— Я скажу, что боль — это не божественная благодать, граф, а всего лишь эволюционный сигнал организма о повреждении, — спокойно ответил Зубов, глядя инквизитору прямо в глаза. — Если вы не выключите этот сигнал во время операции, пациент просто умрет от болевого шока. Наша нервная система не рассчитана на то, чтобы терпеть пилу или долото будучи в сознании. Моя анестезия — это не чернокнижие, это фармакология. Блокировка рецепторов.

— Эволюционный сигнал? Рецепторы? — фон Штерн тонко улыбнулся, и в его глазах блеснул опасный интерес. — Любопытные термины. Однако Писание говорит нам, что в муках человек очищает душу. Вы же предлагаете механистический взгляд. Если человек — лишь набор шестеренок, сосудов и «рецепторов», то где же в вашей медицине место для души и божественного промысла? Вы отрицаете чудо Господне? Ибо сказано «Господь терпел, и нам велел»! Или может быть Вы с этим не согласны? — он выжидательно замолчал

— Ни в коем случае, — парировал хирург из будущего, сделав шаг вперед, не дав себя заманить в эту очевидную ловушку, — Творец создал человеческий организм как идеальный, сложнейший механизм. И дал нам разум, чтобы этот механизм изучать. Когда часы ломаются, вы ведь не пытаетесь починить их молитвой, верно? Вы несете их к часовому мастеру, который берет лупу, пинцет и заменяет изношенную деталь. Так почему, когда ломается тело — венец творения, — мы должны полагаться на слепую энергию магов, которые даже не знают, как устроены часы и шестеренки внутри? Мой скальпель не трогает душу, граф. Он устраняет поломку, чтобы душа подольше задержалась в этом теле. Это первое!

— А второе? — мягким вкрадчивым голосом спросил Инквизитор.

— Второе, это богословский аспект боли! — перешел в атаку попаданец.

— Что? — брови посланца трибунала поползли вверх, — это становится любопытным! Ну и что Вы имеете ввиду?

— Господь наш принял мученическую смерть на кресте не просто так! Своими мучениями он искупил первородный грех человечества. После чего, люди стали рождаться безгрешными! Так скажите мне, ради чего безгрешный человек должен терпеть боль, с точки зрения религии? — спросил хирург.

Фон Штерн замолчал. Отец Варлаам попытался вставить слово: «Ваше Высокородие, да он же богохульствует!», но инквизитор резким жестом руки заставил настоятеля замолчать. Он неотрывно смотрел на Зубова. Теологический спор зашел в тупик: лекарь защищался, как ему казалось, безупречной, пугающей логикой. Но он еще не понял с кем имеет дело.

— Безгрешными? — фон Штерн не просто поднял брови, он тихо, искренне рассмеялся, и этот смех прозвучал холоднее, чем сталь хирургического скальпеля. Он сделал медленный круг по комнате, шурша полами своего темного сюртука, и остановился у окна смотря на кипящий во дворе медный куб, — Дорогой мой лекарь… Вы превосходный ремесленник. Ваши «часы» и «шестеренки» звучат убедительно для толпы. Но в богословии вы, простите мне мою прямоту, — опасный невежда. Или… — взгляд инквизитора сузился до двух ледяных щелей, — сознательный еретик.

Он опёрся ладонями на набалдашник своей трости и подался вперед.

— Безгрешными, говорите? Неужели в тех краях, откуда Вы явились с вашими «рецепторами», отменили догмат о первородном грехе? Христос искупил наш грех, открыв врата Царствия Небесного, но он не сделал земную плоть безгрешной. Младенец плачет при рождении, потому что входит в мир, проклятый Богом после падения Адама. Земля сия — не райский сад, это чистилище, плавильный котел для душ.

Инквизитор перевел взгляд на молодых людей.

