Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Грот. 19 августа 1943 года. 10:00

Казалось, слово еще звучало в пространстве грота.

— Нас сдали свои.

Петров не шевелился. Его лицо, скрытое тенью капюшона и намордника, было непроницаемо. Только глаза — две узкие щели между обледеневшими ресницами — переместились с Соколова на карту, с карты в пустоту, с пустоты — снова на Соколова.

Тишина длилась пять секунд. Десять. Пятнадцать.

Волков у входа перестал качать стволом ППШ. Иванов замер с полузастегнутым подсумком. Ковалева, обрабатывавшая рану пленного, подняла голову, не закончив движения, — бинт повис в воздухе белой, неподвижной полосой.

Только пленный ничего не слышал. Ганс Фрич лежал на боку, завернутый в трофейное одеяло, лицом к ледяной стене. Его дыхание было хриплым, прерывистым — организм боролся за жизнь, не зная, что исход уже предрешен.

Петров заговорил. Голос — ровный, без интонаций, как зачитывание приговора.

— Время сеансов связи с базой?

Соколов ответил мгновенно, будто только этого и ждал:

— 08:30 и 20:00. Утренний прошел. До вечернего — пять часов двадцать три минуты.

— Содержание перехватов за последние сутки?

— Три радиограммы. Все с одного передатчика. Радиопочерк идентифицирован. Оператор нервничает, торопится, сдваивает седьмую цифру в пятой группе. Я такого почерка не встречал, но если сверить с образцами подписей офицеров штаба СФ…

— Сверишь потом. — Петров оборвал его мягко, но не допуская возражений. — Сейчас — выводы.

Соколов сглотнул. Кадык дернулся под обледеневшей тканью маски.

— Нас сдали до высадки. Точка «Альфа», время, маршрут. Встречный патруль в торосах — не случайность. Они знали, где нас искать. Знали, сколько нас. Знали, что мы идем без тяжелого вооружения.

Пауза.

— И они знают, что мы еще живы. Потому что пленный молчит уже шесть часов.

Все взгляды обратились к немцу. Фрич лежал неподвижно, только пальцы, скрученные за спиной сыромятным ремнем, слабо подрагивали.

Ковалева закончила перевязку, затянула узел. Ее голос — такой же ровный, как у Петрова:

— Состояние стабильно тяжелое. Кровопотеря большая, но шок миновал. Если сменять повязку каждые четыре часа и вводить обезболивающее, протянет еще сутки. Может, двое.

— Доклад принят.

Петров отвернулся от раненого. Посмотрел на карту, разложенную на плоском ледяном выступе. Квадрат 17-Б-4. Восточный склон ледникового купола. Крест, обведенный жирным кружком.

— Они знают, что мы здесь. Значит, у нас нет времени на долгую подготовку.

Он поднял голову, обвел взглядом группу. Каждого — по очереди. Волков, Иванов, Ковалева, Соколов.

— Мы сегодня проводим разведку и при благополучных данных атакуем. До вечернего сеанса связи.

Иванов перестал возиться с подсумком. Волков опустил ствол ППШ, уперев приклад в лед у ноги. Ковалева аккуратно сложила использованный бинт, убрала в отдельный карман сумки — следов не оставлять.

Соколов молчал, но его пальцы уже привычно оглаживали телеграфный ключ.

— Состав группы, — продолжил Петров. — Идем все пятеро.

Он увидел вопросительный взгляд Ковалевой и ответил, не дожидаясь:

— Нам нужен снайпер. Нам нужен радист для пеленгации цели на местности. Пленный остается один. Связан, без оружия, без связи, без возможности передвижения. Ледяной грот — естественная тюрьма. При температуре –15 без активного движения человек без специальной экипировки живет шесть — восемь часов. У него есть одеяло. Этого хватит.

Ковалева кивнула. Вопросов больше не было.

— Время на подготовку — сорок минут. Проверить оружие, боезапас, средства связи, инженерное имущество. В 15:30 выходим.

