Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Недалеко от объекта «Нордлихт», 20 августа 1943 года. 08:30

Ветер хлестал в лицо ледяными иглами, выжимая слезы из-под очков-консервов. Петров сидел за спиной Иванова на трофейном снегоходе, прижимая к груди левой рукой алюминиевый кейс с «Энигмой». Правое запястье горело от тупой, распирающей боли — не пульсирующей, а постоянной, словно в сустав вставили раскаленную дюймовую болванку. Хрящевой щелчок при каждом движении предплечья напоминал, что рука выведена из строя надолго.

Рядом, в десятке метров, угадывался силуэт второго снегохода — Волков вел его, то и дело проваливаясь в снежные надувы. Моторы работали с перебоями, на малых оборотах чихали, но держали ход.

Они проехали двести метров. Снегоход подпрыгнул на первом торосе — скрытом под снегом гребне старого давления. Иванов не стал объезжать, взял препятствие напрямую по инструкции для быстрого отхода. Лыжи оторвались от снега на полметра. Удар о землю отозвался во всем теле Петрова, выбив воздух из легких ударом диафрагмы. Он стиснул зубы, почувствовав, как боль в запястье перешла в онемение. Онемение — плохо. Но сейчас некогда разбираться.

Двести пятьдесят. Второй торос, выше, с крутым подъемом с северной стороны. Иванов притормозил на секунду, взял его под углом, по диагонали, чтобы уменьшить нагрузку на лыжи. Снегоход задрал нос, почти встал на дыбы. Петров съехал назад по сиденью, едва удержавшись левой рукой за пояс Иванова. Кейс ударил его в живот. Металлический угол пришелся в ребра. Он крякнул, воздух вышел со свистом через стиснутые зубы.

Триста. Он снова обернулся, превозмогая боль в боку. Башня маяка все еще стояла. Дым стал гуще, чернее, плотнее. В основании появилось багровое зарево — наконец показалось пламя, прорвавшееся через перекрытия.

— Давай, Медведь, дави! — прохрипел Петров, но ветер отнес слова в сторону.

Иванов, казалось, слышал его мысли. Он вжал ручку газа до упора, до щелчка ограничителя. Двигатель взвыл на предельных оборотах, звук стал визгливым, металлическим. Стрелка тахометра задрожала у красной зоны, замерла на пределе. Снегоход рванул вперед, поднимая снежный хвост высотой в два метра.

Триста пятьдесят. Петров посмотрел на часы, все еще зажатые в левой руке. 08:31:45. Пятнадцать секунд.

Глубокий вдох. Морозный воздух обжег легкие, как кипяток, ударил в трахею. Выдох — пар немедленно замерз на шерстяной маске колючей бахромой, затрудняя дыхание. Он стер ледяную корку краем рукавицы, очистив прорезь для рта. Четыреста метров. До безопасной зоны по расчетам — еще пятьдесят. Они не успеют. Физику не обманешь.

Снегоход мчался по ровному насту, набрав скорость. Ветер свистел в ушах, рвал маскхалат у горла, пробивался под одежду через расстегнутую пуговицу. Холод проникал сквозь все слои: бекеша, ватник, фуфайка, нательное белье из байки. Достигал кожи, мышц, костей. Жар пожара за спиной уже не чувствовался — только эта всепоглощающая, безразличная стужа. Контраст температур отнимал последние силы.

Петров повернул голову, чтобы через завесу снега и выхлопных газов посмотреть на Волкова. Второй снегоход шел в пятидесяти метрах позади, чуть левее, смещаясь от их следа. Волков сидел, согнувшись над рулем, прижимаясь к нему всем телом, сокращая лобовое сопротивление. Казалось, он пытался слиться с машиной, стать ее частью. Правильно. Уменьшить площадь, сохранить тепло, снизить нагрузку на травмированную ногу.

08:31:55. Петров не смотрел на часы, но чувствовал время внутренне. Пять секунд. Четыре. Три. Он прижался к спине Иванова, вжал голову в плечи. Инстинктивно. Как на артиллерийском обстреле подо Ржевом, когда земля поднималась волнами и небо гудело от разрывов. Глубоко вдохнул, задержал дыхание, чтобы не кричать.