— Вы спрашиваете, ради чего человек должен терпеть боль? Боль — это не поломка шестеренки, доктор. Боль — это горькое, но спасительное лекарство для духа. Господь посылает её как испытание веры, как напоминание о нашей тленности и как епитимью за наши тайные пороки. Страдание усмиряет гордыню плоти. Когда человек корчится в муках, его разум оставляет суетные мысли о земном богатстве, о гордости, о… научном всемогуществе. В боли человек взывает к Богу. Он очищается через нее. Вы же, — фон Штерн указал бледным пальцем на соляной раствор, — предлагаете украсть у человека его крест. Отрезать боль, заглушить её, усыпить бдительность души, чтобы она, сытая и довольная, забыла о покаянии?

Он сделал шаг вплотную к хирургу, так что тот почувствовал тонкий запах ладана и дорогого табака.

— Избавив плоть от страданий, не обрекаете ли Вы саму душу на вечную гибель в сытости и не чувствии? Ответьте мне, мастер часовщик: если Ваш скальпель лишает человека возможности сострадать чужой боли через познание собственной… чьему промыслу Вы тогда служите? Богу… или Тому, кто хочет, чтобы люди уверовали, будто они сами стали как боги?

Фон Штерн замолчал, и в комнате воцарилась удушающая тишина. Было слышно только, как трещат березовые дрова в наспех сложенном очаге за окном и как монотонно, капля за каплей, стекает дистиллят из медного оловянного носа аппарата в стеклянную бутыль. Бандиты охранники замерли, переводя взгляд с изящной, черной фигуры инквизитора на хирурга в перемазанном фартуке. Старший непроизвольно положил руку на рукоять револьвера — спор явно заходил в те дебри, где людей обычно связывали и везли на костер.

Хирург почувствовал, как на спине выступил холодный пот. Ловушка захлопнулась: он действительно забыл, что для религиозного человека конца девятнадцатого века концепция «рождения безгрешным» — это чистой воды пелагианская ересь. Инквизитор поймал его на слове, как мальчишку. Если сейчас не перехватить инициативу, его признают дьяволопоклонником прямо здесь.

Хирург сделал глубокий вдох, заставил свои руки перестать дрожать и посмотрел прямо в ледяные глаза фон Штерна.

— Ваша проницательность восхищает, граф, — спокойно, без тени страха ответил хирург, сделав шаг навстречу инквизитору. — Я признаю, что выразился неловко. Я имел в виду не отсутствие первородного греха, а искупление вины перед Господом, открывшее нам путь к спасению. Но если вы хотите говорить о Священном Писании и воле Творца… Давайте обратимся к самому первому акту божественной хирургии.

Брови фон Штерна едва заметно дрогнули. Он не привык, чтобы подследственные цитировали ему Библию.

— Продолжайте, — сухо разрешил он.

— Книга Бытия, глава вторая, стих двадцать первый, — твердо произнес хирург, и его голос зазвучал под сводами комнаты, точно на лекции в академии. —«И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребер его, и закрыл то место плотию». Скажите мне, высокочтимый посланец трибунала: зачем Всемогущему понадобилось усыплять Адама? Разве Бог не мог вынуть это ребро у бодрствующего человека? Разве Адам не должен был страдать, очищая душу, по вашей логике?

Фон Штерн промолчал, но его пальцы сильнее сжали набалдашник трости.

— Господь, в Своей безграничной милости, — продолжал попаданец, наступая, — сотворил первый в истории человечества наркоз. И тем самым послал этим нам, его детям, божественный знак! Он избавил Свое творение от боли при операции, потому что боль — это не благодать. Боль — это крик плоти о разрушении. И если Творец показал нам пример, усыпив Адама перед иссечением ребра, то почему я, ничтожный Его слуга, должен заставлять людей страдать там, где медицина способна принести покой? Вы говорите, что я краду у человека его крест. А я скажу вам, что я возвращаю ему силы, чтобы он мог этот крест нести! Больной холерой, который исходит бредом и судорогами, не молится о спасении души, граф. Я это видел много раз! Он думает лишь о глотке воды и о том, как прекратить эти муки. В его разуме в этот момент нет места Богу — там только животный страх и боль. Я убираю боль, возвращаю ему ясный рассудок, и вот тогда — исцеленный, на своих двоих — он идет в храм и искренне, от всего сердца благодарит Господа за чудо спасения.

