Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Грот. 18 августа 1943 года. 10:00

От места боя до грота по изломам торосов — семьсот метров. Тащили четыре часа. Нарта с грузом, на нарте — пленный на сброшенном брезенте. Петров шел последним, стирая следы волокуши обрезком палаточной ткани. Спина под бекешей и ватником была мокрой. Движение в полярный день, даже под низкой облачностью, вело к выделению пота. Пот на морозе — верный путь к гипотермии. Сменить белье надо при первой остановке. Он расстегнул бекешу на секунду, провел ладонью по рубахе на спине. Ткань была холодной и влажной. Застегнул обратно. Сменить сейчас — значит, оголить тело. Нельзя.

Грот оказался глубокой щелью в айсберге. Волков простукал вход ледовым щупом, доложил одним словом: «Цельный». Теперь Петров стоял внутри, плечом к стене, и ждал, пока глаза перестанут слезиться от резкого контраста. Свет снаружи, белый и плоский, пробивался сквозь лед. Толщина — метров десять, не меньше. Свет преломлялся, густел, становился синим, как крепкий раствор медного купороса. Воздух стоял неподвижно, насыщенный паром от дыхания пяти человек.

Пленный лежал на брезенте. Дыхание — частое, с хриплой дрожью на вдохе. Капитан Ковалева уже опустилась рядом на колени, открывая полевую сумку медика. Фонарь «Летучая мышь», подвешенный на ледоруб в трещине, бросал желтое пятно на ее руки и на синюю стену.

— Медведь, вход, — сказал Петров. Звук ударился о свод, вернулся приглушенным, влажным эхом.

Старшина Иванов снял с нарты малую пехотную лопатку. Подошел к щели, начал сбивать нависающие сосульки. Обломки льда падали с сухим, как удар стекла, звоном. Он складывал их у входа, формируя низкий завал, потом принялся засыпать просветы снегом, прихваченным снаружи. Каждый удар лопатой по снежной пробке отдавался глухим гулом по всему гроту.

Петров стянул рукавицы, быстро похлопал ладонью о ладонь, растирая. Пальцы горели, будто их опустили в кипяток. Кровоток возвращался. Он достал из внутреннего кармана бекеши примус «Рекорд», поставил на плоский валун. Металл был таким холодным, что к нему тянуло прилипнуть. Открутил гайку насоса, проверил манометр — стрелка дрогнула. Давление есть. Из кармана маскхалата достал тонкую стальную иглу-прочистку, снял колпачок форсунки, прочистил отверстие, трижды резко дунул. Собрал.

— Вихрь, антенна, — сказал он, не глядя на радиста. — Внутри. Луч. Частота из планшета немца.

— Есть, — отозвался младший лейтенант Соколов, уже отстегивая ремни, крепившие корпус «Север-бис» к нарте.

Петров щелкнул штормовой спичкой. Пламя ослепило в синем полумраке. Он поднес к горелке. Желтая вспышка, хлопок, запах серы. Пламя схлопнулось, зашипело, вырвалось наружу ровным, почти невидимым синим конусом. Тепло ударило в лицо сухой, агрессивной волной. Петров прикрутил подачу. Примус загудел — низко, механически, с легкой вибрацией.

Он взял свой котелок, натолкал снега чуть больше половины. Поставил на горелку. Курс полевой подготовки, раздел «Организация зимнего бивака»: растопка снега — десять — двенадцать минут, нагрев до кипения — пять, кипячение чая — три, разогрев концентрата — восемь. Итого: двадцать шесть — двадцать восемь минут открытого пламени. Тепловой след через лед толщиной от десяти метров — маловероятен. Риск принят.

— Снег, статус? — спросил он, не оборачиваясь.

Голос Ковалевой был ровным, без интонации.

— Сквозное пулевое, левое бедро. Входное отверстие на восемь сантиметров ниже паховой связки, выходное — на задней поверхности. Кость, судя по пальпации, не затронута. Кровотечение временно тампонировано. Шок второй степени. Пульс слабый, сто десять. Дыхание поверхностное, двадцать восемь. Температура тела ниже нормы, кожные покровы бледные, холодные.

— Поддержи в сознании. Нужны его голосовые связки. Способность отвечать.

— Поняла.

Ковалева достала из сумки шприц-тюбик с обезболивающим, сломала запаянный кончик. Немец, увидев ампулу, застонал, замотал головой. Она свободной рукой зафиксировала его запястье, ввела иглу в дельтовидную мышцу. Через тридцать секунд дыхание пленного стало глубже, ровнее. Панический блеск в глазах сменился мутной пленкой.