— Вниз! — закричал он, но собственный голос пропал в реве мотора, ветра и нарастающего гула в собственных ушах.

Иванов, кажется, понял. Он не стал ложиться на бак — невозможно при управлении, — но пригнулся ниже, закрыв голову поднятой левой рукой в рукавице. Правая осталась на руле.

Ноль.

Сначала ничего не было. Тишина. Даже моторы словно заглохли, ветер стих. Абсолютная акустическая вакуумная пауза, как перед ударом молнии.

Потом — не звук, а ощущение. Глухой, тяжелый удар где-то под землей, глубоко. Не в ушах — в грудной клетке, в зубах, в костях. Удар прошел снизу вверх, от пяток к макушке, встряхнув все внутренности.

Земля — нет, лед — вздрогнула. Снегоход подбросило. Не от взрывной волны в воздухе — та придет позже, — а от того, что поверхность под ним пошла волнами, словно одеяло, когда его встряхивают за два угла. Лед треснул. Белая паутина трещин разбежалась во все стороны от них, опережая машину, расходясь со скоростью звука во льду. Трещины шириной в палец, в ладонь. Одна — в полметра, черная, бездонная — появилась прямо перед ними, рассекая наст ровной линией.

Иванов вывернул руль вправо, перенеся вес тела на правую лыжу. Лыжа зацепилась за край расщелины, скользнула по нему, соскользнула в последний момент. Снегоход накренился под опасным углом, едва не перевернулся через левый борт. Иванов перенес вес обратно, на центр, выровнял почти падением в правую сторону. Они проскочили. Задняя гусеница отбросила в трещину комья снега и льда. Звук падения не донесся.

Только теперь до них докатился звук. Не грохот. Не рев. А что-то большее — низкочастотный гул, исходящий отовсюду сразу. Будто сама Арктика застонала от боли. И следом — хруст. Множественный, нарастающий, словно ломались кости планеты. Тысячи тонн льда перемалывались в крошку, бетон дробился в пыль, металл рвался.

Петров обернулся в последний раз, через боль в шее. Башни маяка не было. На ее месте — только поднимающийся столб снега, пыли и дыма, смешанных в одно серо-черное месиво. Он поднимался не быстро, а тяжело, нехотя, будто земля выплевывала то, что проглотила. Контуры развалин не просматривались — только эта клубящаяся туча, уже начинавшая рассеиваться на ветру, разрываемая на клочья, уносимая на северо-восток.

Серия подземных толчков прокатилась следом, как афтершоки после землетрясения. Лед снова заходил ходуном. Где-то ближе к эпицентру, в трехстах метрах левее, огромная плита льда — размером с дом — приподнялась на гребне волны, переломилась пополам с сухим треском, как сухарь, и рухнула в образовавшуюся расселину. Всплеск черной соленой воды на секунду, потом замерзший туман от контакта с воздухом минус двадцать пять. Грохот донесся с опозданием, приглушенный расстоянием и воем ветра.

Иванов сбросил газ, но не остановился. Снегоход шел теперь по неровной, разбитой поверхности, подскакивая на мелких торосах, созданных взрывом. Трещины веером расходились от эпицентра, некоторые уже заполнялись черной ледяной водой, которая замерзала на глазах, образуя серую, мутную корку с белыми прожилками.

Волков догнал их, сравнялся со стороны правого борта. Его лицо под маской было бледным, восковым. Глаза широко раскрыты, смотрели не на Петрова, а сквозь него, в пустоту за спиной. Он что-то крикнул, губы шевельнулись под маской, но слов не было слышно. Просто показал большой палец вверх — жест более автоматический, чем осознанный. Рука дрожала, палец подергивался. Петров кивнул. Коротко. Попытался поднять правую руку, чтобы ответить тем же. Плечо поднялось, локоть согнулся, но пальцы не сжались. Кисть висела как чужой, тяжелый груз на тросике сухожилий. Боль отступила окончательно, сменившись ледяным, страшным онемением, которое ползло вверх по предплечью к локтю. Он протолкнул руку за ремень кейса, прижал ее к телу, пытаясь согреть остатком тепла от груди и живота. Чувствовал только давление ремня, не тепло, не холод — ничего.

