Неподалеку от архипелага Земля Франца-Иосифа. 18 августа 1943 года. 05:00

Волков прошел на лыжах сто метров, потом замедлил движение и остановился. Прислушался.

Он ждал десять секунд. Только ветер гудел где-то высоко, над гребнями ледяных глыб. Внизу, в лабиринте, было тихо. Слишком тихо. Он опустил руку, указал пальцем вперед и вниз, к основанию тороса справа.

Иванов сбросил с плеча пулемет ДП-27. Металлический лязг затвора в мертвой тишине прозвучал как выстрел. Он приглушил его своим телом, придавив ствольную коробку коленом, и начал откручивать сошки. Его большие пальцы в толстых рукавицах работали медленно, точно. Сошки снял, отложил в снег. Пулемет лег на свернутый брезент — импровизированный мешок с песком. Иванов припал к прикладу, проверил установку прицела на четыре сотни. Бесполезно в торосах, но привычка.

Ковалева сделала шаг влево от группы и тенью заскользила по синему льду. Петров, следящий за периметром, заметил ее движение только потому, что знал — она должна была пойти туда. На гребень ближайшего тороса. Она поднималась все выше, используя каждую трещину, каждый выступ. Винтовка в белом чехле была прижата к груди, стволом вниз, чтобы не зацепиться. На высоте метров двенадцати она нашла позицию: узкую щель под нависающим карнизом. Уселась, скрестив ноги, сняла чехол. Винтовка легла на импровизированную подушку из ее же свернутой бахилы.

Она сняла правую рукавицу, засунула кисть под бекешу, прямо на живот. Левой, все еще в тонкой козьей перчатке, откинула крышку прицела ПУ. На линзе моментально выступил иней — тонкий, узорчатый. Она не выдохнула на него. Провела указательным пальцем левой руки, в перчатке, по стеклу. Один раз, от края до края. Иней исчез. Палец снова был спрятан под одежду, греться. Она надела правую рукавицу, прильнула к прицелу. Ее дыхание замедлилось, стало почти незаметным, только легкий парок вырывался из-под маски и тут же замерзал в шерсти.

Петров остался также у подножия торосов. Он вынул ППШ, проверил магазин — секторный, обмотанный у горловины серой изолентой, чтобы не брякал. Затвор был отведен еще в тепле ангара, смазка заменена на специальную, арктическую — смесь воска, солидола и скипидара. Он только снял предохранитель, почувствовав под пальцем знакомый, тугой ход флажка. Волков, оставив лыжи воткнутыми в снег, взял автомат на изготовку, палец вытянул вдоль ствольной коробки, выше спусковой скобы.

Наступила тишина. Она давила на уши, заставляла слышать собственное сердцебиение. Волков заставил себя дышать ровно, неглубоко, носом, чтобы пар не стелился столбом. Его глаза начали осматривать местность. Метод квадратов. Он мысленно разделил сектор перед собой на клетки и стал просматривать каждую, начиная с ближней правой. Белое на белом. Синее в тенях. Серое в предрассветной мути. Хаос линий, углов, плоскостей. Искать нужно было не человека, а сбой в этом хаосе. Прямой угол. Ровную линию. Правильную тень.

И он увидел в квадрате G-7, в разрыве между двумя торосами, примерно в восьмидесяти метрах. Сначала это было просто движение. Пятно грязно-серого цвета, на два тона темнее окружающего льда. Пятно сместилось. Не плавно, как скольжение лыжника, а резко, угловато — перебежка от укрытия к укрытию. На мгновение, на долю секунды, силуэт четко обозначился: приземистая фигура в камуфляжном маскхалате с капюшоном, острый стальной шлем, укороченный автомат MP-40 на длинном ремне, перекинутом через плечо. Немец. Головной дозор.

Волков не закричал. Он свистнул. Коротко, пронзительно, как полярная сова. Одновременно он вскинул ППШ, поймал силуэт на мушку. Палец лег на спусковой крючок. Но выстрел раздался сверху. Сначала прозвучал еле слышный щелчок спуска, который он почувствовал скорее вибрацией в воздухе, чем осознал, что это звук. Потом — хлесткий, сухой удар, который не столько услышал, сколько ощутил внутренностями, как удар в солнечное сплетение. Звук винтовочного выстрела на сильном морозе и в разреженном воздухе был иным. Не «бах», а «крр-а-ак!» — резкий, с ледяным эхом, будто ломали огромную льдину пополам.

Пятно в разрыве дернулось, как подкошенное. Силуэт исчез. На синеватом, почти черном льду тороса позади него появилось яркое, невероятно алое пятно. Оно было жидким, и от него сразу потянуло сладковатым, медным парком, видимым в холодном воздухе. Единственное яркое пятно в монохромной вселенной.