Она взяла скальпель, быстро, без лишних движений, расширила входное отверстие. Пальцы в тонких шерстяных перчатках скользнули внутрь раны, нашли пульсирующий конец сосуда, перехватили его зажимом. Немец лишь крякнул, будто во сне. Потом пошел йодоформ — резкий, химический запах врезался в неподвижный воздух, смешался с керосиновой гарью от примуса.

Иванов закончил с входом. Теперь изнутри была видна только белесая, плотная стена. Он вернулся, снял с плеча ДП-27, встал у стены справа от завала. Его маскхалат, покрытый слоем инея, сливался с бугристой поверхностью льда.

— Тундра, — сказал Петров, не оборачиваясь. — След.

Лейтенант Волков, надев лыжи, бесшумно скользнул в расщелину.

Снаружи он ушел вдоль их лыжни метров на пятьдесят, пригнувшись, изучая отпечатки. Потом достал обрезок брезента, который Петров использовал на переходе, и начал методично, участок за участком, разравнивать накатанный наст. Движения были широкими, размеренными — не торопясь, но без пауз. Сначала он сгребал верхний, спрессованный слой в сторону, обнажая рыхлый снег под ним. Потом этим же рыхлым снегом засыпал лыжню, прихлопывал рукавицей, припорашивал свежим снегом, наметенным у подножия айсберга.

Через пятнадцать минут он вернулся к входу, разровнял последние метры, отступил на шаг, оценивая работу. След исчез. Там, где полчаса назад прошла груженая нарта и пятеро лыжников, теперь лежал ровный, однородный наст, не отличимый от окружающего.

Волков скользнул в расщелину, скинул лыжи, прислонил к стене. Сел у входа справа, положив ППШ на колени. Его маскхалат сливался с бугристой поверхностью льда.

— Чисто, — доложил Петрову вполголоса. — Метров на пятьдесят убрал. Дальше ветер доделает.

Петров кивнул, не отрываясь от примуса, который уже лежал у него на ладони.

Соколов размотал антенный луч. Крепить к стенам нельзя — контакт со льдом дает помехи. Он воткнул два запасных ледоруба в трещины на полу, натянул провод неровной петлей посередине грота. Подключил к рации, провернул ручку динамо-машины. Стрелка амперметра дернулась, поднялась. Вихрь надел наушники, его лицо застыло, все мелкие движения прекратились. Взгляд сфокусировался на контрольной лампе панели.

Петров подошел к пленному. Присел на корточки. Колени хрустнули. На застывшей, темной крови на гимнастерке тускло блестел жетон. Он снял его, положил в карман бекеши. Посмотрел немцу в лицо. Молодое, лет двадцати пяти, с правильными чертами, теперь обезображенными серым оттенком кожи. Белесые ресницы. Глаза смотрели сквозь него, в синий потолок.

— Ваше имя, звание, часть, — сказал Петров по-немецки. Голос был ровным, спокойным, без угрозы и сочувствия. Интонация дежурного по комендатуре.

Немец молчал. Только губы, потрескавшиеся от мороза, слегка дрогнули.

— У вас пулевое ранение бедра, — продолжил Петров тем же тоном. — Потеря крови значительная. Вы в состоянии шока. Температура тела падает. Через час в этих условиях начнутся необратимые процессы. Вы умрете не от раны, а от холода. У нас есть тепло. — Он кивнул в сторону примуса, от которого шел слабый теплый поток. — Есть медикаменты. Есть пища. У вас есть информация. Я предлагаю обмен. Вы даете данные, я даю вам шанс дожить до следующего часа.

Сделал паузу, давая словам просочиться сквозь туман, вызванный обеболивающим.

— Ваше имя, звание, часть?

Немец медленно перевел на него взгляд. Взгляд сфокусировался на секунду, потом снова поплыл.

— Ганс. Ганс Фрич. Ефрейтор.

— Часть?

— Вторая рота учебного полка «Бранденбург-800». Группа «Таубе».

Петров достал из кармана вощеный блокнот и карандаш. Записал. Карандаш скрипел по бумаге.

— Задача вашей группы на сегодня?

— Патрулирование сектора «Нордлихт-Зюйд». Обнаружение десантов.

— Советских десантов?

Фрич слабо помотал головой. Движение далось с трудом.

— Любого. Наши тоже ждут. Контрольная встреча.

Мысль всколыхнула сознание: четкая и холодная: «Наши тоже ждут».

— С кем встреча?

Но немец снова ушел в себя. Глаза затянуло мутной пленкой. Ковалева, не отрываясь от наложения чистой марлевой салфетки, щелкнула языком. Порог. Давить бесполезно.

— Ваша база. «Нордлихт». Где расположена?

Фрич закрыл глаза.

— Не знаю. Координаты только у офицеров. У фельдфебеля. Мы выходили на снегоходах из полевого лагеря «Таубеншлаг».

— «Голубиный удар», — мысленно перевел Петров. — Где этот лагерь?

