Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Грот. 19 августа 1943 года. 23:00

Тишину в гроте выдавливало шипение примуса Рекорд. Пламя колыхалось, отбрасывая на синие стены грота пляшущие тени от вещмешков и примерзшего к полу снаряжения. Ковалева гасила горелку, когда Петров, уже одетый для выхода — бекеша, поверх нее белый маскхалат, — повернулся от черного прямоугольника входа, завешанного плащ-палаткой. Он стоял неподвижно, спиной к теплу, и его дыхание было настолько редким и неглубоким, что не давало в свете фонаря даже намека на пар.

«Он уже там, — мелькнуло у нее. — Уже мысленно там, снаружи, в этой звездной пустоте».

— Время, — сказал он.

Слово было не громче шипения гаснущего примуса, но резануло тишину.

Петров опустился на колени перед брезентом, разостланным в центре грота. На нем лежало все, что сейчас имело значение: не личные вещи, а ресурсы. Смерти и жизни. Его пальцы, еще хранившие тепло от печки, первым делом нашли не оружие, а патроны. Цинковый ящик открылся с глухим щелчком. Внутри — ровные ряды. Семьдесят два на двадцать пять для ППШ. Желтые гильзы, латунные капсюли, знакомый запах пороховой обсыпки и масла. Он взял первую горсть. Вес. Пять граммов спасения. Пять граммов смерти. Он начал пересыпать их в подсумки, считая не в уме, а мышцами руки, привыкшей к этой мере. Десять горстей — магазин. Шелест металла о брезент, падение патрона на патрон — единственный звук, кроме дыхания.

Иванов сел рядом справа, его массивная тень накрыла половину разложенного. Он молча протянул руку. Петров передал два снаряженных диска к ДП-27. Старшина взял, повертел в руках, ощупал каждый патрон у края диска, проверяя посадку, потом большим пальцем в толстой верхонке надавил на пружину подавателя. Упруго, без заеданий. Кивнул. Положил диски рядом, достал из вещмешка банку с лыжной мазью, снял крышку. Мазь внутри загустела до состояния сала. Он сковырнул ногтем немного, растер между пальцами, оценивая вязкость. Достал свою пару лыж, уже стоявшую у стены, начал тонким слоем наносить мазь на скользяк, от носка к пятке. Движения были методичными, почти медитативными.

«Мозги работают на профилактику, — отметил про себя Петров. — Не на аврал, а на упреждение».

Волков не участвовал в дележе. Он сидел на ящике у нарт, разобрав до винтика свой трехметровый ледовый щуп. Протирал резьбовые соединения сухой тряпицей, смазывал их каплей оружейного масла из маленькой фляжки. Собрал, проверил на разрыв. Потом положил щуп на колени и просто сидел, уставившись в стену грота перед собой. Но взгляд его был пустым, будто смотрящим сквозь лед.

«Прокручивает маршрут, — понял Петров. — Видит каждую трещину, отмеченную на карте, каждый ориентир, каждый возможный сектор обстрела».

Ковалева встала, отходя от примуса, и холод немедленно обступил ее со спины, где не грела куртка. Подошла к своей винтовке, прислоненной к ледяному выступу. Белый матерчатый чехол был шершавым от инея, сливался со стеной. Она стянула его одним движением, свернула в тугой рулон, сунула за пазуху, под свитер и ватник. Холодная ткань обожгла кожу на животе. Винтовка без чехла стала просто предметом — темное дерево приклада, синеватый металл ствольной коробки, черный цилиндр прицела ПУ. Она взяла ее, привычным движением отстегнула крышку объектива. Стекла были чистыми. Она все равно дыхнула на окуляр, протерла его уголком маскхалата. Ритуал.

Потом достала из подсумка одну обойму, пять патронов с тяжелой остроконечной пулей. Вдавила их по одному в затворную коробку. Щелк. Щелк. Щелк. Звук был твердым, металлическим. Елена дослала затвор, почувствовала, как боевая личинка захватила патрон, как курок встал на боевой взвод. Винтовка перестала быть вещью. Она стала продолжением руки. Холодным, точным, смертоносным продолжением.

