Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Грот. 19 августа 1943 года. 20:00

Липкий холод продирался сквозь шерсть бекеши и прилипал к спине, где пот от марш-броска обратно в грот остыл и превратился в ледяную корку. Два часа назад они на трофейных снегоходах ворвались в грот, волоча на буксире третью, поврежденную машину. Два с половиной часа назад Ковалева развернула полевой госпиталь на ледяном полу, разложила инструменты, вскрыла последний пакет с сульфидином.

Теперь Соколов лежал на самодельных носилках, укрытый двумя маскхалатами и трофейным немецким одеялом. Ковалева закончила операцию сорок минут назад: извлекла пулю, обработала рану, наложила швы шелковой нитью. Обезболивающее сделало свое дело — радист спал тяжелым сном. Пульс нитевидный, но ровный. Кровь больше не шла.

Петров сидел на свернутой палатке, расстелив вощеную карту на ровном ледяном выступе. Свет примуса отбрасывал пляшущие тени на синие своды — единственный островок желтого в подземном царстве синевы. Йодоформ резал ноздри, перебивая сладковатый дух горелой солярки с одежды Волкова и Иванова. И под всем этим — медный привкус крови, все еще висящий в воздухе после двух часов работы Ковалевой.

В углу грота, у самого входа, громоздились трофеи. Иванов стащил их в одну кучу, чтобы разобрать позже.

Перед Петровым лежал раскрытый блокнот Соколова. На странице, промокшей от талого снега, столбиком стояли цифры: два азимута, время, оценка силы сигнала. Первый пеленг — 08:30. Второй — 14:00. Радист успел записать их до того, как пуля разорвала ему ногу. Азимуты, выведенные химическим карандашом, расплывались от влаги, но читались: 275 и 312 градусов. Примерная дистанция по силе — десять и восемь километров. Рядом с блокнотом лежали трофейные карты. Иванов вытащил их из командирского планшета убитого обер-ефрейтора. Немецкие, детальные, с пометками на полях. Петров бегло просмотрел их перед тем, как начать расчеты: квадраты их района были размечены, но сам грот не обозначен. Противник знал о них в общем, но не в деталях. Хотя бы это неплохо.

— Буран… — Голос Соколова был не громче шелеста бумаги. Хриплый, на грани срыва. Голос человека, прошедшего через полевую хирургию под обезболивающим.

Петров поднял взгляд, почувствовал, как хрустнули позвонки в шее от долгой неподвижности.

Радист лежал на разложенных маскхалатах, лицо под шапкой и маской землисто-серое. Ковалева сидела рядом, ее пальцы в тонких хирургических перчатках сжимали его запястье. Второй рукой она проверяла повязку на правой голени — не кровоточит ли. Глубокая рваная рана, разорвавшая мышцы, но, по счастью, не задевшая кость. Ковалева сшила ее шелковыми нитями, обработала сульфидином. Белый бинт ниже колена уже пропитался алым — кричаще яркое пятно на фоне всеобщей монохромности.

— Говори, Вихрь. — Петров отложил карандаш «Полиграф». Колпачок из гильзы лежал рядом.

Соколов зажмурился. Дыхание поверхностное, со свистом на вдохе — побочное действие обезболивающего.

— Пеленг… третий… двадцать… ноль-ноль… — Он диктовал шепотом. Губы синие, обветренные.

— Азимут… 43 градуса. Дистанция… пять… пять километров. Сила… максимум. Стационарный… источник. Мощный.

Голос оборвался. Соколов закашлялся — короткими, хриплыми спазмами, от которых тело дергалось на маскхалатах. Ковалева прижала его плечи, не давая сместить повязку.

Петров записывал. Карандаш 2Т скрипел по вощеной бумаге. 20:00. Азимут 43. Дистанция около 5 километров. Сигнал максимальной мощности. Он не переспрашивал.

Ковалева, не отрывая взгляда от лица Соколова, кивнула: пульс нитевидный, но есть, сознание держится на грани. Уголки ее глаз, не защищенные очками, стянуло в мелкую сетку морщин — два часа у операционного стола из маскхалатов давали о себе знать.

— Все.

Она достала из сумки шприц-тюбик с обезболивающим, продезинфицировала спиртом участок кожи на плече. Игла вошла мягко.

— Доза половинная, чтобы не убить дыхание.

Соколов выдохнул. Напряжение спало с лица, черты расплылись. Только пар от дыхания, слабый и прерывистый, свидетельствовал, что он еще жив.