Петров снял рукавицу, достал из внутреннего кармана карандаш в колпачке из стреляной гильзы. Развернул карту на ледяном выступе. Его палец, голый, обветренный, с обломанным ногтем, лег на точку их текущего местоположения.

— Маршрут. От грота идем на северо-восток, вдоль подножия старого пака. Обходим открытую равнину, используем гряду торосов как укрытие. Дистанция до цели — шестнадцать километров. Темп — средний, без рывков. В 19:00 — привал, десять минут. В 20:00 — выход на исходный рубеж наблюдения. — Он провел линию. Тонкую, уверенную. — Вихрь — с нами. На исходном рубеже разворачиваешь «Север-бис», проводишь окончательную пеленгацию цели. Уточняешь координаты. Без этого атака вслепую — гарантированные потери.

Соколов кивнул. Его лицо под маской было сосредоточенным, без тени страха. Только желваки ходили под скулами.

— Медведь — инженерное обеспечение. На подходе к объекту возможны минные поля. Твоя задача — разведка и разминирование проходов.

Иванов молча кивнул. Его массивные пальцы уже проверяли крепление подсумка с тротиловыми шашками.

— Тундра — головной дозор. Твое чутье — наш главный прибор ночного видения.

Волков чуть приподнял подбородок. Принято.

— Снег — замыкающая. Контроль тыла. В бою — работаешь по приоритетным целям. Пулеметчики, офицеры, водители.

Ковалева поправила винтовку за плечом. Движение было коротким, почти неуловимым, но Петров заметил, как ее пальцы скользнули по прицелу ПУ — проверили юстировку.

— Вопросы?

Вопросов не было.

— Выполнять.

Грот ожил.

Иванов первым сдвинулся с места. Его массивная фигура бесшумно переместилась к своему рюкзаку, прижатому к ледяной стене у входа. Он расстегнул клапан, достал плоский брезентовый подсумок, разложил его на снегу.

Восемь тротиловых шашек по двести граммов. Десять капсюлей-детонаторов номер восемь в металлическом пенале. Пять метров бикфордова шнура — белого, заизолированного от влаги. Две зажигательные трубки. И три магнитные мины МПМ — тяжелые, литые, с резиновыми присосками для крепления к броне.

Он проверил каждую шашку. Не на глаз — пальцами. Обжал со всех сторон, прощупывая трещины, сколы, следы отпотевания. Тротил на морозе становится хрупок. Одна неосторожная детонация — и группа лишится не только инженера, но и половины бойцов.

Иванов вернулся к шашкам. Отобрал две, по четыреста граммов каждая. Достал нож, аккуратно срезал тонкий слой взрывчатки с торца — оголил шашку для надежного крепления капсюля. Работал медленно, без суеты. Руки в толстых рукавицах двигались с ювелирной точностью.

Волков сидел вполоборота к выходу, положив ППШ на колени. Он снял магазин. Выщелкнул патроны на ладонь, один за другим. Проверил каждый: нет ли вмятин на гильзе, не завальцован ли край, не подсела ли пуля. Снарядил магазин — патрон под патрон, с нажимом, до щелчка фиксатора.

Примкнул магазин. Дернул затвор — патрон вошел в патронник. Спустил курок вхолостую — боек щелкнул сухо, четко. Поставил на предохранитель. Потом достал нож. НР-40, черненый, с деревянной рукоятью. Провел пальцем вдоль лезвия — не зазубрилось ли за последние сутки. Лезвие было чистым, острым, готовым решить чью-нибудь судьбу тихо и без лишнего шума. Он посмотрел на свою лыжную палку, прислоненную к стене. Металлическое кольцо, предохраняющее от провала в снег, было погнуто после вчерашнего перехода. Волков взял плоскогубцы из ремонтного набора, аккуратно выправил геометрию. Не идеально, но функционально.

Ковалева отошла в дальний угол грота, туда, где ледяная стена давала естественный свет — синий, холодный, идеальный для тонкой работы. Она сняла винтовку с плеча, положила на расстеленный маскировочный халат.

