Неподалеку от архипелага Земля Франца-Иосифа. 18 августа 1943 года. 01:30

Тишина в торпедном отсеке была особой породы — не пустой, а наполненной сдавленным дыханием пяти человек, гулом работающих на пределе механизмов и тем подспудным, въедливым скрежетом, с которым корпус лодки терся о кромку пакового льда. Петров стоял у раскрытой крышки аппарата номер три, положив ладонь в шерстяной перчатке на холодный металл. Сквозь многослойную защиту он все равно чувствовал вибрацию — глубокую, идущую от электродвигателей, и высокую, почти звенящую, от ледового трения. Его часы показывали 01:28. Двое суток подводного перехода, из них почти сутки под ледовым полем, в режиме полной скрытности, когда каждый всплеск винта мог быть запеленгован. И вот — финишная прямая.

Толчок, которого он ждал, был не сверху, как ожидалось, а сбоку — длинный, скользящий удар о борт, словно гигантская рыба задела корпус, а за ним — протяжный, мучительный скрежет, от которого заныли зубы. Давление в ушах резко упало, перепонки заложило.

Люк в переборке откинулся, и в отсек втиснулся старпом. Его бушлат, несмотря на холод, блестел от конденсата, лицо под бескозыркой было серым от недосыпа.

— Командир передает: всплыли в полынье. Ветер двенадцать метров, порывами до пятнадцати. Лед крепкий, визуально — старый припай. Готовность к высадке — пять минут. Ваша очередь, товарищ майор. С Богом.

— Группа.

Петров повернулся, не повышая голоса. Четыре пары глаз, привыкшие к полумраку отсека, поймали его взгляд, лица в отсветах тусклой лампочки казались вырезанными из кости.

— Порядок выгрузки. Тундра — со щупом первый на лед. Проверка льда на три метра от кромки, особое внимание — нависающим карнизам. Медведь и Вихрь — вынос нарты и груза из люка три на палубу. Снег — на мостик, наблюдение круговое, доклад каждые две минуты. Я — общий контроль и координация с рубкой. Временное окно от открытия люка до погружения лодки — пятнадцать минут, ни секундой больше. Исходная точка — здесь, у левого борта. Конечная точка первого перехода — торос в километре к северу, по азимуту триста двадцать пять. Вопросы?

Вопросов не было. Схему они прокручивали в головах все трое суток перехода, мысленно проигрывая каждое движение, каждую возможную нештатную ситуацию.

Люк рубки отдраили с резким, рвущим барабанные перепонки шипением стравливаемого воздуха. В проем хлынул не просто ветер — стена ледяных игл, врезающаяся в лицо, в грудь, заставляющая невольно зажмуриться. А следом за ветром пришел запах. Морозной соли, раздавленного льдом планктона — сладковато-гнилостная нота, и под ней — абсолютная, стерильная пустота, пахнущая холодом. Арктика.

Петров, первым выбравшись на обледеневший мостик, на несколько секунд замер, давая глазам привыкнуть к темноте. Внизу, у самого борта, чернела неправильной формы полынья, окаймленная грядой битого, смерзшегося льда. Вода была густо-черной, маслянистой, и на ее вздыбленной ветром поверхности плясали бледно-зеленые, призрачные огоньки — гниющая органика, раздавленная корпусом, светилась в последний раз, отдавая остатки жизни. Свечение. Демаскировка. Надо уходить вглубь как можно скорее.

Волков, не дожидаясь команды, уже соскальзывал по обледеневшему, почти вертикальному борту, держа в руках разобранный трехметровый щуп. На льду он присел, с легким щелчком защелкнул латунные муфты, превратив две половинки в единый жесткий прут. И сразу, пригнувшись, начал методично, как шагомер, пробивать снежную целину перед собой. Раз. Глухой удар о лед. Два. Три. От кромки черной воды — строго на три метра, сектор за сектором. Его белая фигура, освещенная лишь призрачным сиянием полыньи, почти сразу растворилась в снежной мути, осталась лишь темная вертикаль карабина на спине и ритмичное движение руки.