Петров кивнул. Взял офицерскую линейку — стальную, с миллиметровыми делениями, отогретую в рукавице. Металл все равно отдавал холодом сквозь шерсть. Он развернул карту 1:100 000 шире, прижал края планшетом. От условной точки грота он отложил первый азимут из блокнота Соколова — 275 градусов. Линейка легла с тихим шелестом. Петров провел линию тонким, едва заметным штрихом. Длинную, уходящую на северо-запад, через квадраты с отметками глубин и обозначениями ледниковых трещин. Вторая линия — 312 градусов — шла почти параллельно, но со смещением в тридцать семь градусов, расходясь веером. Две черточки на огромном белом пространстве карты.

Петров открыл свой вощеный блокнот, нашел страницу с выпиской из сводки Гидрографии Северного флота, сделанной еще в Мурманске. Квадрат 17-Б. Магнитное склонение: минус 12 градусов. Поправка на годовой дрейф: +0,5. Итого: минус 11,5 градуса.

Он взял транспортир. Аккуратно, чтобы не порвать бумагу, повернул линейку на одиннадцать с половиной градусов против часовой стрелки для каждой линии. Поправка съедала почти целый градус. На дистанции в десять километров — это смещение почти на двести метров. На карте масштаба 1:100 000 — два миллиметра. Он сдвинул линейку, провел новые линии — тонкие, пунктирные, рядом со старыми. Реальность скорректирована.

Третий вектор. Тот, что только что продиктовал Соколов. 43 градуса.

Петров совместил ноль линейки с точкой. Заледеневший палец в варежке скользнул по делениям. Он нашел сорок три. Минус одиннадцать с половиной. Получилось тридцать один с половиной. Он провел линию. Короткую, уверенную, в сторону восточного склона ледникового купола, отмеченного изогипсами[8] с шагом в двадцать метров.

Три черных луча сошлись не в точке. Они образовали небольшой треугольник со сторонами примерно в сантиметр. На карте это означало район размером километр на полтора. Но пеленг — не точный луч, а сектор. Ширина сектора зависит от качества приема, рельефа, помех.

Петров взял циркуль. Раздвинул ножки на пять миллиметров — погрешность в пятьсот метров на местности по каждому вектору. Поставил иглу на пересечение линий, провел первую дугу. Переставил на другую точку пересечения — вторую. Третью. На карте появилось ромбовидное пятно. Вытянутое с северо-запада на юго-восток. Длина — около трех километров. Ширина — полтора. Все пятно лежало на восточном склоне купола, от отметки 120 метров до 220 метров над уровнем моря по изогипсам. В пяти километрах от условной береговой черты, обозначенной пунктиром льда.

«Нордлихт».

Петров обвел пятно карандашом. Сначала легким контуром. Потом — жирнее. В третий раз — надавил, чтобы линия врезалась в бумагу. В четвертый — прошелся по краю, сделав границу черной, рельефной. Он поставил в центре пятна крестик. Рядом вывел печатными буквами: «ЦЕЛЬ».

Он откинулся, почувствовал, как заныла спина от долгого сидения в одной позе. Даже сквозь ватник и бекешу ледяной выступ пещеры вытягивал тепло из тела. Он моргнул несколько раз, смотря в тень за кругом света от примуса, давая глазам отдохнуть от мелкой сетки координат.

Иванов, закончив разбор трофеев, сидел у входа, проверяя трофейные магазины к МР-40. Выщелкивал патроны, осматривал, заряжал обратно. Волков шел наружу, замести последние полозья лыжей. Сверху уже намело — к утру и следа не останется.

В углу грота хрустнуло. Тихий, сухой звук, как будто ломался сахар. Петров повернул голову. Пленный. Ефрейтор Ганс Фрич. Он лежал на боку, завернутый в серое немецкое одеяло, прислоненный к ледяной стене. Их собственное одеяло, выданное в Мурманске, ушло Соколову. Глаза открыты, смотрели в пустоту на синюю стену пещеры. Взгляд стеклянный, без фокуса. Рот приоткрыт. Язык серый, обложенный. Пар от дыхания больше не поднимался.

Ковалева, закончив упаковку медикаментов, подошла к телу, присела на корточки. Приложила пальцы к сонной артерии, потом к запястью. Поднесла к губам осколок зеркальца из своей аптечки — не запотело. Кивнула Петрову.

Тело замерло в неудобной позе. Смерть пришла тихо, пока все разбирали трофеи, считали градусы и лечили раненого. От шока, потери крови, переохлаждения. Просто выключилась система.

Петров на секунду задержал взгляд. Три часа назад этот человек мог говорить. Мог дать еще какие-то данные. Теперь — нет. Актив превратился в груз. Мертвый груз, который надо будет либо закопать в лед, либо оставить. Лишний вес.

— Медведь, — позвал Петров негромко. — Потом займешься.

Иванов кивнул, не отрываясь от магазинов.

Петров вернулся к карте. Достал из планшета кальку — полупрозрачную, вощеную. Наложил на квадрат, закрепил углы скотчем из аптечки. Взял карандаш.

Теперь — тактика.