Иванов снова прибавил газу, плавно, без рывка. Они уходили от места взрыва, оставляя за спиной догорающую базу, вернее, то, что от нее осталось. Снег уже затягивал следы гусениц, заметая доказательства их присутствия. Через час от следов не останется ничего, кроме едва заметной вмятины в насте. Метель, которая до этого казалась помехой, теперь стала союзником — белой стеной, скрывающей их от любого наблюдателя, с земли или с воздуха. Белый шум, белый мрак, белое забвение.

Иванов притормозил снегоход, Волков подъехал следом. Петров слез со снегохода. Ноги подкосились, он едва устоял, ухватившись за сиденье левой рукой. Правую он не чувствовал вовсе — она висела плетью. Подошел к Волкову, заглянул в лицо. Лейтенант был бледен, на лбу испарина, но глаза смотрели ясно.

— Жив? — коротко спросил Петров.

— Дышит пока, — ответил Волков, криво усмехнувшись.

Иванов уже вытаскивал из вещмешка ракетницу и три зеленые ракеты. Передал Петрову. Тот вставил первую ракету, взвел курок, поднял руку вверх. Выстрел. Зеленая звезда взмыла в серое небо, прочертив яркую дугу, и медленно погасла. Вторая. Третья.

Три зеленые вспышки в полярных сумерках — сигнал для Ковалевой: «Мы живы. Трофеи взяты. Возвращаемся».

— Теперь заметаем следы. — Петров убрал ракетницу. — Идем не напрямую. Петлями, чтобы сбить возможную погоню. Держаться за мной.

Он снова забрался на снегоход, пристроил кейс между ног. Иванов помог Волкову перебраться в коляску, накинул страховочный ремень поверх бекеши. Волков застонал сквозь зубы, но кивнул: готов.

Они тронулись. Петров вел снегоход, сворачивая то влево, то вправо, пересекая собственный след под прямым углом, забираясь в гряды торосов, где гусеницы оставляли менее заметный след на старом, плотном насте. Двигатели работали на пределе, топливо таяло на глазах, но он гнал группу вперед, заставляя себя не думать о том, хватит ли его до грота.

Они ехали молча. Только рев моторов, да вой ветра в ушах, да скрип гусениц по насту, да собственное дыхание — хриплое, с присвистом на вдохе. Петров прижался лбом к спине Иванова, закрыл глаза. Веки налились свинцом. Мышцы не горели, а были холодной, инертной массой. Движения стали автоматическими, без участия сознания. Он просто существовал, точка в белизне. Каждый сустав ныл от холода и перегрузок. В голове — тихий, методичный подсчет потерь, словно в ведомости после боя. Запястье: вывих или перелом, функция потеряна, требуется шина. Ребра: ушиб, возможно, трещина, боль при дыхании. Ожог на груди: площадь с ладонь, глубина — вторая степень, нужна мазь и стерильная повязка. Волков: травма ноги, ходит с трудом, нужна фиксация. Иванов: внешне цел, но держится слишком прямо, слишком жестко — либо напряжение, либо скрытая травма. Боезапас: на исходе. Топливо: осталось на сколько? Связь: рация у Соколова. Провизия: на день, может, два. Путь назад: тридцать километров до грота, потом — к точке эвакуации, если подводная лодка придет.

Он думал о Соколове. О Ковалевой. В ледяном гроте, в тридцати километрах отсюда по прямой. Там тихо, там холодно, там ждут. Думал о том, увидит ли Соколов зарю после операции. О том, сколько крови он потерял тогда, на плато. О том, хватило ли у Ковалевой медикаментов, хватило ли сил одной охранять раненого и вести наблюдение. Думал о том, что теперь у них есть доказательства. Шифровальная машина, четыре ротора. Документы Штильнера в портфеле. Список с его фамилией на третьей строке, с фамилиями других на последующих. И карты. Значит, это не конец. Это только начало. После грота — доклад, эвакуация, новый инструктаж, новая цель. Бесконечность.