— Толщина льда от пятидесяти сантиметров, сплошной припай, без полостей и трещин! — Его голос, приглушенный ветром, донесся до мостика удивительно четко. — Трещин в радиусе двадцати метров не обнаружено! Грузить можно!

Петров кивнул, таким образом давая отмашку Иванову и Соколову, уже стоявшим у открытого торпедного аппарата.

Работа закипела с той молчаливой, выверенной яростью, что отличает профессионалов от просто обученных. Иванов и Соколов, упершись ногами в стальные рымы палубы, вытащили из черной пасти аппарата номер три сначала раму нарты-волокуши — дюралевые трубы, обтянутые обледеневшим брезентом, потом поперечины, потом свернутое в тугой рулон полотнище. Все было помечено белой масляной краской: «БУРАН-1», «БК», «РАЦИЯ». Спустили на лед, стараясь не грохнуть, но ледяной настил все равно отозвался глухим, неприятным стуком. Волков, закончив проверку, подскочил, подхватил конструкцию и, пригнувшись, оттащил на десять метров от опасной черной кромки, уткнув полозья в снежный надув, чтобы ветром не снесло обратно.

Потом пошли тюки. Десять штук. Каждый — килограммов по двадцать — двадцать пять. Всего двести пятьдесят килограммов. По списку, выученному наизусть, каждый знал свой груз, свой вес, свою ответственность.

Иванов, кряхтя от натуги, выволакивал ящики с патронами — два цинка, туго набитые, звякающие при каждом движении. За ними — диск к ручному пулемету ДП-27 в брезентовом чехле, промасленном и жестком от холода. И отдельно — деревянный ящик с шашками тротила по четыреста граммов, обвязанный бечевой с вощеными концами.

Соколов бережно, словно живое существо, принимал от Иванова рацию «Север-бис» в тяжеленном деревянном термокейсе, обшитом войлоком и брезентом. За ней — отдельный оцинкованный ящик с сухими батареями БАС-60, тремя комплектами, каждый из которых весил почти пуд. И плоский, похожий на пенал ящик с шифровальными блокнотами и карандашами «Полиграф», обернутыми в вощеную бумагу.

Петров взял на себя два ящика с патронами калибра 7,62 на 25 миллиметров для ППШ и ППС — цинки были чуть легче винтовочных, но все равно заставляли мышцы спины напрягаться до боли. И отдельно, в брезентовом подсумке на поясе, ракетницу СПШ с набором из десяти сигнальных ракет в картонном тубусе.

Волков после проверки льда включился в общую цепочку, помогая с самыми тяжелыми ящиками. Лыжи и палки — пять пар широких армейских лыж с жесткими тросиковыми креплениями и пять пар палок с увеличенными кольцами — уже лежали в длинных брезентовых чехлах на нарте, вынесенные Ивановым еще до того, как Волков спустился на лед. Так было оговорено в схеме: следопыт не должен быть перегружен, ему нужна свобода маневра.

Ковалева с мостика не двигалась. Она припала к треноге зрительной трубы, ее белая, заиндевевшая фигура полностью слилась с очертаниями рубки. Только легкое, плавное движение трубы — сектор за сектором, методичный осмотр горизонта, который был не линией, а сгущающейся серой пеленой. Каждые две минуты она негромко, но четко докладывала:

— Сектор чист. Движения нет. Видимость без изменений.

Петров взял свой первый ящик за металлические, обледеневшие ручки. Даже сквозь двойную защиту — грубую меховую рукавицу и тонкую шерстяную подперчатку — холод ударил, как электрический разряд, больно и точечно, заставив пальцы на миг онеметь. Контакт голой кожи с металлом при таком морозе — не дольше двух секунд. Иначе приваришься намертво, и тогда отдирать только ножом, вместе с кожей.