Тишина продлилась ровно два удара сердца. Волков насчитал их: раз-два. Затем мир взорвался с левого фланга. Оттуда, из-за гряды торосов, ударил пулемет. Не наша тяжелая, размеренная дробь, а сухая, бешеная трещотка. Быстрая, как стук отбойного молотка по железу. Характерный, ни с чем не сравнимый звук MG-42 — «штопор Гитлера», «циркулярная пила». Очередь была длинной, расточительной, яростной. Пули, крупные, 7.92-мм, с воющим свистом рвали лед и снег, поднимая в воздух фонтаны искрящейся ледяной крошки. Осколки, острые как бритва, засвистели вокруг. Одна очередь прошла над головой Волкова, ударив в торос позади него с глухим, сочным стуком, вырвав кусок льда размером с кулак.

Ответ пришел через три секунды. Ровных, вымеренных Петровым. Более тяжелая, основательная дробь. ДП-27 Иванова. Медведь не поливал площадь. Он бил короткими, точными очередями по три-четыре выстрела. Не по вспышке — немецкий пулемет уже умолк, сменив позицию или магазин, — а по предполагаемому квадрату, накрывая его веером. Из-за гряды торосов полетели обломки, взметнулось снежное облако.

— Вихрь! Пеленг! — Голос Петрова прорвался сквозь грохот. Не крик, а сдавленная, властная команда, вырвавшаяся маревом пара.

Соколов, пригнувшись за нартой, уже крутил ручку настройки «Севера-бис». Он не включал передатчик. Он приложил один наушник к уху, отключив внешний мир. Его лицо под капюшоном было напряжено, глаза закрыты. Он слушал эфир. Его задача — запеленговать любой радиосигнал, шифрованную передачу, даже помехи на определенной частоте.

— Ничего! — крикнул он, его голос на высокой ноте сорвался от напряжения. — Эфир чист! Никаких передач!

Волков встал на колено, приготовился к рывку к следующему укрытию — огромной скатившейся с тороса глыбе. Но движение заметил справа. Второй немец, тот, что с рацией или ящиком, пытался отползти, укрыться за выступом. Он тащил за собой длинную, темную палку — развернутую антенную штангу. Волков всадил в его сторону короткую очередь из ППШ. Пули, пятнадцать штук за полторы секунды, врезались в снег метром левее, подняв султан искрящейся пыли. Немец вжался в землю, исчез.

— Снег! Цель номер один? — крикнул Петров, не меняя позиции.

— Нейтрализована, — донесся сверху ровный голос Ковалевой. — Попадание в корпус. Цель неподвижна, признаков жизни не наблюдается.

— Медведь, дави левый фланг. Короткими. Волков, смещайся по лощине, справа от меня. Обход. Без шума.

Иванов дал еще одну очередь — короткую, из пяти выстрелов. Где-то за торосом послышался звонкий стук — пуля рикошетом ударила по металлу. Возможно, по коробке с лентами. Немецкий пулемет снова замолчал — то ли из-за смены ствола, то ли пулеметчик убит, то ли готовится дать ответ.

Волков рванул с места. Он бежал, пригнувшись, не по глубокому снегу, где проваливался бы по колено, а по твердому насту, где его следы были бы менее заметны, а звук шагов — тише. Его мир сузился до ледяного коридора шириной в два метра. Слева — синяя, испещренная трещинами стена. Справа — такая же. Слух выключил все, кроме возможного шороха, щелчка затвора, скрипа снега под чужим сапогом. В носу стоял едкий запах пороха. Под бекешей, на спине, возник холодный, липкий комок — пот, мгновенно остывший на морозе. Гипотермия[2] начиналась именно так. Он проигнорировал это. Сейчас главное — враг.

Справа, совсем близко, метрах в десяти, послышался сдавленный стон и отчаянное, судорожное шуршание брезента.

Он замер, прижался спиной к ледяной стене. Сердце колотилось, пытаясь вырваться из грудной клетки, стучала кровь в висках. Он заставил себя выдохнуть, считать. Раз. Два. Три. Шум повторился. Ближе. Кто-то тяжело, хрипло дышал, хватая воздух ртом. Слышно было, как этот кто-то пытается что-то сделать — двигается, но не может.