Мосина образца 1891/30. Снайперская. Прицел ПУ — компактный, с четырехкратным увеличением, без лишнего блеска.

Она не проверяла оружие. Она разговаривала с ним. Сначала — ствол. Она протерла его изнутри ветошью, намотанной на шомпол. Ткань вышла чистой — ни нагара, ни влаги. Мороз консервировал металл, делал его хрупким, но чистым.

Потом — затвор. Она вынула его одним отработанным движением, разобрала на составные части: стебель, боевая личинка, выбрасыватель, курок. Каждую деталь осмотрела отдельно. На выбрасывателе — микроскопический заусенец, незаметный глазу, но ощутимый подушечкой пальца. Она достала мелкозернистый брусок из сумки, тремя осторожными движениями сняла заусенец. Сдула металлическую пыль. Собрала затвор. Смазала тонким слоем морозостойкой смазки — не густо, чтобы не застывала, но достаточно, чтобы металл не схватывался на морозе.

Прицел. Она протерла линзы замшей — сначала объектив, потом окуляр. Проверила крепление. Сделала три пробных вдоха-выдоха, поймала мушку в прорези целика. Идеально.

Соколов не проверял радиостанцию. Он знал ее состояние с точностью до десятой доли вольта. Он сидел, прижавшись спиной к ледяной стене, и слушал эфир. Не в поиске — в режиме дежурства. «Север-бис» работала на прием, стрелка амперметра чуть подрагивала в такт проходящим через лампы импульсам.

Батареи — три комплекта под одеждой на шерстяном ремне. Один — в работе. Два — запас. Этого хватит на восемь часов непрерывной передачи или на двадцать часов дежурного приема. Он проверил антенну. Волков натянул проволочную нить под потолком грота, закрепил на ледяных выступах. На марше он понесет направленную антенну-луч — легкую, компактную, с дальностью до тридцати километров в условиях открытой местности.

Шифровальный блокнот — во внутреннем кармане, под фуфайкой, у самого тела. Бумага теплая, эластичная, не ломается на сгибах. Химический карандаш — в специальном гнезде на ремне. Он закрыл глаза. В наушнике шипела статика. Голос пустоты.

Петров закончил с картой, сложил ее в планшет. Достал свой ППШ. Он не разбирал оружие — оно было в порядке. Просто проверил магазин, дослал патрон, поставил на предохранитель. Повесил на плечо.

Потом подошел к пленному. Фрич лежал, не меняя позы. Его дыхание стало ровнее — организм приспособился к боли, вошел в режим экономии ресурсов. Глаза закрыты. Ресницы, светлые, почти белые, слипались от испарины.

Петров опустился на корточки. Проверил путы — сыромятный ремень врезался в запястья, но кровообращение не нарушено. Ноги связаны в щиколотках, узел двойной, контрольный. Он достал из кармана плитку гвардейского шоколада, разломил пополам. Положил одну половину у самого лица пленного, на край одеяла.

— Это не милосердие, — сказал он тихо, так чтобы слышал только Фрич. — Это соглашение. Если выживешь — дашь показания в штабе. Если нет — калории достанутся чайкам.

Немец не открыл глаз. Но пальцы, скрученные за спиной, чуть заметно дернулись. Он слышал.

Петров поднялся.

— Готовность — пять минут.

В 15:31 группа «Буран» покинула грот.

Первым шел Волков. Его лыжи скользили почти беззвучно, палки вонзались в снег под идеальным углом, не оставляя лишних следов. За ним, в десяти метрах, — Петров. Потом Соколов, с радиостанцией за спиной и антенной-катушкой на поясе. Потом Ковалева, винтовка за плечом, голова повернута на двести семьдесят градусов, контролирующая тыл. Замыкающим в группе был Иванов. Его ДП-27 лежал на сгибе локтя, готовый к бою за три секунды.