Он сорвал ящик с палубы, сделал два быстрых, скользящих шага по зеркальному льду, стараясь удержать равновесие под тяжестью, и опустил в снег у нарты, туда, где Соколов уже принимал груз и укладывал его по весу. В легких зашипело, закололо — морозный воздух, ворвавшийся глубже обычного, обжег слизистую. Дышать носом. Поверхностно.

Он видел краем глаза, как у Соколова, сгружавшего термокейс, пар вырывается из-под шерстяной маски частыми, густыми клубами — дышит ртом, глубоко, пытаясь компенсировать кислородное голодание после рывка.

— Вихрь, носом! — бросил Петров, пронося мимо второй ящик. — Легкие сожжешь за минуту.

— Есть!

Младший лейтенант дернул головой, попытался перестроить дыхание, лицо за маской покраснело не только от усилия, но и от внезапного осознания допущенной ошибки.

Работали молча, без лишних движений, короткими, мощными рывками, экономя каждую калорию. Пар от их горячего, учащенного дыхания и пота, выступившего под одеждой, висел над полыньей целой белесой дымкой, которую шквалистый ветер мгновенно рвал на клочья и уносил в сторону, в бесконечную белую пустоту. Демаскировка. Но альтернативы нет. Если двигаться медленнее, «Щука» простоит на поверхности дольше, и тогда риск быть обнаруженным немецким самолетом-разведчиком или случайно забредшим сюда патрулем станет выше. Рисковать можно, но только рассчитанно.

В 01:46 последний тюк, палатка «памирка» в длинном чехле, лег на снег рядом с почти собранной нартой. И вслед за ним на лед бесшумно спустилась Ковалева. Не дожидаясь команды, она сразу отошла метров на пятнадцать, выбрала небольшую возвышенность — нагромождение замерзших обломков — и залегла там, разворачивая свой длинный чехол. Через минуту винтовка с прицелом ПУ уже смотрела в сторону, откуда дул ветер.

Петров обернулся к рубке. Там, в узком проеме, мелькнуло знакомое, усталое лицо командира подлодки. Взгляд, встретившийся с его взглядом. Короткий, почти незаметный кивок: «Удачи».

Люк захлопнулся с тяжелым стуком. И почти сразу из глубины корпуса донесся сдавленный, хриплый рев дизелей, работающих на продувку балласта. Стальная акула вздрогнула всем корпусом и, накренившись, начала медленно, нехотя уходить под воду, под ледяную крышку. Черное, зловещее пятно полыньи зашевелилось, закипело пузырями, стало быстро затягиваться плавающей ледяной кашей, серой, потом белой, пока на поверхности не остался лишь свежий, молодой ледок, такой же белый, как и все вокруг. Их дом, их единственная нить, связывающая с Большой землей, с приказами, с поддержкой, скрылась, растворилась в глубине. Теперь они остались одни. И вой ветра, до этого бывший лишь фоном, внезапно заполнил собой все пространство, все сознание, стал единственным звуком во вселенной.

Иванов и Волков, не сговариваясь, взялись за сборку нарты. Щелчки латунных замков, лязг дюралевых труб, скрип натягиваемого брезента — эти звуки были такими обыденными, такими человеческими посреди ледяного безмолвия, что Петров невольно прислушивался к ним, как к музыке. За две минуты нарта была собрана. Петров и Соколов, не дожидаясь, укладывали груз по отработанной схеме: самое тяжелое и ценное вниз, к центру тяжести, чтобы нарта не перевернулась на торосах. Ящики с боеприпасами — в основание. Рация в термокейсе — строго по центру, на специально подложенный войлок, чтобы амортизировать толчки. Сверху — палатка, продовольственный паек в матерчатых мешках, разборная печка-буржуйка в чехле, запасные батареи, спальные мешки, свернутые в рулоны. Все это крепилось широкими просмоленными ремнями с пряжками, которые пришлось затягивать изо всех сил, потому что на морозе ремни дубели и не хотели поддаваться.