— Снег.

Голос Петрова. Она подошла. Он не смотрел на нее, смотрел на патроны, которые раскладывал в две неравные стопки.

— Десять на ствол. Еще два тут. — Он ткнул пальцем в меньшую кучку. — Больше не дам. Если дойдет до стрельбы из этого, — он кивнул на ее мосинку, — значит, мы уже не справились. И десяти хватит. Пистолет в дело для всего остального.

Она кивнула, один раз, резко.

Он говорил не о ее смерти. Он говорил о провале всей миссии. Ее роль была предельно ясна: охранять раненого и тихо исчезнуть, если все рухнет. Не оставить врагу ничего, даже тел, если получится.

Иванов закончил с мазью, отложил лыжи. Взял из стопки четыре гранаты РГ-42. Маленькие, бочкообразные, с ребристым корпусом. Он взвесил их на ладони, потом сунул две за пояс, под бекешу, чтобы не бряцали, две в боковой карман вещмешка. Поднял взгляд. Его глаза, карие, узкие, встретились с ее глазами. Ни слова. Ни намека на эмоцию. Простой тактический вопрос: готова? Выдержишь?

Она чуть отвела подбородок в сторону — готова. Выдержу.

Он тут же, не меняя выражения, отвернулся, занялся проверкой огнепроводного шнура, сматывая его в аккуратную бухту.

Он закончил предварительный расклад. Теперь — арифметика. Безжалостная, простая, как таблица стрельбы. Ударная группа: три человека. Им предстоит скрытный марш, затем, вероятно, штурм укрепленного объекта с гарнизоном. Группа прикрытия: два человека, один — груз, неходячий. Их задача — абсолютная тишина, пассивная оборона, выживание. Следовательно, цифры. Восемьдесят процентов патронов калибра семьдесят два на двадцать пять. Девяносто процентов патронов семьдесят два на пятьдесят четыре. Сто процентов гранат. Сто процентов тротила. Семьдесят процентов сухого спирта для готовки. Оставшимся — два магазина к ППС, двенадцать винтовочных патронов, одна ракетница с двумя зарядами, примус с минимальным запасом керосина на три дня экономного кипячения воды.

Он мысленно нарисовал линию времени. Сейчас — два часа двадцать минут. Следующий сеанс связи — шесть тридцать. Рассвет. Если к шести тридцати не будет зеленой ракеты на горизонте или сигнала «Задача выполнена» в эфире — шансы оставшихся выжить начнут таять быстрее, чем лед в котелке. Холод, голод, возможное обнаружение патрулем, который найдет следы от грота.

Он отогнал конкретную картину. Она была контрпродуктивна. Оставалась только цифра: шесть часов. Максимум.

Он поднялся, кости хрустнули. Достал из внутреннего кармана отогретый телом компас Адрианова. Стрелка дрогнула и легла на северо-запад. Потом свои часы «Молния». Волков и Иванов, как по незримой команде, протянули руки. Браслеты, ремешки. Стрелки на всех трех циферблатах светились одним и тем же ядовито-зеленым светом тритиевой краски. Петров прикрыл свои часы ладонью. Волков и Иванов мгновенно сделали то же. В полумраке, под ладонями, свечение стало ярче. Они сверили положение стрелок. Расхождение у Иванова — семь секунд.

— Поправь, — бросил Петров.

Старшина не глядя нащупал головку под перчаткой, крутанул ее, поймав на слух шесть отчетливых щелчков. Тиканье трех механизмов слилось в неровный, но общий ритм.

— Синхронизация по моим, — констатировал Петров. — Штатно.