Грот остался позади. Синий свет схлопнулся в точку, потом исчез совсем. Впереди было только белое плато, уходящее в бесконечность.

Прошел час движения, плато оставалось таким же белым и пустым.

Волков неожиданно поднял руку.

Цепочка замерла. Пять фигур в белых маскхалатах растворились в снежной пелене, припали ко льду, слились с рельефом. Только стволы оружия, прикрытые белой изолентой и бинтами, выдавали присутствие человека.

Пять с половиной километров от грота. Треть пути до цели.

Волков лежал впереди всех, вдавленный в неглубокую ложбину. Он сдвинул очки-консервы на лоб, прищурился, осматривая горизонт. Пальцы правой руки, оголенные под рукавицей, прижаты к замерзшей земле.

Семь секунд. Десять. Пятнадцать.

— Гул, — сказал он одними губами. — Механический. Низкие обороты.

Пауза. Пальцы сильнее вдавились в лед, ловя вибрацию костяшками, суставами, ногтями.

— Три источника. Идут клином.

Петров по-пластунски передвинулся ближе к Волкову: локти, бедра, носки — полный контакт с поверхностью. Остановился в полуметре, развернул карту, прижал ее ко льду предплечьем. Затем обернулся к группе. Жест — короткий, рубленый: «Рассредоточиться. Залечь. Без команды не стрелять».

Иванов ушел вправо к нагромождению торосов. Его массивная фигура двигалась бесшумно, ДП-27 лежал на сгибе локтя, сошки сложены. Он нашел естественное углубление между двумя ледяными глыбами, вдавился в снег, развернул пулемет веером на северо-восток.

Ковалева исчезла. Только винтовка мелькнула темной полосой — и через пять секунд даже опытный глаз не нашел бы ее среди хаоса торосов и снежных надувов.

Соколов отполз назад, прижимая обеими руками рацию к груди. Нашел ледяной надув метровой высоты, вжался в него спиной, пристроил «Север-бис» на коленях. Антенну не поднимал — только подключил наушник, оголил ухо, сдвинув шапку. Эфир молчал.

Волков остался в ложбине. Петров — справа от него, за небольшим холмом.

— Лежим, — произнес он одними губами. — Не дышим. Пропускаем.

Тени проступили из метели не сразу.

Сначала — дрожание воздуха. Морозная дымка над работающими двигателями, едва заметное марево в пятистах метрах. Потом — изменение звука: ровный гул разорвался на три отдельных голоса, каждый со своим тоном. Басовитый, урчащий — у мотоцикла. Более высокий, с присвистом — у аэросаней. И низкий, ровный — у командирской машины.

И только потом появились силуэты.

Первый — мотоцикл с лыжей и гусеницей. BMW R75. Машина шла ровно, уверенно, водитель вел ее сидя вполоборота, осматривая местность слева. Пассажир, развернутый спиной вперед, держал руки на сошках MG-42. Ствол смотрел назад и вправо — они прочесывали сектора.

Второй и третий — аэросанные платформы. Обтянутые грязно-белым брезентом, с короткими гусеницами, утопленными в корпус. На каждой по два человека: водитель и пулеметчик. Пулеметчики не прятались за брезентом — они сидели открыто, поверх бортов, готовые открыть огонь за секунду.

Дистанция — двести пятьдесят метров. Петров считал про себя. Двести. Сто восемьдесят. Сто пятьдесят.

— Проходят, — одними губами выдохнул Волков.

Сто десять.

Головной мотоцикл поравнялся с одиноким торосом, торчащим из снега, как сломанный зуб. Волков видел лицо водителя лет двадцати пяти, с тонкой полоской светлых усов под очками-консервами. Водитель щурился, всматриваясь в метель. Его голова поворачивалась медленно, методично — десять градусов влево, пауза, десять градусов вправо.

Еще тридцать метров. Двадцать.