Но все это было где-то там, в будущем, за горизонтом этой метели, за белой стеной. Сейчас была только белизна. Бесконечная, всепоглощающая. И холод, который проникал сквозь обгоревшую одежду, сквозь кожу, сквозь плоть — прямо в кость. Холод, который стирал все: боль, страх, даже мысли. Оставался только инстинкт. Двигаться. Дышать. Не останавливаться. Вести группу. Нести кейс. Дойти.

Снегоход врезался в стену снежного заряда, надвигающегося с юга. Видимость упала до десяти метров. Потом до пяти. Белый мрак, в котором исчезали даже собственные руки, протянутые перед лицом. Только компас на приборной панели показывал курс — юго-запад, к гроту. Стрелка дрожала в свете крошечной лампочки, питаемой от батареи. Зеленоватый свет — единственный цвет в этом монохроме, кроме черного дыма за спиной.

Иванов снизил скорость до минимальной, при которой снегоход еще мог двигаться. Ехать быстро при такой видимости — самоубийство. Можно врезаться в торос, провалиться в трещину, потерять Волкова из виду. Они шли теперь на малой, крейсерской скорости. Двигатель урчал ровно, без надрыва, экономя топливо. Расход на минимуме.

Они ехали так двадцать минут. Может, час. Время потеряло смысл, распалось на отрезки между проверками компаса. Петров лишь изредка тыкал пальцем в спину Иванова, указывая на коррекцию курса: чуть левее, чуть правее. Иванов кивал, не оборачиваясь, вносил поправку.

Через два часа такого петляния они наконец вышли к знакомому разлому. Грот. Когда до грота оставалось совсем немного, Петров уловил движение на склоне ледяного купола справа. Фигура в белом, почти неразличимая на фоне снега, замерла у тороса, подав короткий сигнал рукой: «Свои, путь чист, подход контролирую».

Ковалева. Она ждала их на ближних подступах, как и положено часовому, держа под прицелом сектор вероятного появления группы. Винтовка за спиной, автомат на изготовку. Увидев их, она не бросилась навстречу — скользнула параллельным курсом, чуть выше по склону, контролируя тыл, пока они не нырнули в знакомый разлом.

Здесь, под защитой ледяных стен, Ковалева наконец приблизилась вплотную. Глаза ее — усталые, с красными от бессонницы прожилками, с корочкой льда на ресницах — быстро обежали группу, задержались на Волкове, на кейсе в руках Петрова.

— Живы, — выдохнула она. И тут же перевела взгляд на машины, оценивая их состояние.

— Докладывай обстановку, — приказал Петров, спешиваясь. Ноги подкашивались, но он заставил себя стоять ровно.

— В гроте порядок. Соколов на месте, рана обработана, температура нормальная. Рацию держал по расписанию, последний сеанс — четыре часа назад. Подтверждение: лодка ждет в квадрате 19–42, рандеву через десять часов.

Она на секунду запнулась, всматриваясь в осунувшееся лицо командира.

— Тундра ранен?

— Легкое, — отозвался Волков, выбираясь из коляски.

Он двигался осторожно, бережно прижимая левую руку, но стоял твердо.

— Царапина.

Ковалева понимающе кивнула, но подошла, быстро, профессионально ощупала повязку, проверила, не промокла ли.

— Нормально, — заключила она. — Перевяжем потом, свежей.

— Заходим в грот, — скомандовал Петров. — Тундра, подготовь спрятанные машины. Проверь двигатели, топливо, крепления. Нам еще топать и топать. Эти снегоходы подготовь к утилизации.

Волков кивнул и, превозмогая боль в плече, занялся делом. Он обошел оба снегохода, проверил уровень масла щупом, прислушался к работе двигателей на холостых оборотах, подтянул ремни крепления колясок, проверил гусеницы — не ослабли ли траки. Все это одной рукой, но быстро и сноровисто.

— Машины в порядке, — доложил он через пару минут. — Топлива часа на четыре ходу, если не гнать. Масло не течет, свечи сухие.

В гроте их встретил Соколов. Радист лежал на расстеленном брезенте у дальней стены, закутанный в спальный мешок и дополнительный слой маскировочного халата. Лицо бледное, осунувшееся, но глаза смотрели ясно и встревоженно. Загипсованная нога была приподнята на вещевом мешке.