Петров расстегнул верхнюю пуговицу бекеши, вынул из внутреннего нагрудного кармана компас Адрианова в кожаном футляре. Холодный металл корпуса тут же начал вытягивать тепло через перчатки. Он открыл крышку, поставил компас на ровную поверхность одного из ящиков. Стрелка, поколебавшись, замерла, упрямо указывая на призрачный север. Он достал из планшета карту, придавленную сверху куском плексигласа, и, используя офицерскую линейку с масштабной шкалой, мысленно отложил азимут от точки высадки до зубчатого тороса, что чернел на фоне серого неба примерно в километре к северу. Триста двадцать пять градусов. Плюс-минус поправка на магнитное склонение, но сейчас это не критично — главное, держать общее направление.

— Тундра — вперед на пятьдесят метров, разведка пути. Обходи открытые участки, проверяй щупом каждые сто метров, особенно на перегибах. Медведь — со мной на тягу. Вихрь — сбоку от нарты, контроль груза, готовность к экстренному сеансу связи. Снег — тыл, дистанция семьдесят метров, постоянное наблюдение за нашим следом. Интервалы держать строго. Идем пока без лыж, надо размять ноги и проверить, как волокуша ведет себя на этом рельефе. Позже, через полкилометра, встанем на лыжи. Пошли.

Первые сто метров были не маршем, а медленной, изматывающей пыткой, где каждый шаг приходилось выдирать у стихии. Ноги в грубых, но теплых валенках с брезентовыми бахилами проваливались в рыхлую снежную целину по самую щиколотку, иногда глубже. С каждым шагом приходилось прилагать усилие, чтобы вытащить ногу, отяжелевшую от налипшего снега. Волокуша с четвертью тонны бесчувственного груза вмерзала полозьями в наст, и, чтобы сдвинуть ее с места, требовалось приложить поистине чудовищное усилие.

Петров и Иванов встали по обе стороны дышла, взялись за стальной трос, обмотанный для тепла кусками брезента. Трос натянулся, загудел, как гитарная струна, врезаясь в плечи даже сквозь толстую одежду. Волокуша дернулась, сдвинулась на полкорпуса, уткнулась в следующую неровность, снова увязла. Мышцы спины, плеч и бедер напряглись тугими, горячими жгутами, заныли, заспазмировали от непривычной, дикой нагрузки. На третьем таком рывке дыхание у обоих стало сбивчивым, рваным, сердце заколотилось в висках, пульсируя болью. Это был не марш. Это было методичное, физическое выдавливание себя и своего груза из точки А в точку Б через сопротивление всего мира, который, казалось, был создан лишь для того, чтобы им мешать.

Петров чувствовал, как под ватником и бекешей по спине течет пот — липкий, горячий, мгновенно остужаемый холодом. Пот на морозе — смерть. Если сейчас остановиться и не сменить белье, через час начнется переохлаждение. Он заставил себя думать об этом, анализировать, чтобы отвлечься от боли в натруженных мышцах. «Надо будет, как только встанем на лыжи, сделать короткий привал и проверить состояние всех. Особенно Соколова — он интеллигент, к такой работе не привык».

Они прошли метров триста, оставляя за собой глубокий, хорошо заметный след из широких лыжней, вмятин от палок и борозды от полозьев. Ветер тут же начинал заметать его, но не успевал — слишком глубокими были отпечатки. Ковалева держалась сзади, метрах в семидесяти, ее фигура периодически то появлялась, то исчезала в снежной дымке. Она не отставала, шла ровно, след в след, экономя силы и постоянно контролируя горизонт.

Волков впереди двигался как тень. Он не шел — он, казалось, перетекал от одного укрытия к другому, от ледяного бугра к гряде тороса. Часто останавливался, замирал, склонив голову набок — слушал. Потом поднимал руку, показывая жест: все чисто, путь свободен. Один раз, пройдя еще метров сто, он воткнул в снег лыжную палку, махнул рукой влево: трещина, обход слева. Петров мысленно зафиксировал отметку. Первое препятствие. Ширина не больше метра, края старые, запорошены — опасности нет, но все равно обходим.