Волков резко шагнул из-за укрытия, ведя ствол ППШ от пояса вверх, уже нажав на спуск на половину хода. Немец был в четырех метрах. Он сидел, прислонившись спиной к торосу, одной рукой вцепившись в живот. Пальцы в черных перчатках были сжаты в кулак, впивались в ткань маскхалата и мундира. Из-под них, через разорванную ткань, сочилась темная, почти черная в этом свете жидкость. Она капала на снег, пачкала его, растекалась лужей диаметром уже с тарелку. Второй рукой он безуспешно пытался поднять свой MP-40. Пальцы скользили по холодному металлу, не могли ухватиться. Автомат лежал у него на коленях, стволом в сторону Волкова.

Лицо у него было очень молодым, почти детским. Щеки обветрены, покрыты струпьями, губы потрескались до крови. Но самое страшное — глаза. Широко открытые, голубые, почти прозрачные от шока и невероятной боли. Они смотрели на Волкова не с ненавистью, не со злобой. С тупым, животным непониманием. Кто этот человек в белом? Откуда он взялся? Почему все так болит?

Немец что-то пробормотал. Не боевая команда. Одно слово, обращенное в никуда, в пустоту:

— Mutter[3]…

Волков нажал на спусковой крючок до конца. Очередь. Короткая, три выстрела. Контрольные. Все три вошли в грудь, чуть левее центра. Тело дернулось, как на виселице, оторвалось от ледяной стены и обмякло, сползло на бок. MP-40 выпал из ослабевших пальцев с глухим, мягким стуком в снег.

— Левый фланг очищен! — крикнул Волков. Его собственный голос прозвучал хрипло, непривычно громко в наступившей вдруг тишине. Он сделал шаг назад, прислонился ко льду. Дышал ртом, глубоко, и каждый вдох обжигал легкие холодом. Пот на спине леденил кожу.

Пулемет MG-42 молчал. Петров и Иванов, двигаясь перебежками, уже подходили к месту, откуда велся огонь. Ковалева оставалась наверху и теперь осматривала дальние подступы, ствол ее винтовки двигался на несколько градусов влево-вправо.

За грядой торосов была позиция. Небольшая площадка, утоптанная сапогами. Валялись стреляные гильзы 7.92-мм, еще теплые, почти горячие на ощупь — Волков потрогал одну ботинком. Сам пулемет лежал, опрокинутый на бок, сошками вверх. Длинный перфорированный кожух ствола был покрыт инеем. Рядом — сменный ствол в теплоизоляционном чехле из асбестовой ткани и пустая металлическая коробка от ленты. Немец-пулеметчик был мертв. Ивановская очередь накрыла его. Он лежал на спине, лицом в низкое свинцовое небо. Глаза остекленевшие, широко открытые. На шинели и маскхалате — несколько темных, мокрых дыр.

— Сами напросились, — тихо, без эмоций, сказал Иванов, осматривая позицию. Дышал он тяжело, пар из-под его маски вырывался частыми клубами. — Встали на открытую площадку. Пренебрегли маскировкой. Дали длинную очередь — себя выдали.

— Не ждали, что здесь есть снайпер, — так же тихо ответил Петров. Он уже обыскивал первого убитого, того, что с планшетом. Вытащил карту, сложенную в несколько раз, блокнот в прорезиненной кожаной обложке, компас. — Считали, что гонят какую-то группу метеорологов или заблудившийся патруль. Обычная зачистка.

— Здесь! — снова крикнул Соколов от нарты. Его голос звучал иначе — не с тревогой, а с азартом, холодным интересом открытия.

Все, кроме Ковалевой, которая оставалась наверху дозорной, подошли к нему. Соколов стоял у нарты, указывая в сторону, противоположную месту боя. Метрах в тридцати, у самого подножия огромного, почерневшего от времени айсберга, лежал темный предмет — ранец.

Они подошли осторожно, Петров и Волков с готовым оружием, стволами вперед. Ранец был немецкий, образцовый, из толстого брезента цвета фельдграу[4]. Он был порван, судя по всему, осколком льда или рикошетом — дыра размером с ладонь зияла сбоку. Из нее вывалилось содержимое. Банки с надписью «Schweinefleisch mit Bohnen»[5], плитки шоколада в темной фольге, индивидуальные перевязочные пакеты в желтой бумаге, чистые портянки, сверток с сухарями. И одна вещь, заставившая всех на секунду замереть. Маленькое, почерневшее от времени, пота и рук, деревянное распятие на тонкой железной цепочке. Солдатский талисман. Оно лежало на ослепительно-белом, нетронутом снегу, и эта чернота на белизне была кричащей, как ругательство, как признание в слабости.

И тогда из-за ближайшей глыбы льда, из глубокой трещины, куда, казалось, нельзя было пролезть, донесся стон — сдавленный, полный боли, в котором чувствовалась агония.

