Архипелаг Земля Франца-Иосифа. 21 августа 1943 года. 03:00

Ветер не дул. Он бил. Плотными, мощными порывами. Двадцать, а то и больше метров в секунду. Он срывал с гребней торосов не поземку, а целые пласты снежной пыли и швырял их в лицо, впихивал за воротник, набивал в рукава, забивался под маску, заставляя щуриться и дышать ртом, рискуя обжечь горло.

Петров сидел за рулем головного снегохода, вцепившись левой рукой в руль. Правую он держал на груди, согнутой в локте и прижатой к телу под бекешей и ватником. Кисть не слушалась. Запястье, распухшее после схватки в бункере, превратилось в чужой, горячий шар, будто пришитый к руке. Каждый удар пульса отдавался в виске четкой, тупой болью. Он попытался пошевелить пальцами — ноль. Только глухое, ватное онемение, поднимающееся выше, к локтю. Хорошо. Если бы пошла боль — значит, нервы живы. А так — перелом или сильный вывих. Заживет, если успеют до гангрены. Сейчас некогда думать об этом.

Сзади, в двадцати метрах, тяжело урча мотором, полз второй снегоход, который вел Иванов. За ним, на коротком буксирном тросе, скользила нарта-волокуша. Трос был натянут в струну, иногда провисал, когда нарта проваливалась в снежную яму, и тогда Иванов сбрасывал газ, давая полозьям выбраться.

На нарте, привязанный к поперечным дугам, лежал Соколов — закутанный в спальный мешок, сверху обернутый брезентом и притянутый ремнями так, чтобы не смещаться при кренах и рывках. Рядом с ним, на корме нарты, устроилась Ковалева, вцепившись одной рукой в дугу, другой прижимая к себе кейс с «Энигмой». Ее винтовка лежала поперек колен, пристегнутая ремнем к бедру. Каждые пять минут она наклонялась к лицу Соколова, отгибала край брезента, смотрела, дышит ли, не посинел ли. Пар изо рта был слабым, едва заметным, но был. Значит, жив.

Волков, сидевший за спиной Петрова, то и дело оборачивался, контролируя нарту. Левое плечо, туго перетянутое свежими бинтами, ныло ровной, фоновой болью, на которой уже можно было работать. Рука двигалась — значит, сухожилия целы, кость не задета. Повезло.

Петров взглянул на часы, прижимая их к груди, чтобы ветер не задувал стекло, чтобы свет не выдал их случайному наблюдателю. 04:15. До рандеву — час сорок пять минут. Шестнадцать километров по карте, по прямой. В реальности, с учетом торосов, трещин, объездов, — все двадцать. Если двигатели выдержат. Если топливо не кончится раньше. Если Соколов доживет.

Он считал про себя: восемнадцать километров в час — нормальная крейсерская скорость по ровному льду. Сейчас они шли от силы десять — двенадцать. Значит, полтора-два часа. Впритык.

Двигатели выдерживали. Работали натужно, с хрипом, иногда чихали, захлебывались на подъемах, но тянули. Волков перед выходом проверил их, заменил свечи на те, что снял с разбитой машины, залил масло, которое удалось слить с пробитого бака. Четыре литра бензина во втором снегоходе — этого должно было хватить впритык, если не гнать и не перегружать. Он прикинул в уме: расход по целине — около литра на три-четыре километра. Значит, пятнадцать — восемнадцать километров запаса. До полыньи должно хватить. Должно.

Они шли не напрямую. Волков вел, ориентируясь по компасу и по памяти, выбирая путь между торосами, обходя трещины, которые в белой мгле были почти не видны. Иногда приходилось делать крюк в полкилометра, чтобы обойти свежий разлом — черную, дымящуюся паром полосу, которая могла разверзнуться в любой момент. Иногда снегоходы проваливались в рыхлый снег, зарываясь гусеницами по ступицу, и тогда все, кроме Соколова, спрыгивали и толкали, упираясь плечами в нарту и сиденья, матерясь сквозь зубы, хватая ртом ледяной воздух.

Первый раз нарта застряла через двадцать минут после выезда. Полозья ушли в глубокий, рыхлый снег между двумя торосами, и снегоход дернулся, но не смог вытащить груз. Иванов сбросил газ, спрыгнул, подошел, выругался — грубо, длинно, с чувством. Волков уже ковылял к нему, придерживая больное плечо. Петров заглушил мотор, подошел.

— Поднимаем с двух сторон, — скомандовал он. — На счет три. Ковалева, не слезай, держи Вихря.