Ветер, который сначала бил в спину, помогая, сменил направление, налетая теперь сбоку, справа. Он нес с собой не снег, а мелкую, как стеклянная пудра, ледяную крошку, поднятую с торосов. Она била в лицо, забивалась в складки маскхалата, таяла от дыхания и тут же замерзала снова, наращивая ледяную корку на шерстяной маске, на ресницах, на бровях. Дышать становилось тяжелее — маска постепенно превращалась в ледяной панцирь. Мир сузился до спины впереди идущего Иванова, скрипа полозьев по снежной корке и собственного тяжелого, учащенного выдоха, вырывающегося клубами пара и тут же уносимого ветром.

И вдруг этот привычный, однообразный ритм был нарушен.

Волков впереди, у подножия небольшого ледяного бугра, внезапно замер. Не просто остановился, чтобы перевести дух. Он вжался в снег, его фигура стала плоской, слитной с рельефом, почти невидимой. Его правая рука, занесенная назад к бедру, сжалась в тугой, негнущийся кулак. Абсолютный, немой, не терпящий возражений сигнал, понятный каждому без слов: «Стой. Тишина. Опасность».

Адреналин, знакомый до тошноты, кислый, обжигающий, ударил в кровь, мгновенно устранив усталость, заставив сердце биться часто и сильно, но уже не от напряжения, а от готовности к бою.

Петров и Иванов, не сговариваясь, резко, почти одновременно дернули волокушу вправо, завалив ее в глубокую тень более высокого, громоздящегося тороса, нависающего над ними черной громадой. Полозья скрежетали по снегу, ящики глухо, угрожающе грохнули друг о друга, но это был неизбежный звук, который нельзя было предотвратить. Соколов мгновенно присел рядом, прилип спиной к грузу, его глаза за прорезью маски стали огромными, в них мелькнуло не животное чувство страха, а гиперсосредоточенность, готовность к любой команде.

Ковалева где-то сзади просто растворилась, исчезла из поля зрения — Петров знал, что она уже нашла позицию для стрельбы, даже если он ее не видит. Не поворачивая головы, Петров жестом — коротким движением двух сложенных пальцев — указал на небольшое, но выгодное возвышение слева по курсу, откуда открывался хороший обзор на то место, где замер Волков.

Ответа не последовало, но Петров знал: она уже двигается, бесшумно, как змея, таща за собой свой длинный, белый чехол. Через полминуты она будет на позиции. Только тогда Петров, оставаясь в укрытии за торосом, жестом подозвал Волкова. Тот отполз назад, двигаясь не как человек, а как огромная белая гусеница, используя каждый бугорок, каждую впадину, каждую тень, чтобы оставаться незамеченным.

— Докладывай. — Шепот Петрова был едва слышен даже ему самому, губы почти не шевелились, звук тонул в завывании ветра.

— След, товарищ майор. Лыжня. Две пары. В тридцати метрах впереди, у того синего обломка, что похож на наковальню.

Петров медленно, на сантиметры, приподнялся за укрытием, вгляделся в указанном направлении. В сером, размытом полумраке, на фоне такого же серого снега, действительно проступали две четкие, глубокие, идеально параллельные друг другу борозды. Расстояние между ними — стандартная ширина плеч взрослого мужчины. Шаг — ровный, не суетливый, уверенный. Лыжня уходила куда-то в сторону, почти перпендикулярно их курсу.

— Покажи подробно. Без риска.

Волков кивнул и, уже не таясь, но все так же пригибаясь, двинулся обратно к месту обнаружения следов. Петров жестом приказал Иванову и Соколову оставаться на месте и, пригнувшись, короткими перебежками от одного укрытия к другому, последовал за Волковым, стараясь не выходить на открытое пространство.

Волков уже ползал у следов, расчищая снег рукавицей с каким-то почти хирургическим пиететом, как сапер обезвреживает мину. Петров прилег рядом.