— Тридцать километров. На юго-запад. Остров, маленький ледник, есть пещеры.

— Силы в лагере?

— Взвод. Три группы, как наша. Пять человек в каждой. Снегоходы БМВ R75 с волокушами. Рация FuG-7.

— Сеансы связи с «Нордлихтом»?

— Утром в восемь тридцать. Вечером в двадцать ноль-ноль. По берлинскому времени.

Петров глянул на часы. Восемь сорок семь по Мурманску. Разница с Берлином — два часа. Значит, утренний сеанс только что прошел. Следующий — через одиннадцать с половиной часов. Время есть.

— Пароль на день? Для радиосвязи.

Фрич зашевелил губами, прошептав:

— Валькирия.

Петров записал. Кивнул Ковалевой. Та взяла его котелок, где уже стояла теплая вода, поднесла немцу к губам. Он пил жадно, вода стекала по подбородку.

— Радист вашей группы, — вернулся Петров к допросу. — Он передал сигнал тревоги? Перед боем?

Фрич, отдышавшись, выдохнул:

— Нет… Рация сломана с самого утра… Везли ее в лагерь чинить… Фельдфебель хотел доложить о поломке в восемь тридцать.

Значит, их гибель могли и не заметить сразу. Не было сеанса — могли решить, что просто не вышли на связь. Окно было, но узкое.

— Ваша задача на сегодня? Конкретно. Помимо патруля.

Фрич слабо потряс головой:

— Не давали. Нас вел фельдфебель. Он вел по компасу и карте. У него планшет.

Значит, знал только убитый. Петров ощутил краткую, яркую вспышку раздражения, тут же погашенную привычным усилием воли. Он закрыл блокнот, вставил карандаш в петлю на обложке.

— Ладно. Отдыхайте.

Отошел к стене, прислонился. Сейчас главное было не допрос, а три вещи: тепло, тишина и работа Вихря. Он наблюдал, как Ковалева меняет пропитавшуюся кровью повязку; как Иванов, закончив с входом, снимает магазин с ППШ, проверяет подачу верхнего патрона; как Соколов замер у рации.

Вода в котелке закипела. Петров отлил кипятку в свою кружку, бросил щепотку чая, отломанную от плитки. Потом достал из нарты пачку концентрата — «Суп гороховый с мясом». Высыпал серо-зеленый порошок в общий алюминиевый котел, поставил на примус, помешал ложкой. Запах — грубый, жирный, по-столовочному простой — пополз по гроту, перебивая на мгновение йодоформ и керосин.

Иванов принял дежурство у примуса, начал разливать густеющую похлебку по индивидуальным котелкам. Ели молча, каждый в своем углу временного укрытия. Иванов стоял у завала, прислушиваясь, одной рукой держа ложку, другой не отпуская пистолетную рукоять ДП. Ковалева присела на ящик с медикаментами, ее глаза скользили между бледным лицом пленного и световым пятном у входа. Соколов снял наушники, взял свой котелок, ел быстро, автоматически, взгляд, прикованный к тумблерам на панели «Север-бис». Петров ел стоя, спиной к стене, наблюдая за всеми сразу. Горячая жидкость обжигала губы, но тепло разливалось по желудку, медленное, тяжелое, согревая изнутри. Он глотал, не чувствуя вкуса, мозг продолжал работу.

Встреча в десять ноль-ноль. Выдвигаться на перехват? С пленным, со свежим следом боя, с убитыми немцами на торосах — самоубийство. Риск столкновения с поисковой группой или засадой — выше восьмидесяти процентов. Остаться? Упустить нить, возможно, единственную, ведущую прямо к механизму работы «крота». Агент может уйти, контакт прервется. Инициатива утеряна. Наблюдение? Выставить наблюдателя. Для этого нужен человек. Все люди на счету.

Решение пришло само, холодное и ясное, как лед вокруг. Нужны были другие данные. Не от умирающего ефрейтора, а от техники. От эфира.

— Вихрь, — позвал Петров, отставляя почти пустой котелок.

Соколов снял один наушник:

— Товарищ майор?

— В восемь тридцать по берлинскому был их сеанс связи с базой. Попробуй поймать в эфире хвост — повтор, позднюю передачу, запоздалый ответ. Или просто след — гармоники, помехи от их передатчика. Ищи их рабочую частоту. Не ту, что в планшете, а ту, на которой они работают сейчас. И пеленгуй. Мне нужен азимут, точный азимут на этот «Таубеншлаг». Хотя бы для двух точек.

— Понял. Попробую. Эфир здесь очень чистый, помех почти нет.

Соколов снова надел наушник. Его лицо стало неподвижным, только веки чуть опустились. Он начал медленно, с едва заметными паузами, крутить верньер настройки. Его палец двигался с микронной точностью.