Иванов мгновенно развернул пулемет, припав к прикладу. Его палец лег на спуск. Ковалева сверху, не сходя с позиции, плавно навела ствол винтовки точно на источник звука. Волков сделал шаг вперед, прикрывая собой Петрова, его ППШ уперся в щель между льдинами.

Петров двинулся первым. Не спеша, ставя ноги так, чтобы не скрипеть, не хрустеть снегом. ППШ на плече, но палец на спуске, взгляд прикован к черному разлому во льду.

Он подошел вплотную. Заглянул внутрь. В глубокой промоине, где лед отступал, образуя нечто вроде маленькой пещерки, лежал четвертый. Тот, кого они не видели и не слышали во время боя. Мальчишка. Лет восемнадцати, не старше. Лицо обморожено, щеки в струпьях и сосульках замерзших слез, губы потрескались в кровь, которая тоже замерзла, превратившись в черные корки. Но главное — его нога. Правое бедро было разворочено — не чистым, аккуратным входным отверстием от пули, а рваной, страшной раной размером с кулак. Виднелись темные обрывки ткани, клочья ваты из телогрейки, белесые, неестественные осколки кости. Рана была свежей — из нее сочилась алая, почти жидкая еще кровь. Она широким пятном растеклась по снегу под ним, пропитала его и уже начинала замерзать по краям, образуя розоватую, хрупкую ледяную корку. Пар от теплой крови поднимался слабыми, извивающимися струйками в воздух — единственное движение в этой ледяной гробнице.

Рядом валялся окровавленный нож — немец пытался сам сделать жгут, перерезать штанину, добраться до раны, но не хватило сил или просто упал в обморок от боли. Чуть поодаль лежала винтовка Mauser 98k, приклад с красивой гравировкой — оленем и надписью «Dem Sieger»[6].

Он был в сознании. Его глаза, голубые, невероятно яркие и живые на фоне мертвенно-бледного лица, метались, не находя фокуса. Дыхание было частым, поверхностным, прерывистым. Из горла вырывался непрерывный, монотонный стон, на одной ноте. Он что-то бормотал, одно и то же, снова и снова, как мантру или заклинание:

— Mutter… bitte[7]… Mutter… bitte…

Петров остановился в двух шагах, глядя на него. Ничего не сказал. Его лицо под маской было каменным, непроницаемым. Он снял с пояса свой советский индивидуальный перевязочный пакет, разорвал бумажную обертку. Белые бинты и ватно-марлевая подушечка выпали в снег. Он поднял их, отряхнул механическим движением. Затем встал на колено рядом с немцем. Снег хрустнул под его весом.

Немец замер, умолк на секунду. Его расширенные зрачки уставились на Петрова, в них мелькнул последний проблеск животного, инстинктивного страха, а потом — тупое, шоковое отсутствие понимания. Кто этот человек? Зачем он здесь? Почему он не добивает? Почему он смотрит?

— Снег! Ко мне. — Петров не оборачивался, его голос был низким, спокойным. — Осмотри рану. Готовь жгут. Быстро.

Ковалева спустилась с позиции. Ее движения были плавными, экономичными. Она присела с другой стороны от раненого, положила винтовку в снег, сняла рукавицы. Ее руки в тонких шерстяных перчатках быстро, профессионально ощупали рану, оценили ее края, глубину.

— Кровопотеря критическая. Артерия цела, но крупная вена повреждена. Шока не избежать. Нужен жгут, потом тугая тампонада. — Ее отчет был безжизненным, как чтение инструкции.

Петров кивнул, передал ей жгут из пакета.

Ковалева обернула резиновую трубку вокруг бедра, выше раны, поверх разрезанной Петровым ткани. Начала затягивать. Медленно, но с возрастающим, неумолимым давлением. Резина впивалась в бледную кожу, пережимая ткани, останавливая кровоток.

Немец вскрикнул — хрипло, надрывно. Его тело выгнулось в дугу, спина оторвалась ото льда, пальцы вцепились в снег, скребя его. Из раны, которая уже почти не сочилась, брызнула последняя струйка алой, яркой крови, ударила в снег и остановилась.

Ковалева зафиксировала жгут, зацепив крючок за петлю. Быстро сделала два оборота бинта поверх жгута, завязала узлом. Подняла глаза на Петрова.

Майор смотрел на пленного. Тот смотрел в ответ, сквозь застывшие на ресницах слезы. Вся боль, весь ужас, вся накопленная за минуты агонии ненависть, на которую был способен его измученный, отключающийся мозг, собрались в этом взгляде. Он не видел спасителей. Он видел палачей в белых маскхалатах, причиняющих ему новую, невыносимую боль, отнимающих последние силы.