— Смотрите сюда. — Волков говорил тихо, но четко, водя пальцем в тонкой подперчатке по снегу рядом с одним из отпечатков. — Видите эти два характерных выступа по краям? И вот это углубление посередине? Это крюк для тросиковой затяжки крепления. У нас такие не применяются. Немецкая система, стандартная для их горных и арктических лыж. И обратите внимание на рисунок на скользящей поверхности — четкая «елочка», стрелы, направленные к носку. Для лучшего сцепления при подъеме. Характерно для моделей «Хаазе» или их прямых аналогов, которые выпускают в Австрии специально для горных егерей.

Он прополз на метр дальше, к следующему отпечатку, где снег был слегка утоптан — человек явно останавливался, возможно, осматривался. Волков осторожно копнул щупом у самого края этой площадки. Острие звякнуло о что-то металлическое. Он поддел, вытащил из снега маленький, блестящий, покрытый инеем цилиндр.

— Девять на девятнадцать. «Парабеллум». Гильза. Стреляная. Капсюль пробит.

Он протянул находку Петрову. Тот взял гильзу, повертел ее, попытался разглядеть клеймо на донце, но в этом свете, сквозь мутные очки, ничего нельзя было разобрать. Материальное подтверждение. Он сунул ее в наружный карман парки, поверх всех слоев одежды, и тщательно застегнул клапан, чтобы не выпала.

— Направление движения? — спросил он так же тихо.

— С северо-востока на юго-запад. Идет почти перпендикулярно нашему курсу. — Волков указал рукой. — Свежесть…

Он приложил раскрытую ладонь в рукавице к краю следа, сравнивая его с нетронутым снегом рядом, оценивая степень разрушения ветром.

— Ветер уже начал работать, разрушает кромку, края оплывают. Но форма еще четкая, детали читаются. Не сегодня утром. Ночью. Или вчера ближе к вечеру. Прошло не больше суток. Возможно, меньше. Часов двенадцать — восемнадцать.

Петров кивнул. Информация укладывалась в голове в стройную, но тревожную картину. Два человека. Возможно, больше, если шли след в след. Немецкое снаряжение. Пистолетный выстрел. Проходит рядом с нашей точкой «Бета». Либо разведчики, либо связные. В любом случае — присутствие противника в этом квадрате подтверждено.

— Отходим.

Они отползли назад, к своим, к черной тени тороса и прижавшейся к нему волокуше. Группа сжалась в тесный, дышащий паром круг, прячась за ледяной глыбой. Лица в прорезях маскхалатов, облепленных колючим инеем, были неразличимы. Только глаза, выхваченные из темноты, — внимательные, сосредоточенные, ждущие приказа.

— Ситуация… — начал Петров, его голос, приглушенный ветром, звучал ровно, аналитично, без тени паники или неуверенности. — Обнаружены следы нескольких человек. С высокой долей вероятности — противника, принадлежащего к немецким горнострелковым или диверсионным частям. Экипировка: лыжи типа «Хаазе», личное оружие — пистолет «парабеллум». Направление движения — с северо-востока на юго-запад, поперек нашего маршрута. Свежесть следа — от двенадцати до восемнадцати часов. Цель неизвестна, но он прошел в непосредственной близости от нашей первой точки назначения — «Беты». Варианты действий.

Он сделал короткую паузу, давая сжатой информации осесть в сознании каждого.

— Первый: игнорируем след, продолжаем движение к «Бете» по первоначальному плану. Риск — наткнуться на засаду, если там уже кто-то есть, или быть обнаруженными первыми, потерять инициативу. Второй: меняем точку первичного сбора, идем к запасной — «Гамме». Потеря времени — минимум шесть часов форсированного марша, но сохраняем фактор скрытности. Третий: активная разведка. Выясняем кто, куда и зачем, прежде чем принимать решение. Высказывайтесь.

— Центр в курсе нашего точного, текущего маршрута? — первым спросил Соколов. В его голосе не было тревоги, была потребность в точных данных для построения логистической модели.