Второй снегоход, шедший левее, резко сбавил ход. Водитель поднял руку. Сигнал остановки. Пассажир спрыгнул в снег, не дожидаясь полной остановки, приземлился на обе ноги, присел, всматриваясь в то, что привлекло внимание командира.

— Следы, — выдохнул Волков.

Металлическая окантовка лыжи. Тонкая черная полоска на белом, едва заметная даже с пяти метров. Они прошли здесь десять минут назад — Волков вел группу, выбирая путь между торосами, экономя силы, обходя открытые участки местности. След еще не успел заиндеветь. Ветер не замел — только припорошил тончайшей ледяной пылью, сквозь которую проступал четкий рисунок «елочки».

Немец опустился на корточки, провел пальцем по краю следа. Поднес руку к лицу, стряхнул пыль. Оглянулся на водителя — кинул короткий, быстрый взгляд.

Водитель уже снял автомат с предохранителя. Немец поднял голову. Его взгляд скользнул по ложбине, по неровному снежному надуву, по едва заметным теням, которые не были тенями. Их глаза встретились.

Немец закричал. Коротко, резко, каркающе. Одна рука взметнулась вверх, указывая прямо на ложбину. Вторая рванула автомат с плеча, передернула затвор еще на взмахе.

— Контакт! — заорал Волков.

Первая очередь ударила в бруствер ложбины в двадцати сантиметрах от его головы. Пули взбили фонтанчики ледяной крошки, выбили искры из камня под тонким слоем наста, взрезали мерзлую землю. Острая льдинка, вырванная из бруствера, полоснула Волкова по щеке — тонкая, жгучая боль, кровь смешалась с потом и тут же застыла на ветру.

— Машины не жечь. Бить по людям.

Головной мотоцикл разворачивался. Водитель работал рулем и газом синхронно, одним движением — гусеница взрыла снег, машина развернулась на месте, подставляя борт, но не теряя скорости. Пассажир вскинул MG-42 к плечу, упер приклад в ключицу, дал длинную, хлесткую очередь вдоль ложбины.

Пули взбили снег в пяти метрах от Петрова, веером уходя вправо. Трассеры прошили воздух — три красные нити, уходящие в белое никуда. Петров вскинул ППШ. Дистанция — шестьдесят метров. Скорость — сорок километров в час. Ветер — слева направо, шесть метров в секунду. Упреждение — три корпуса. Он целился не в капот и не в двигатель. В человека.

Короткая очередь — четыре выстрела. Первая пуля ушла в молоко. Вторая ударила в крыло, высекла искру. Третья и четвертая вошли в водителя: одна в плечо, вторая в основание шеи.

Водитель дернулся, выпустил руль, завалился на бок. Мотоцикл вильнул, потерял управление, зарылся носом в сугроб и замер в десяти метрах от ложбины. Двигатель работал. Гусеница вращалась вхолостую, зарываясь глубже в снег.

Пулеметчик на заднем сиденье развернул ствол в сторону Петрова, поймал его в сектор, нажал на спуск.

— Смена! — крикнул Петров, перекатываясь за ледяной надув.

Очередь вспорола снег там, где он только что лежал. Пули взбили фонтанчики, выбили крошку из надува, рикошетом ушли в небо.

Волков поймал пулеметчика в прицел. Дистанция — пятьдесят метров. Ветер — слева направо, шесть метров. Упреждение — полкорпуса. Он выдохнул, поймал ритм качания ствола. Очередь — три выстрела. Первая пуля ударила в борт мотоцикла. Вторая — в плечо пулеметчика. Третья — в голову, под срез каски. Пулеметчик дернулся, выронил оружие, сполз с сиденья на снег, перевалился через борт и замер, уткнувшись лицом в наст.

Мотоцикл стоял, уткнувшись в сугроб. Работающий двигатель ровно гудел на холостых оборотах. Гусеница вращалась, зарываясь все глубже.

