожные инъекции раствора морфия или кокаина.

— Разворачиваем операционную прямо в приемном покое! — на ходу сбрасывая сюртук, скомандовал Зубов. — Неси все запасы растворов. что у нас есть. Зови бандитов Козыря, пусть начинают снова гнать дистиллят. Ставь баки, кипяти водяные бани для новых растворов. Будем резать вены на потоке! Позови Митрича и санитаров, пусть держат больных.

Через десять минут приемный покой превратился в конвейер спасения. Столы сдвинули в ряд. На них один за другим укладывали изможденных, иссохших людей с заострившимися лицами.

— Держи руку! — кричал Зубов, моя руки. Резиновые перчатки появятся только в этом году в США. Их изобрели в тысяча восемьсот девяносто четвертом году году в Америке по инициативе хирурга Уильяма Стюарта Холстеда для больницы Джонса Хопкинса. Первые изделия изготовила компания Goodyear по просьбе Холстеда, чтобы спасти руки его главной операционной медсестры (и будущей жены) Кэролайн Хэмптон от сильного дерматита. Медперсонал тогда постоянно мыл руки в сильных химических растворах для дезинфекции, что разрушало кожу. Позже врач понял, что тонкая резина отлично защищает и раны пациентов от микробов, после чего перчатки вошли в регулярную хирургическую практику. Но в России о них еще даже не слышали.

Дуняша мертвой хваткой вцеплялась в предплечье очередного больного — молодого парня — Гришки из ткацкой фабрики. Его икроножные мышцы ходили ходуном от жестоких судорог, он хрипел, закатывая глаза. На запястье пульса не было вовсе.

Зубов не тратил времени на поиски иглой — при таком обезвоживании вены спадались и пустели. Он брал скальпель, одним резким движением рассекал кожу на локтевом сгибе. Ткани были сухими, почти без крови — лишь выдавливалась густая, дегтярно-черная масса.

— Иглу или канюлю! — протягивал руку доктор.

Дуняша ловко подавала стеклянную трубку, присоединенную к резиновому шлангу аппарата Боброва. Зубов вводил её прямо в обнаженную вену, подвязывал шелковой нитью.

— Пускай раствор! Температуру проверила?

— Тридцать восемь с половиной, Иван Петрович! — Дуняша уже мерно нажимала на резиновую грушу, нагнетая воздух в пузатую стеклянную бутыль. Подогретый солевой раствор Кокса по каплям, под давлением, устремлялся в опустевшие сосуды ткача.

— Так не пойдет! — решительно сказал хирург, — мы тратим много временя на одного больного. Пусть раствор течет самотеком. Ставь бутылки на штативы.

После этого работа закипела куда живее. Не успевали они закончить с одним, как санитары, в роли которых выступали бандиты-охранники, волокли следующего.

— Сюда! На этот стол!

— Дуняша, фиксируй ногу, у этого судорога в бедре, порвет вену!

— Раствор кончается, неси вторую бутыль!

Руки Зубова были по локоть в грязной пене и физрастворе. Спина затекла так, что казалась каменной. Дуняша работала как автомат: проверить температуру воды, перевязать разрез, подать скальпель. На глазах у них двое больных умерли прямо на столах, не дождавшись, пока соль дойдет до сердца — их кровь превратилась в сухой клей. Их мгновенно уносили через заднюю дверь, а на мокрую клеенку клали новых.

К трем часам дня они провели тридцать экстренных венесекций. Больничные полы были залиты карболкой, соленой водой и нечистотами. Но первый натиск «собачьей смерти» был сдержан. Большинство из тех, кому влили подогретую соль, начали дышать ровнее, их кожа теплела, а в глазах возвращался разум.

В этот момент у ворот снова послышался крик — жандармы привезли на телеге без сознания самого Городского Голову Филиппа Егоровича Баранова. Того самого, кто кричал на Зубова, жалея деньги на хлорную известь: «Эк, выдумал, лекарь! Торговлю мне в городе запереть? Колодези заколотить? Да у нас от твоей карболового вони девки на выданье бледнеют! Нет никакой холеры, обычное летнее несварение от сырых арбузов!»

Филипп Егорович Баранов пришёл в себя ближе к полудню следующего дня. Синева сошла с его лица, но кожа оставалась пергаментной, а под глазами залегли глубокие тени. Рука, которой он ещё вчера властно стучал по столу Земской управы, теперь едва удерживала чернильное перо. На краешке его больничной койки, прямо на мокрой от карболки клеёнке, лежал размашисто написанный Зубовым проект указа.

— Подписывайте, Федор Егорович, — хмуро сказал доктор, поднося к его лицу чернильницу. — Город вымирает. Если сейчас не заколотим базарный колодец и не выставим кордоны, к концу недели хоронить будет некому.

Баранов обвёл огромную палатку затуманенным взглядом. В дальнем углу на соломенном тюфяке хрипел умирающий сапожник. Тяжёлый, кислый запах холерного барака отрезвлял лучше любых медицинских доводов. Чиновник судорожно сглотнул, прижал левую руку к груди и вывел размашистую кривую подпись. На листе бумаги остался влажный след от его испачканных пальцев.

Через час Дуняша уже стояла в центре Базарной площади. Её холщовый халат, потемневший от пота, и белая косынка издалека казались саваном. За её спиной, поигрывая нагайками и держа винтовки наперевес, выстроились двенадцать конных жандармов во главе с уездным исправником. Два дюжих плотника тащили тяжёлые сосновые плахи и железные скобы.

— Стой! Куда прёшь, девка?! — закричал из толпы бородатый торговец рыбой, загораживая дорогу к чугунному насосу главного колодца. — Сами воду пьём и скотину поим! Насос не трожь! Доктора вас наняли, чтобы нас, православных, голодом да жаждой поморить?!

— Насос отравили! — звонко, на всю площадь отрезала Дуняша, шагнув вперёд. Её голос, сорванный за дни крика в бараке, звенел металлом. — Из этого колодца купец Ермолаев испил — и где он теперь? На холерном кладбище лежит! Бурлак чумной тут руки мыл, вся нечисть ушла под землю! Назад, кому жизнь дорога!

— Врёт! Отравительница! — взвыла баба в рваной кацавейке, замахиваясь на Дуняшу глиняным кувшином. — Сами в больницах своих порошки сыплете, а на воду валите! Праведный народ извести хотите!

Толпа колыхнулась, глухо зарычав. В плотников полетели гнилые яблоки, комья сухой грязи и камни. Один из булыжников рассек бровь старшему плотнику, и по его лицу заструилась кровь.

— Назад! — зычно рявкнул исправник, выхватывая из кобуры тяжёлый револьвер и стреляя в воздух.

Жандармы разом подали коней вперёд, оттесняя торговцев крупами и лабазников грудью лошадей. Нагайки со свистом прошлись по плечам и засаленным картузам. Толпа испуганно отхлынула, рассыпаясь по переулкам, но из подворотен продолжал нестись глухой, ненавидящий гул и бабий вой.

— Живее, мужики! — крикнула Дуняша, не обращая внимания на летящую в неё брань.

Плотники, утирая кровь и пот, с треском вогнали первые сосновые плахи крест-накрест поверх чугунного рычага. Мощные железные скобы наглухо намертво притянули дерево к срубу. Прямо сверху, под аккомпанемент площадных проклятий, Дуняша лично опрокинула два ведра сухой хлорной извести. Белое едкое облако взвилось над колодцем, оседая на сапогах жандармов и засыпая ядовитый источник. Главная артерия павловской холеры была перерезана.