— Нет, — честно ответил Петров. — Первый плановый сеанс связи только через три с лишним часа и только в том случае, если мы выйдем на точку «Бета» и развернем рацию. Сейчас мы в информационном вакууме. Решение принимаем здесь, на месте, на основании доступных данных… Медведь?

Старшина вытер рукавицей намерзший иней над прорезью для глаз, его движение было грубоватым, но точным.

— Идти к «Бете», товарищ майор. Но не в лоб, как на параде. Обложить точку по всем правилам, скрытно, с трех сторон. Прочесать периметр, проверить все подходы. Если пусто — занимаем, это наш дом, наша база. Если там кто-то есть… — Он хмыкнул, коротко, сухо. — Значит, будет кому вопросы задать. И патроны заодно проверим.

— Снег?

Снайпер не отрывала взгляда от своего сектора наблюдения, ее ответ прозвучал плоским, лишенным эмоций тоном, будто доклад метеостанции:

— След идет строго с наветренной стороны. Если они были дозорными или связными, то их база, лагерь или точка выхода должны находиться там. — Легкое, едва заметное движение головы в сторону северо-востока. — Идти по их следу — значит, с высокой вероятностью вести их прямо к нам, если они решат вернуться по своим же меткам. Риск встречи в невыгодных для нас условиях. Поддержку вызывать некому.

— Тундра?

Лейтенант-следопыт смотрел прямо на Петрова, его глаза в тени капюшона сузились, будто он до сих пор видел перед собой тот след, читал его как открытую книгу.

— Следы не прямые, как стрела, товарищ майор. Они петляют. Сначала уклон вправо, метров на двадцать, потом плавный разворот и обратно влево, к основному направлению. Они либо заблудились в этой снежной мути, когда видимость упала, либо искали что-то конкретное — ориентир, проход в торосах, свою же старую метку. «Бету» они могли просто пересечь по диагонали, даже не заметив ее, если она хорошо замаскирована под естественный рельеф. Могу проверить. Дайте мне час. Пройду по следу на пятьсот метров, не больше. Оценю обстановку, наличие побочных следов, признаков стоянки, лагеря — и вернусь с докладом. Если через час десять минут меня не будет — считайте, что я влип.

Он не просил разрешения. Он предлагал решение. Петров оценивал его взглядом, считывая не слова, а состояние: Волков не горячий юнец. Спокоен, точен, как инструмент, знает меру. Чувствует след так, как скульптор чувствует глину.

— Справишься? — спросил Петров, глядя ему прямо в глаза, туда, где в прорези маски должны были быть зрачки. — Один. В этой абсолютной, непроглядной темноте. С чужим, с высокой вероятностью — вражеским следом.

— Был полугодовой курс специальной подготовки школы диверсантов-разведчиков Северного флота по следопытству в условиях Заполярья. Имею практический опыт в Карелии и под Мурманском, в тылу у финнов. Справлюсь, — ответил Волков без тени хвастовства или обиды.

— Принято, — кивнул Петров. — Волков уходит на разведку. Ограничения: расстояние — не более пятисот метров по прямой от этой точки или до первого явного признака лагеря, базы, присутствия группы. Основная задача — оценка и наблюдение, а не контакт. Любой контакт, даже визуальный, если тебя не заметили — немедленный отход по своему следу обратно, без геройства. Возврат ровно через час к этому торосу. Если через час десять минут тебя нет — считаем ситуацию чрезвычайной и действуем по обстановке. Мы ждем здесь, в укрытии, в режиме полной скрытности. Снег — основное наблюдение, сектора северо-восток и юго-запад, особое внимание — направлению, откуда идет след. Тундра — охрана нарты и Вихря, готовность к силовому прикрытию, оружие держать под рукой. Вихрь — подготовь рацию к возможному экстренному сеансу связи, проверь целостность батарей, контакты, но ни в коем случае не выходи в эфир без моего приказа. Только пассивное прослушивание на частоте «Зенит», вдруг там что-то есть. Я — со Снегом, дублирую наблюдение и контролирую время. Вопросы?