Иванов уже перевел ствол на второй снегоход. Второй снегоход заходил с фланга. Водитель вел машину умело: не по прямой, а рваными рывками, используя складки местности, не подставляясь под огонь. Короткий газ — пауза — резкий поворот. Пулеметчик из-под брезента бил длинными очередями, не целясь, веером, заставляя противника вжиматься в снег. Пули цокали по льду, выбивая крошку, взрывая снег в десяти метрах от Иванова. Одна ударила в ледяную глыбу слева — осколки брызнули в лицо, холодные, острые. Иванов не стрелял. Он ждал.

Дистанция сокращалась. Сто метров. Восемьдесят. Семьдесят. Пулеметчик перестал бить веером. Он поймал сектор, где залег Иванов, и дал длинную, прицельную очередь. Пули легли в двадцати сантиметрах от сошек ДП-27. Иванов вжался в снег, чувствуя, как вибрирует лед под животом от ударов.

— Медведь! — крикнул Волков. — Огонь!

— Жди, — одними губами выдохнул Иванов.

Снегоход вышел на открытый участок местности. Водитель на мгновение приподнялся над рулем, оценивая дистанцию до цели, выбирая точку для разворота.

Иванов нажал на спуск. Короткая очередь — три выстрела. Первая пуля прошла над головой водителя. Вторая ударила в спинку сиденья. Третья вошла точно в поясницу. Водитель дернулся, выгнулся, выпустил руль. Снегоход потерял управление, описал короткую дугу и замер, уткнувшись в невысокий ледяной надув в двадцати метрах от позиции Иванова. Пулеметчик за брезентом рванулся к водительскому местуу. Иванов дал вторую очередь по фигуре, переваливающейся через борт. Пулеметчик сполз вниз, зацепившись рукой за брезент, повис на борту, дернулся и замер. Иванов перевел дыхание. Перезарядил диск — сорок семь патронов. Старый, горячий, почти пустой ушел в снег.

Ковалева лежала в сорока метрах от основной группы, на небольшом возвышении, которое высмотрела, когда группа залегла в ложбине. Тело само среагировало, когда Волков заорал: «Контакт!» Перекат, рывок, распластанное падение за ледяной глыбой, вмерзшей в склон. Винтовка уже в плече, приклад вдавлен в ключицу, левый глаз закрыт, правый — за оптикой прицела ПУ.

Четырехкратное увеличение. Сорок пять градусов сектора. Она видела все. Головной мотоцикл — обезврежен. Водитель и пулеметчик готовы. Машина цела. Второй снегоход — добивают. Водитель и пулеметчик убиты. Машина цела. Третий… Третий снегоход уходил вправо. Он не стоял на месте. Он вел машину широкой дугой, обходя поле боя с фланга, держа дистанцию сто пятьдесят метров, не подставляя борт. Короткий газ, пауза, резкий поворот. Пулеметчик за брезентом не стрелял — ствол поднят вертикально, рука на рукоятке. Ждет момента.

Ковалева перевела дыхание. Полувыдох, задержка. Мушка легла на смотровую щель ветрового щитка. Снегоход рванул вперед, меняя траекторию движения. Водитель вел машину резко, рваными рывками, не давая прицелиться. Пулеметчик за брезентом резко опустил ствол, поймал в сектор спины Иванова и Петрова.

Ковалева выстрелила. Одиночный, сухой, хлесткий удар винтовки Мосина прозвучал как щелчок бича. Пуля ушла в молоко — снегоход дернулся, меняя траекторию ровно в тот момент, когда она нажала на спуск. Промах… Ковалева передернула затвор. Выбросила стреляную гильзу — та упала в снег, зашипела, оплавила лед и погасла. Второй патрон в патроннике.

Второй выстрел. Попадание в борт по касательной. Искры, рикошет — пуля ушла в небо, взвизгнув на прощание. Снегоход даже не замедлился.

Третий выстрел. Пуля вошла точно в основание шеи пулеметчика — над броневоротником, под срез каски. Идеальный выстрел, двадцать пять метров, ветер, упреждение.