Внутренний голос зазвучал ровно, перебирая факты: местность, ледниковый купол, восточный склон. Высота от 120 до 220 метров. Крутизна по изогипсам — умеренная, 15–20 градусов. Подход с запада — открытая ледниковая равнина. Ветер преимущественно западный, значит, в спину. Наст, возможен звук. Прямая видимость с высот. Риск обнаружения — высокий.

Подход с юга — крутой склон, обрыв в районе 140 метров. Исключается.

Подход с востока — со стороны моря. Береговая черта в пяти километрах. Между берегом и склоном — полоса торосов шириной от полукилометра до двух. Проходимо, но медленно. Шум ломающегося льда.

Подход с севера — по старому паку вдоль подножия купола. Расстояние увеличивается на два километра. Но есть полоса тени от самого купола, возможны нагромождения старых торосов для укрытия. Ветер будет дуть в бок, не будет сносить звук прямо на объект. Оптимально.

Он провел на кальке ломаную линию от их грота к северной границе квадрата. Не прямой маршрут, а зигзаг: обойти открытую равнину, пройти по старому паку, использовать гряду торосов как ориентир и укрытие. Измерил расстояние линейкой, с учетом масштаба — сантиметр на карте равен километру на местности.

Шестнадцать тысяч триста метров по снегу и льду.

На лыжах, таща волокушу с раненым, со скоростью два, максимум три километра в час — это пять с половиной часов чистого хода. Плюс остановки, плюс маскировка, плюс разведка передового рубежа. Восемь часов. Целые сутки марша в условиях полярного дня, когда противник активен.

На снегоходе с волокушей при условии движения по торосистому льду на низкой передаче — шесть-семь километров в час. Плюс время на маскировку звука при подходе. Плюс оставление техники в укрытии и пеший выход на исходный рубеж. Четыре-пять часов.

Он посмотрел на часы. 20:48. Значит, выход в 23:30. Прибытие в район в 03:30–04:30. На рассвете. Риск.

Но альтернативы не было. Ждать ночи — значит, потерять еще сутки. Соколов этих суток может не пережить. А противник за сутки может обнаружить потерянный патруль, усилить охрану, сменить дислокацию.

Решение. Оставить раненого в гроте. И не одного…

Из разлома, ведущего наружу, донеслись звуки. Шаги, приглушенные снегом, скрип полозьев. Вернулся Волков. Он протиснулся в грот, стряхивая снег с маскхалата. На маске — ледяная корка от дыхания. Рукавицы обледенели, но пальцы шевелил — не приморозил.

— Готово, — доложил он Петрову, подходя ближе. — Снегоходы в разломе, в ста метрах на север. Замаскированы брезентом, сверху накидал снег. След от полозьев заметен — к утру ветер сделает свое дело.

— Топливо слили?

— Два исправных заправлены под завязку. С третьего сняли бензонасос и свечи — пригодятся. Остатки в канистры, двадцать литров. В грот затащил, у входа, под надувом.

Петров кивнул.

Волков прошел в глубь грота, увидел груду трофейного оружия у стены, негромко присвистнул:

— Богато. Медведь, все перебрал?

— Почти, — отозвался Иванов, не поднимая головы. — Магазины к МР-40 полные, патроны свежие. Маузеры в масле, будто только со склада. Оптика целая, прицел ZF-41, сетка не сбита. Может пригодиться Снегу.

Ковалева, услышав свой позывной, подняла голову от сумки с медикаментами:

— Посмотрю потом. Если есть переходник под наш лафет — можно использовать как запасной.

— Нет переходника. — Иванов покачал головой. — Но как трофей сдать можно.

Петров обвел взглядом грот. Соколов на носилках, дыхание ровное, но слишком тихое. Ковалева у стены, сортирует медикаменты, готовит запас для марша. Иванов с трофейными магазинами. Волков только что вернулся, отогревает руки у примуса. И тело в углу, накрытое одеялом.

Он повернулся к развернутой карте. Развернул именно на том листе, где было ромбовидное пятно. Его палец в варежке лег на жирный крест в центре. Он почувствовал через шерсть шероховатость бумаги, углубление, оставленное карандашом.

Волков, отогрев руки, подошел ближе, глянул через плечо:

— Здесь?

— Здесь.
По карте — километров пятнадцать.

— Шестнадцать триста. С учетом обхода.

Волков кивнул. Вопросов не задавал.

Петров посмотрел на часы. 21:17. Прошло около часа.

Он собрал карандаши, линейку, транспортир, циркуль. Каждый предмет на свое место. Вложил «Полиграф» во внутренний карман, почувствовал холод колпачка-гильзы о грудь.

Все замерли, глядя на него. Ждали не слова, а знака.

Петров поставил жирный крест на карте и произнес:

— Цель здесь. Выходим через три часа.