Он достал из другого кармана вощеный блокнот, отогнул уголок страницы. Тупым карандашом «Полиграф» с колпачком из гильзы вывел четкими, экономными буквами: «23:20. Разделение. Тройке: ППШ — 3, ДП — 1, патроны семьдесят два на двадцать пять — около трехсот двадцати, патроны семьдесят два на пятьдесят четыре — около трехсот, тротил — четыре килограмма. Группе прикрытия: ППС — 1, винтовка — 1, патроны семьдесят два на двадцать пять — около восьмидесяти. Спирт — один флакон». Закрыл блокнот, спрятал. Фиксация. Основа для отчета, если вернется кто-то один.

Повернулся к Соколову. Тот уже бодрствовал, приподнявшись на локте. Его лицо в полумраке казалось восковым, запавшим у висков, но глаза горели чистым светом.

— Вихрь. Рация остается с тобой. Готовность?

— Так точно, товарищ майор. — Голос Соколова был хриплым, но без дрожи. Он кивнул в сторону рации «Север-бис», стоявшей у его ног. — Батарея рабочая, под одеждой. Вторая — в термоконтейнере на нарте. Антенна-луч на катушке, развернуть за три минуты. Проволочная — запасная, в боковом кармане. Частоты и шифр «Зенит» — в памяти. Ключ в кармане.

— Сеанс связи в шесть тридцать. Мой позывной — Буран-1, ваш — Буран-2. При пропуске сеанса… — Петров сделал минимальную паузу, достаточную, чтобы все поняли. — Действуйте по обстановке. Приоритет — любой ценой доложить в Центр о «кроте». Любой.

— Понял, товарищ майор. Любой ценой.

Петров пододвинул к нему по брезенту ППС-43 и два изогнутых магазина.

— Гранат не даю. Шуметь не будешь. Если что — последний магазин на прорыв к морю. Координаты точки «Омега» помнишь?

— Как свои пять пальцев.

— Фляга. — Петров достал свою, алюминиевую, потертую, с вмятинами. Она была полной. От нее слабо пахло спиртом. — Это не для раны. Спасение от холода. Пить по глотку, не больше. Приказ.

Он положил флягу ему на грудь, рядом с пистолетом. Соколов кивнул, его рука в рукавице легла поверх холодного металла, прижимая флягу к телу.

Петров встал. Его тень, огромная и угловатая, метнулась по потолку грота. Он в последний раз окинул взглядом пространство: печку-буржуйку, в которой еще тлели угли, брезент с остатками снаряжения, тени двух людей, которых он оставляет. Она стояла навытяжку, винтовка у ноги, ожидая последних слов.

— Капитан Ковалева — Снег.

Она вздрогнула от полного имени:

— Я, товарищ майор.

— Ваша зона ответственности — периметр в ста метрах от входа. Ни одного нового следа на снегу. Воду добывать только из старого, синего льда у задней стенки грота, не дальше тридцати шагов. При обнаружении противника в пределах видимости — тихая тревога. Увести Вихря в глубь грота, за второй изгиб. Оборонять проход.

Он помолчал. Его голос, уже тихий, стал совсем плоским, лишенным каких-либо обертонов, как диктовка устава.

— Четкий приказ на крайний случай. Если противник ворвется в грот и будет реальная угроза захвата Вихря живым, вы обязаны его ликвидировать. Затем — себя. Не оставлять врагу оперативных данных и живых свидетелей. Понятно?

Ковалева вдохнула так резко, что иней на шерстяной маске у рта колыхнулся. Ком в горле мешал сглотнуть. Она кивнула, но поняла, что он ждет ответа.

— Понятно, товарищ майор. Приказ принят.

— Сигналы. — Он достал из-под полы ракетницу, короткую, как обрубок. — Красная — тревога, нас обнаружили, готовьтесь к своему бою. Три зеленые — задача выполнена, идем к вам. Две красные подряд… — Он сделал микроскопическую, но заметную паузу. — Не стрелять без крайней нужды. Свет и днем виден за километры. Крайний срок подачи нами сигнала — 9:00.

Он протянул ей две картонные гильзы — обе красные. Она взяла их. Они были ледяными, почти прилипали к коже рукавиц.