Пулеметчик дернулся, выронил оружие, завалился внутрь кузова, опрокинув ящик с патронами. Водитель резко крутанул руль, уводя машину из-под огня. Снегоход вильнул, пропахал борозду в снегу, выровнялся и рванул в сторону — к базе, к спасению.

Ковалева выстрелила в четвертый раз. Пуля вошла в левую гусеницу, в ведущее колесо, в натяжной механизм. Траки лопнули. Гусеничная лента соскочила с ведущего колеса, хлестнула по снегу стальной змеей, захлестнулась вокруг направляющего ролика. Снегоход клюнул носом, зарылся в сугроб и замер, дернувшись напоследок работающим двигателем. Ходовая часть была мертва. Двигатель работал. Водитель выскочил из кабины, упал в снег, перекатился, попытался отползти к торосам, ища укрытие. Волков добил его короткой очередью с тридцати метров.

Ковалева опустила винтовку. Перезарядила: вынула пустой магазин, вставила новый, дослала патрон.

Третий снегоход лежал на брюхе в тридцати метрах, уткнувшись разбитой гусеницей в лед. Двигатель работал ровно, только пар шел из выхлопной трубы. Больше не было выстрелов и немецкой речи. Только ветер. Только ровный, спокойный гул трех работающих двигателей. Только шипение пара из пробитого радиатора головного мотоцикла. Только скрип снега под ветром.

Петров поднялся, стряхивая снег с маскхалата. ППШ все еще смотрел в сторону перевернутой техники, но палец уже убрался со спускового крючка.

— Осмотр трофеев. Медведь, Тундра — техника. Живых не оставлять. Снег — контроль периметра. Вихрь…

Он обернулся. Соколов сидел в снегу, прислонившись к рюкзаку с «Север-бис». Лицо под маской было белым, как лед вокруг. Обеими руками в толстых рукавицах он сжимал левое бедро чуть выше колена. Сквозь ватную ткань брюк расползалось темное, быстро увеличивающееся пятно. Алая кровь проступала сквозь камуфляж, стекала по штанине, капала на снег тяжелыми, густыми каплями.

— Нога… — выдохнул Соколов. Голос звучал удивленно, почти по-детски. — Пуля задела…

— Снег! — Петров уже был рядом.

Ковалева подбежала, закинув винтовку за спину, разрывая тесемки санитарной сумки на бегу. Опустилась на колени рядом с Соколовым, отбросила его руки от раны.

— Не трогай. Не дави. Дай посмотреть.

Она достала нож: хирургический, с коротким широким лезвием, в кожаном чехле. Проверила лезвие большим пальцем — чистое, острое.

— Работай. — Петров уже поднялся. — Медведь! Тундра! Доклад по технике!

— Первый на ходу! — крикнул Волков из-за перевернутого мотоцикла. Он уже заглушил двигатель, осматривал ходовую. — Бак — четверть, примерно двенадцать литров. Гусеница цела, лыжа цела, рулевое в норме. Три пулевых пробоины в левом борту, разбито лобовое стекло, вмятина на крыле. Заводится, едет.

— Второй — порядок! — Иванов стоял у аэросаней, запустив руки в моторный отсек. — Двигатель работает, компрессия в норме, масло не течет. Гусеница цела, натяжение штатное. Бак наполовину — литров двадцать. Три пробоины в брезенте, не влияют на ходовые качества.

— Третий — гусеница слетела! — Волков уже ковырялся в ходовой части третьей машины, лежа на снегу. — Ведущее колесо целое, направляющие погнуты, но не критично. Траки порваны в трех местах. На буксире дойдет. Бак почти полный — литров тридцать пять.

Петров окинул взглядом поле боя. Шесть трупов в белых маскхалатах, разбросанных вокруг трех машин. Три лужи крови, уже начинающие затягиваться ледяной коркой. Россыпь гильз. Разбитая оптика, сорванный брезент, дымящийся радиатор.

— Тундра — готовь буксир. Крепи поврежденный к исправному. Трос есть? Есть. Используй немецкий, у них вон на корме бухта.