Старший бандит за спиной инквизитора шумно выдохнул, явно впечатленный библейским аргументом. Фон Штерн открыл было рот, чтобы разбить и эту линию защиты, но закончить мысль ему не дали.

Из угла приемной, где на топчанах лежали двое подручных Козыря, раздался страшный, утробный звук. Это был не просто стон. Одного из бандитов — молодого парня по кличке Рыжий — скрутило пополам. Его вырвало водянистой, мутной жидкостью, похожей на рисовый отвар — классический, безошибочный признак азиатской холеры.

— Док! — испуганно крикнул старший бандит, отступая на шаг. — Рыжему совсем худо! Он синеет!

Теологический спор мгновенно испарился перед лицом смерти. Хирург в один прыжок оказался возле больного. Фон Штерн, брезгливо прикрыв нос надушенным платком, медленно подошел ближе, наблюдая.

Парень выглядел ужасно. Кожа на его лице за какие-то пару часов стала пепельно-серой, глаза запали, вокруг них легли глубокие темные тени у которых было название «глаза Гиппократа». Когда хирург схватил его за руку, чтобы нащупать пульс, кожа на запястье осталась стоять складкой, не разглаживаясь — признак катастрофического, смертельного обезвоживания. Пульс был нитевидным, едва различимым. Из-за недостатка влаги в крови ионы кальция и калия вымылись из мышц, и икроножные мышцы парня свело такой страшной судорогой, что он закричал, но звук вышел слабым, хриплым — связки тоже высохли.

— Кровь густеет, сердце вот-вот встанет, — быстро скомандовал хирург. — Дуняша, быстро бутыль с дистиллятом сюда! Ту, что еще не остыла! Живее! И несем его в операционную!

Девушка выбежала из кабинета к аппарату и вернулась принеся тяжелую стеклянную бутыль. Хирург подхватил со стола весы. На глазах у изумленного инквизитора он отмерил ровно девять граммов чистой соли, высыпал её в литр теплой дистиллированной воды и тщательно взболтал.

— Что вы делаете? — холодно спросил фон Штерн из-под платка. — Это же просто соль и вода. Холеру лечат опием, каломелью и касторовым маслом. Так написано в циркулярах медицинского департамента.

— Ваши циркуляры убивают по восемьдесят человек из ста, — отрезал хирург, не оборачиваясь. — Опий парализует кишечник, каломель — это ртуть, она добивает почки. Парню нужна не отрава, а чистая кровь. Но я введу ему не эту смесь, а такую же, но стерильную.

Перетянув предплечье Рыжего резиновым жгутом. Вена почти спалась, её не было видно из-за потери давления. Но делать венесекцию времени не было. Хирург действовал вслепую, на опыте: точным, выверенным движением он проколол кожу и вошел в вену иглой, присоединённой к бутылке со стерильным физраствором.

— Держи бутыль выше его головы! — крикнул он Дуняше, — Вот так, не опускай!

Теплый ноль девяти процентный раствор Гамбургера под действием силы тяжести потек по трубке прямо в кровеносную систему умирающего бандита. Литр жидкости ушел за пятнадцать минут. Хирург тут поменял вторую бутылку.

Все находившиеся в операционной, включая фон Штерна, завороженно смотрели на происходящее. Это выглядело как настоящее таинство, магия, совершаемая посреди комнаты под шипение самогонного аппарата на улице.

Через полчаса, когда в жилы парня влился уже второй литр физраствора, произошло то, что инквизитор в душе назвал бы чудом, если бы не слышал только что лекцию о шестеренках. Серые, мертвенные щеки Рыжего начали едва заметно розоветь. Судороги, терзавшие его ноги, отпустили — мышцы расслабились. Дыхание из частого и поверхностного стало глубоким и ровным. Парень открыл глаза, осмысленно посмотрел на потолок сарая и тихо прохрипел:

— Док… пить…

— Дайте ему чистой, остуженной воды из аппарата. По одной ложке каждые пять минут, — выдохнул хирург, вытирая пот со лба. Он повернулся к фон Штерну. — Ну что, граф? Каломелью Вы выписали бы ему билет прямо в могилу. А этот «механистический раствор», как Вы изволили выразиться, вернул его с того света.