— Товарищ майор… — Он приподнялся было, опираясь на локоть.

— Лежи, Вихрь. — Петров опустился рядом на корточки. — Как она?

— Ноет. — Соколов криво усмехнулся. — Но терпимо. Снег сказала, кость цела. Заживет.

— Заживет, — согласился Петров. — Собираемся. Уходим. Лодка ждет через восемнадцать часов, успеваем, если не задержимся. — Он повернулся к Ковалевой: — Снег, готовь Вихря к транспортировке. На нарту его, укутать как следует. Медведь, поможешь ей.

— Есть, — отозвались оба.

Работа закипела. Ковалева, достав из сумки свежие бинты, быстро перевязала Волкова — старая повязка пропиталась кровью, но кровотечение остановилось. Волков морщился, но терпел, помогая здоровой рукой.

Потом она подошла к Соколову. Вдвоем с Ивановым они осторожно, стараясь не причинять лишней боли, приподняли радиста, перенесли к выходу из грота, где уже стояла приготовленная нарта-волокуша. Соколов стиснул зубы, когда его укладывали на брезент, но не издал ни звука. Ковалева быстро, но тщательно закрепила его ремнями, чтобы не болтало на кочках, чтобы не замерз. Поверх набросила второй слой брезента, потом — спальный мешок, оставив открытым только лицо.

— Готов, — доложила она.

Иванов тем временем собирал имущество. Рацию «Север-бис» — в чехол, батареи — в термоконтейнер, антенны — на катушку. Остатки боеприпасов, гранаты, сухой паек, инструменты — все это укладывалось в тюки, которые потом крепились к снегоходам и нарте.

Петров вынес из глубины грота портфель Штильнера и кейс с «Энигмой». Эти два предмета были главным трофеем, ради которого они сюда шли.

— Крепим на второй снегоход, ко мне, — приказал он. — Кейс — в коляску, зафиксировать, чтобы не вылетел. Портфель — под сиденье.

Через полчаса все было готово. Два трофейных снегохода стояли у выхода из грота, нагруженные под завязку. К первому, который поведет Иванов, была прицеплена нарта, на которой, укутанный до самых глаз, лежал Соколов. Рядом с нартой, на специальных креплениях, — тюки с имуществом. На втором снегоходе, за руль которого сядет Петров, в коляске разместилась Ковалева, прижимая к себе «Энигму». Волков, несмотря на ранение, забрался на сиденье за спиной Петрова — будет прикрывать тыл, если что.

— Все? — Петров обвел взглядом грот. Пустые ящики, использованные бинты, консервные банки, обрывки упаковки — все, что могло указать противнику на то, кто здесь был.

— Все, — подтвердил Иванов.

— Отъезжайте, — скомандовал Петров. — Я догоню.

Иванов тронул свой снегоход, вытягивая нарту из разлома на ровный лед. Второй снегоход с Ковалевой и Волковым тоже выбрался наружу. Петров остался один.

Он достал из-за пазухи трофейную немецкую зажигалку — железную, с нацистским орлом, подобранную еще в бункере. Поджег пропитанную бензином ветошь, которую Иванов специально оставил у входа, и бросил ее внутрь грота, туда, где стояли пустые канистры с остатками горючего.

Пламя взметнулось мгновенно, жадно облизывая ледяные стены, закоптив их. Жар ударил в лицо. Петров отступил, развернулся и, проваливаясь в снег, зашагал к Иванову.

Через полминуты двигатель взревел, и машина рванула следом за первой. В зеркале заднего вида Петров видел, как из разлома валит черный дым, как пламя лижет ледяные стены, заставляя их оплывать и трескаться. Через час грот обрушится, похоронив под собой все следы их пребывания.

Снегоходы шли на юго-запад, туда, где в условленной точке их ждала подводная лодка. Впереди, на нарте, укутанный в брезент, лежал Соколов. Рядом с Петровым, вцепившись здоровой рукой в поручень, сидел Волков. В коляске, прижимая к себе кейс с «Энигмой», замерла Ковалева, готовая в любой момент вскинуть автомат.

Метель усиливалась, заметая следы гусениц, скрывая их от возможных преследователей. Белая мгла стала союзником.