— Понял.

— Медведь — собери трофейное оружие, боеприпасы, документы с убитых. Все, что найдешь: карты, планшеты, личные вещи. В гроте разберем.

— Понял.

— Снег — закончи перевязку. Через пять минут грузим Соколова в кузов головной машины. Мягкую подстилку, закрепить ремнями, чтобы не трясло.

— Сделаю.

Петров посмотрел на часы. 17:27.

— Через десять минут выходим. Время не ждет.

Ковалева работала быстро, без лишних движений.

Нож, разрез ткани, рана обнажена. Рваная, глубокая, с ввернутыми краями. Кровь пульсировала толчками, но не фонтанировала — артерия не задета.

— Терпи, — сказала она.

Соколов кивнул. Говорить он уже не мог.

Ковалева обработала края раны йодом. Соколов дернулся, заскрипел зубами, но не издал ни звука. Она наложила давящую повязку, зафиксировала бинтом, проверила пульс на щиколотке — слабый, но есть.

— До грота дотянет. Там буду резать.

— Сколько ему можно идти? — Петров стоял рядом, контролируя периметр.

— Идти — ноль. Лежать — сколько угодно. Кровь я остановила. Пуля внутри, но если не двигать ногой, не сместится.

— Тундра! — Петров обернулся. — Готовь кузов. Максимум мягкости.

Волков уже расстилал в кузове головного мотоцикла два маскхалата, свернутый ватник, запасную бекешу из трофейного имущества.

— Ремни есть. Зафиксируем.

Иванов тащил к саням охапку оружия. Три карабина Mauser 98k. Один с оптикой — снайперский вариант, прицел ZF-41. Два пистолета-пулемета МР-40. Четыре пистолета Walther P38. Шесть гранат: три осколочные, две дымовые, одна противотанковая. Восемь полных магазинов к МР-40. Три цинка с патронами семь и девяносто два сотых миллиметра. Отдельно — планшеты. Три штуки. Два водительских, один командирский с картами, документами, личным блокнотом.

— В гроте разберем. — Петров мельком глянул на трофеи. — Грузи в сани.

Волков закончил с буксиром. Поврежденный снегоход был прицеплен к исправному стальным тросом, закрепленным за раму и буксировочную проушину.

— Дойдет, — сказал он. — Если не гнать.

Петров подошел к головному мотоциклу, обошел его кругом.

— Тундра, поведешь сам. Вихрь в кузов, Снег рядом. Я с Медведем на второй машине, поведу буксир.

Волков кивнул.

Четверо бойцов подняли Соколова за плечи и ноги, стараясь не трясти. Уложили в кузов, закрепили ремнями поперек груди и бедер. Ковалева села рядом, придерживая его голову, контролируя повязку.

— Готово.

Петров бросил последний взгляд на поле боя. Кровь на снегу, гильзы, дым. Ветер заметет это через час.

— По машинам.

Колонна из трех снегоходов взяла курс на юго-запад. Волков вел головную машину, придерживаясь своего же следа, оставленного два часа назад. Скорость — не больше пятнадцати километров в час, чтобы не трясти раненого и не порвать буксир. Рядом с ним на пассажирском сиденье разбитого мотоцикла сидел Петров. Его ППШ лежал на коленях, стволом вправо, палец на спусковой скобе. Взгляд внимательно осматривал горизонт: сектор за сектором, десять градусов, пауза, еще десять.

Во второй машине Иванов следил за буксируемой третьей. Ручка газа — ровно, без рывков. Трос натянут, но не внатяг.

В кузове головного мотоцикла на расстеленных маскхалатах, примотанный ремнями к бортам, лежал Соколов. Ковалева сидела рядом, придерживая его голову от тряски, контролируя пульс на запястье.

Снегоходы уходили в метель. Впереди в пяти с половиной километрах ждал грот, связанный немец и карта с нанесенной на ней целью..

Ветер завывал, заметая следы.