Фон Штерн медленно опустил платок от лица. Он перевел взгляд с ожившего бандита на кипящий медный куб, а затем — на хирурга. В глазах инквизитора больше не было религиозного гнева. Там появилось нечто куда более опасное — холодный расчет и понимание того, какая колоссальная, почти божественная сила сейчас находится в руках этого странного человека.

— Вы дерзки, доктор, — тихо произнес фон Штерн. — И ваш язык так же остер, как ваш скальпель. Вы оправдались Писанием, и плоды ваших рук… впечатляют. Но помните: тот, кто берет на себя функции Создателя и чинит Его венец творения, несет и двойную ответственность. Если ваша «машина жизни» даст сбой — церковь спросит с вас не за испорченные часы. А за погубленную душу.

Фон Штерн не был бы высокопоставленным посланцем трибунала, если бы так просто отступил. Выйдя из душной, пахнущего брагой и болезнью дома в сырую ночную прохладу, он не почувствовал поражения. Напротив, в его холодном, расчетливом уме уже выстраивалась изящная и смертоносная шахматная партия.

Инквизитор конца девятнадцатого века — это не средневековый фанатик с факелом. Это блестящий политик, юрист и стратег, который понимает: прямое насилие порождает мучеников, а тонкая дискредитация уничтожает идеи. Он увидел силу «доктора из будущего» и понял, что если медицина попаданца победит холеру, авторитет церкви в регионе будет разрушен. Люди перестанут жертвовать на молебны и покупать святую воду — они пойдут к «колдуну с медным кубом». А вот потери доходов ему точно не простят.

Фон Штерн понимал, что не может просто арестовать врача на глазах у вооруженных бандитов Козыря, да и толпа, узнав об аресте доктора, который спас город от холеры, просто, разорвет инквизитора на части. Поэтому он решил действовать тоньше. И у него созрел такой многоходовой план.

Первым пунктом он намеревался объявить карантин под эгидой церкви. Фон Штерн решил подтянуть к району верные ему отряды жандармов и церковной гвардии. Он объявит амбулаторию и прилегающие улицы «зоной священного очищения». Вход и выход будут закрыты. Официальная версия будет такова. Вновь вспыхнула холера. Так как, в этом месте долгое время был холерный барак, это никого не удивит. Сам лекарь и его амбулатория находится под защитой трибунала, дабы зараза не разнеслась дальше. Но на самом деле он изолирует хирурга, не давая ему масштабировать производство раствора Гамбургера и лечить больных.

Вторым пунктом будет «перехват чуда». В городе пустят слух, что Рыжий выжил не благодаря соли и воде, а потому что фон Штерн лично совершил над ним молитву изгнания холерного беса, а доктор лишь выполнял функции безвольного инструмента. А это значит, что все больные могут обращаться для исцеления снова к магам и церкви! За плату, разумеется.

Третьим пунктом будет идеологическая диверсия. Под названием «Вода, крадущая покаяние». Фон Штерн нанесет удар по главному ресурсу врача — доверию простых людей. На утренней проповеди в городском соборе его доверенные священники начинают внушать пастве страшную мысль:

—Этот лекарь-чернокнижник усыпляет бдительность вашей плоти! Холера — это кара за грехи города. Тот, кто пьет его соленую воду, заглушает голос совести. Вы засыпаете без боли, но просыпаетесь ли вы для вечной жизни? Его аппарат — это машина дьявола, которая заставляет умирающего забыть о исповеди и причастии перед смертью! Он спасает гнилое тело, обрекая душу на адское пламя!

Для неграмотных горожан конца девятнадцатого века это будет мощнейший аргумент. Люди начнут панически бояться капельниц, видя в каучуковых трубках «змеиные хвосты сатаны», которыми он увлекает их гореть в вечную Геенну Огненную!

Четвертым пунктом будет бюрократическая удавка или уничтожение через использование закона и власти. Инквизитор планировал задействовать светские медицинские ведомства, которые всегда ненавидят выскочек и новаторов.