Волков и Иванов уже были похожи на снежных идолов. Надеты маски-намордники, оставлены только узкие прорези для глаз. ППШ на длинных ремнях на груди, вещмешки за спиной, лыжи поставлены вертикально у ноги. Они стояли у входа, два силуэта, застывшие в последнем ожидании. Иванов обматывал белым бинтом из санитарной сумки металлические пряжки на рюкзаках и карабины, глуша возможный лязг. Волков последний раз проверял, не примерзли ли тросики креплений на лыжах к стальным скобам.

Петров напялил маску. Лицо исчезло. Остались только эти серые, ничего не выражающие щели. Он сделал шаг к Соколову, присел на корточки рядом, положил руку на его плечо. Хлопнул тяжело, по-мужски, раз-другой.

— Продержись, Вихрь. Держи связь.

— Не задерживайтесь там, товарищ майор, — выдавил Соколов, пытаясь ухмыльнуться. Получился напряженный оскал, обнаживший сжатые зубы.

Петров встал. Он посмотрел на Ковалеву. Долгим, невыносимо долгим взглядом, который тянулся секунды, а казалось — минуты. В этом взгляде была вся тяжесть принятого решения, вся немыслимая ставка на ее выдержку. И еще что-то, что она не осмелилась назвать даже про себя, — тень сожаления? Нет, не сожаления. Признания. Признания того, что он оставляет лучшее, что у него есть, на волоске. Потом он резко кивнул Волкову.

Тот откинул плащ-палатку.

Удар был не от ветра — его еще не было. Удар абсолютного, сухого холода в минус двадцать пять. Он ворвался в грот, как жидкий азот, выжигая остатки тепла из легких Ковалевой, заставляя ее рефлекторно задержать дыхание. За проемом открылась бездна — чернота, усыпанная немигающими, ледяными бриллиантами звезд. Тишина снаружи была не просто отсутствием звука. Это был гул вакуума, звенящая, давящая на барабанные перепонки пустота, в которой даже собственное сердцебиение казалось предательски громким.

Волков скользнул в эту черноту первым. Бесшумно. Одна секунда — его силуэт в проеме, затем — растворение в темноте. Иванов перевалился через низкий порог следом, его массивная фигура на мгновение заслонила звезды, потом и он был поглощен тьмой.

Петров на пороге обернулся. Не к людям. К месту. К точке на карте, которая на несколько часов перестала быть укрытием, а стала клеткой. Его взгляд, не видящий из-за маски, скользнул по синим прожилкам стен, по потухшей печке-буржуйке, по брезенту с жалкими остатками снаряжения, по лицу Соколова, по ее винтовке, прислоненной к стене. Он замер на долю секунды. Потом шагнул вперед. И исчез.

Она бросилась к выходу, присела на корточки у самого края, вполовину высунувшись наружу. Холодный воздух обжег лицо, тут же начал сковывать влагу на ресницах. Сначала она ничего не видела. Только беспощадную россыпь звезд и бесформенную, чуть более светлую белизну снега. Потом слух, напряженный до боли, начал вычленять из звенящей тишины звуки. Глухой, аккуратный скрип — наст, продавливаемый под лыжами. Еле слышное шуршание ткани о ткань — маскхалат о бекешу. Потом короткий, приглушенный скрежет — где-то в темноте кто-то проверил ход затвора на ППШ, не досылая патрон, просто желая убедиться, что механизм не застыл.

Глаза постепенно привыкли, начали различать контрасты. Метров в двадцати, на фоне чуть более светлого снежного поля, три темные, низкие фигуры. Они выстроились в четкую цепочку. Волков впереди, уже пристегнувший лыжи. Петров в центре, чуть сбоку. Иванов замыкает группу, его силуэт шире, грузнее. Никаких жестов, никаких сигналов, никаких прощальных взмахов. Петров просто поднял руку в толстой рукавице, показал направление — четко на юго-запад, туда, где звездный купол чуть темнее. Волков, не оглядываясь, оттолкнулся палками.