Прошло двадцать минут. Примус продолжал гудеть. Тепло от него расползлось по гроту, сбив иней со снаряжения, но на стенах выступили новые капли — лед начал плавиться. Капли падали с тихими, размеренными щелчками в темноте за кругом света.

Соколов вдруг поднял руку, не снимая наушников. Потом снял их. Его лицо, обычно спокойное, было озадаченным, брови сдвинуты.

— Буран.

— Что нашел?

— Поймал не их. Совсем другой передатчик. Близко.

— Немецкий?

— Не уверен. Мощность маленькая, ватт, не больше. Передача короткая, шифрованная — точно не открытым текстом. Но работает не на их стандартных частотах. И модуляция другая. Не такая, как у FuG-7. Более плавная. Как у наших старых «Блокад».

— Пеленг?

— Грубо. Северо-восток. Азимут примерно пятьдесят градусов. Дальность… сложно сказать. Сигнал четкий, без замираний, но мощность низкая. Думаю, в пяти, может, семи километрах. Но, Буран…

Соколов посмотрел на него, и в его глазах, обычно скрытых рефлексами на стеклах очков, Петров увидел то же самое, что уже сформулировалось у него в голове.

— Он не просто передавал. Он ретранслировал. Принимал сигнал на одной частоте — очень слабый, дальний, я его едва уловил на фоне шумов — и сразу, почти без задержки, передавал его дальше, на другой частоте, с усилением. Как ретрансляционная станция. Усилитель.

Ретранслятор. Посредник. Невидимая станция, принимающая чей-то шепот издалека и перебрасывающая его дальше, к конечному адресату. Посредник между агентом в поле и базой «Нордлихт»? Или между «Нордлихтом» и еще кем-то? Кем-то, кто сидит в теплом кабинете в Мурманске и носит кокарду с красной звездой.

— Можешь локализовать точнее? Взять пеленг с другой точки?

— Нужно время. И полная тишина. Он вышел в эфир на сорок секунд, потом замолк. Судя по паттерну, ждет ответа или работает по расписанию.

Петров кивнул:

— Работай. Это приоритет.

Соколов снова надел наушники. Взял карандаш и чистый лист из своего шифроблокнота. Начертил круг — условную их позицию. Провел от нее луч под углом пятьдесят градусов. Верньер под его пальцами стал поворачиваться еще медленнее. Стрелка амперметра на корпусе рации вздрагивала на слабых сигналах, падала, снова подрагивала. Он ловил призрака в эфире.

Петров обернулся, окинул взглядом своих. Иванов у входа — его щека была прижата к прикладу ДП, взгляд, казалось, впивался в белую стену снега, пытаясь увидеть движение за ней. Ковалева — у раненого, ее руки сейчас проверяли пульс, поправляли брезент, наброшенный поверх него, но линия плеч была жесткой, неестественно прямой. Она слышала доклад. Все слышали.

Тишина в гроте стала иной — не мирной, а натянутой, звенящей, как струна перед обрывом. Даже ровный гул примуса теперь казался назойливым, грубым, мешающим тонкой работе. Петров сделал резкий, отрезающий жест рукой. Иванов, не отрывая взгляда от входа, наклонился и прикрутил подачу топлива на примусе. Синий конус пламени схлопнулся, превратился в тлеющую красную точку на керамике горелки, а потом и она погасла. Остались только шипение остывающего металла и быстро, неумолимо наступающий холод. Он наползал на кожу сразу, цепко, как мокрая простыня. Иней снова начал серебриться на металлических пряжках рюкзаков.

Свет от фонаря «Летучая мышь», теперь единственный, казался ярче, желтее. Он выхватывал из сгущающегося мрака заиндевевшие бекеши, синие, влажные стены, сгорбленную, неподвижную фигуру радиста. Соколов замер. Его палец застыл на верньере. Он не дышал. Потом очень медленно начал поворачивать ручку обратно, на один миллиметр, не больше. Его брови, покрытые инеем, поползли вверх. Он услышал что-то. Не тот сигнал, который искал. Еще что-то.

Петров, стоя в двух шагах, видел, как изменилось лицо Вихря. Как напряглись скуловые мышцы, втянулись щеки. Радист прижал наушник плотнее к уху, склонил голову набок в нелепой, птичьей позе, будто пытался расслышать шепот сквозь толстую ледяную стену. Бледность его кожи в синем отраженном свете стала фарфоровой, почти прозрачной. На виске вздулась и замерла тонкая синяя жилка.

Он поймал сигнал. Совсем другой. Четкий, настойчивый, работающий на частоте, которая не значилась ни в одном из немецких справочников и не была похожа на советские армейские частоты. Сигнал, которого не должно было быть в этом секторе эфира.