Молчание. Принцип «Пятерки» сработал: в условиях нештатного сценария каждый мгновенно получил свою задачу в рамках общей миссии, сохраняя общую структуру и боеспособность.

— По исполнению. Тундра — удачи.

Лейтенант перекинул карабин на длинном ремне за спину, чтобы не мешал ползти, проверил свободный ход клинка ножа НР-40 в ножнах на поясе, потрогал рукоять ракетницы, закрепленной на разгрузке. Коротко, почти незаметно кивнул — и развернулся. Несколько бесшумных, скользящих шагов — и его белая, призрачная фигура растворилась в серой, колышущейся пелене снежной дымки, двинувшись вдоль той зыбкой, предательской линии на снегу.

Петров поднялся к Ковалевой, укладываясь в снег рядом с ней, соблюдая дистанцию в полтора метра, чтобы не создавать единую цель для возможного снайпера. Она уже лежала в идеальной, выверенной до миллиметра позе стрелка-наблюдателя: тело расслаблено, но собрано, словно пружина, готовая распрямиться в любой момент, щека лишь касается гребня приклада, левый глаз прищурен у окуляра прицела ПУ, правый открыт для контроля периферии. Дышала она ровно, животом, почти бесшумно, пар из-под маски выходил тонкой, почти невидимой струйкой, тут же уносимой ветром.

— Видимость? — Его вопрос прозвучал шепотом на выдохе, сливаясь с шумом ветра.

— Двести, двести пятьдесят метров до полной потери контраста. — Ее ответ был таким же тихим, монотонным. — Потом все сливается в однородное серое молоко. Движения в секторе нет. Только снежная пыль и ветер.

— Хорошо. Контролируй сектор от нуля до ста двадцати градусов. Особое внимание — северо-востоку. Я возьму остальное, от ста двадцати до двухсот семидесяти.

— Есть.

Он достал из-под парки тяжелый, холодный на ощупь бинокль Б-6, приник к окулярам. Мир расплылся, затем, после подстройки диоптрий, появилась резкость, но резкость эта была обманчива. Серое на сером. Бесконечные снежные дюны, наметанные ветром, темные, угрожающие гребни торосов, похожие на окаменевшие волны шторма, однообразная рябь на снегу, поднятая поземкой. Ничего. Ни движения, ни тени, ни звука, кроме воя ветра. Тишина. Но не беззвучная — давящая, густая, вязкая тишина, состоящая из воя ветра и собственного учащенного сердцебиения.

Он заставил себя дышать глубже, спокойнее, взяв под контроль вегетативную нервную систему. Дисциплина начинается изнутри.

Ветер, который сначала был просто помехой, досадной, но терпимой, начал превращаться в активного, злобного врага. Он выл, забираясь под бекешу, под ватник, под шерстяное белье, находил микроскопические щели у запястий, у шеи, у пояса и заползал внутрь тонкими, ледяными щупальцами, вытягивая тепло. Петров почувствовал, как мороз, сначала просто неприятный, начинает переходить в другую фазу. Он щипал открытые участки кожи на лице, потом перешел в глубокий, ноющий, пронизывающий холод в коленях, локтях, в костях пальцев ног, несмотря на валенки и двойные портянки. Преимущество в специальной экипировке — это лишь отсрочка, а не иммунитет. Холод все равно достанет, если стоять на месте.

Он начал микродвижения, незаметные со стороны, но жизненно важные: сжимал и разжимал пальцы в рукавицах, двигал плечами по кругу, напрягал и расслаблял мышцы бедер и икр. Шевелиться — значит жить. Остановиться — значит начать умирать.

— Шевели пальцами периодически, — тихо бросил он Ковалевой, не отрывая взгляда от бинокля.

— Шевелю, — так же тихо отозвалась она, и он увидел, как край ее толстой рукавицы у цевья винтовки чуть содрогнулся, совершил крошечное движение.

Внизу, у самого подножия ледяной глыбы, устроился Иванов, развернувшись массивной спиной к ветру, превратив свое тело в живой щит для Соколова и частично для нарты.