Они поехали. Не быстро. Мерно, в такт, сохраняя дистанцию в пять — семь метров. Звук их движения был мягким, шипящим, похожим на дыхание самой земли. Шш-шш-шш… шш-шш-шш… Ритмичный, как метроном, как отсчет последних секунд покоя. Он удалялся с обманчивой, предательской скоростью. Казалось, вот они, совсем близко, можно докричаться, вернуть. Но уже через тридцать секунд силуэты начали терять четкость, расплываться, сливаясь с причудливыми тенями от снежных дюн и обломков торосов.

Елена не моргала. Она, казалось, впитывала этот уход каждой порой кожи, каждым нервом, каждой клеткой, что еще помнила тепло. Чувствовала, как ледяной камень тоски, тяжелый и острый, встает где-то под ребрами, мешая дышать. Слышала за спиной сдавленный, вздох Соколова — он, приподнявшись на локтях, тоже смотрел в черный прямоугольник, в свою возможную могилу и их единственную надежду.

Шш-шш… шш… ш…

И вот звук пропал. Не затих, не растворился вдалеке — его будто отрезало. Словно гигантские ножницы перерезали последнюю нить, связывающую грот, эту ледяную скорлупу, с внешним миром. Тишина обрушилась обратно, но теперь она была иной — окончательной, завершенной, мертвой.

Там, куда они уехали, над дальним, невидимым краем плато, уже клубилась легкая, перламутровая дымка. Первый, едва уловимый признак поднимающейся с моря метели. Звезды над этим местом померкли, затянутые этой дымкой.

Они ушли. Просто перестали быть здесь. В ее мире остались только холод, раненый товарищ, двенадцать патронов и приказ, от которого стыла кровь. Она отползла от входа обратно в грот. Пространство, еще полчаса назад тесное от вещей и людей, стало вдруг невыносимо огромным, пустым. Пустота давила на плечи, звенела в ушах, заставляла учащенно биться сердце.

Она подошла к своей винтовке, подняла ее. Холодный приклад из орехового дерева уперся в щеку под маской. Запах льняного масла, металла, собственного пота. Палец нащупал спусковой крючок, обхватил его. Она передернула затвор, хотя знала, что патрон уже в патроннике. Просто чтобы услышать звук. Резкий, металлический, живой звук работы механизма — захват, извлечение, досылание. Он гулко, одиноким эхом, отдался в ледяном своде грота, замер и был поглощен тишиной.

Елена Ковалева повернулась и вернулась к выходу. Уселась на перевернутый пустой ящик из-под патронов, спиной к угасающему теплу печки, лицом к наступающей ночи и назревающей метели. Поставила винтовку прикладом на пол, стволом уперев в край каменного проема. Натянула капюшон поверх шапки, подняла меховой воротник. Поджала ноги, обхватив колени руками, прижав к себе ракетницу с двумя зарядами. Ее силуэт окончательно расплылся, потерял человеческие очертания, превратившись в бесформенный белый бугор, в еще один камень у черной дыры входа.

Снаружи, плавно нарастая из тишины, завыл ветер. Сначала одинокий, протяжный гул, потом — с присвистом. Первые острые иглы снега, гонимые порывом, закружились в проеме, зацепились за шершавую ткань ее маскхалата, застыли на металле ствола. Метель, скрывающая следы и хранящая тайны, начинала свой долгий, однотонный вой.

Она не двигалась. Только глаза, узкие щели между намерзающим инеем на ресницах, неподвижно, не мигая, смотрели в ту непроглядную белую мглу, в ту сторону, где растворилась тройка. В руках, в грубых рукавицах с прорезью для указательного пальца, она сжимала ложе винтовки. Крепко. Будто это был не просто инструмент, а якорь. Последний якорь, удерживающий ее, Елену Ковалеву, от того, чтобы самой сорваться с этого ящика и кинуться в ту звенящую пустоту, вдогонку, в неизвестность, лишь бы не оставаться одной в этой ледяной, тихой ловушке с грузом чужой жизни на совести.