Они уперлись — Иванов слева, Волков справа, Петров сзади, толкая нарту в полозья. На счет три рванули, снегоход взревел, гусеницы взметнули снег, и нарта выскочила из ямы, чуть не перевернувшись набок. Ковалева успела перехватить дугу, удержать равновесие.

— Пошли дальше. — Петров выдохнул пар и полез обратно на сиденье.

Соколов лежал неподвижно. Только слабый, прерывистый парок из-под края брезента показывал, что он еще дышит. Ковалева проверяла его каждые десять минут — наклонялась, прикладывала пальцы к шее, искала пульс, слушала дыхание, смотрела на цвет лица. Пульс был слабым, нитевидным, частым — под сто двадцать. Дыхание поверхностное, с хрипом. Температура, судя по горячей коже на шее, зашкаливала. Сепсис шел полным ходом. Она ничего не говорила. Только плотнее запахивала брезент, пытаясь сохранить последнее тепло, и машинально считала минуты до полыньи. Если не довезет — не простит себе никогда.

Волков, несмотря на раненое плечо, то и дело обходил нарту, проверял крепления, подтягивал ремни, поправлял трос. Работал молча, сосредоточенно, не обращая внимания на боль. Только когда особенно сильно дергало, останавливался на секунду, закусывал губу, ждал, пока отпустит, и снова брался за дело. Один раз Петров заметил, как он, думая, что никто не видит, сунул руку за пазуху и прижал к телу, пытаясь согреть. Пальцы на левой руке побелели — начиналось обморожение. Ничего, в лодке отогреют.

Иванов вел вторую машину ровно, без рывков, стараясь экономить топливо и не перегружать двигатель. Он сидел, вцепившись в руль, низко пригнувшись к приборной панели, чтобы ветер меньше бил в лицо. Из-под маски торчал только кончик носа — красный, обветренный, с белым пятнышком на кончике. Тоже начиналось обморожение. Он не обращал на него внимания.

Петров считал минуты. 04:30. 04:45. 05:00. В голове, как заевшая пластинка, крутилась одна и та же мысль: двадцать километров, час сорок пять минут, скорость двенадцать километров в час, успевают, должны успеть, успеют, должны, черт возьми, успеть.

Когда до полыньи, по расчетам Волкова, оставалось около трех километров, двигатель второго снегохода начал чихать. Сначала редко, потом все чаще. Иванов сбросил газ, прислушался — мотор работал с перебоями, захлебывался, терял обороты, потом снова выравнивался, но ненадолго.

— Топливо кончается! — крикнул он, обернувшись к Петрову.

Голос сорвался на ветру, но Петров понял по жесту, по тому, как Иванов указал на бак и покрутил пальцем.

Петров поднял руку — стоп. Оба снегохода замерли. Он спрыгнул в снег, провалился по колено, выдернул ногу и подошел к Иванову. Волков уже ковылял следом, придерживая больное плечо, на ходу доставая компас.

— Сколько осталось? — спросил Петров, глядя на Волкова.

Тот приложил компас к груди, укрыл полой, поймал стрелку. Потом всмотрелся в белую пелену, пытаясь найти ориентиры, которых не было.

— Два с половиной, может, три километра. Полынья должна быть за той грядой торосов. — Он махнул рукой на восток, туда, где в белой мгле угадывалась темная полоса ледяных глыб. — Если я ничего не перепутал. Если нас не снесло в сторону.

— Не перепутал, — отрезал Петров.

Он посмотрел на часы. 05:20. До окончания окна — пятьдесят три минуты. Три километра по торосистому льду, с нартой, с умирающим человеком. На пределе, но реально. Если топливо не кончится прямо сейчас.

— Топливо сливаем в один бак, — приказал он. — Тундра, работаешь. Медведь, помогай. Перецепляем нарту к головной машине. Живо.

Работали быстро, без лишних слов, без ругани. Волков, несмотря на боль в плече, открутил крышку бензобака на машине Иванова, сунул туда шланг — тонкую резиновую трубку, которую всегда носил с собой в ремонтном наборе. Зажал шланг зубами, оттянул бензин, сплюнул в сторону — горькая, вонючая жидкость обожгла губы и язык, но он не обратил внимания — и опустил конец в канистру, которую держал Иванов. Бензин потек, пахло на морозе резко, тошнотворно.

Ковалева спрыгнула с нарты, подбежала, придерживая шланг, помогая Волкову, пока он одной рукой держал канистру, другой прижимал шланг к горловине. Ее пальцы в рукавицах мгновенно задубели, но она не отпускала.

Петров и Иванов тем временем перецепляли нарту — отстегнули трос от снегохода Иванова, перенесли на машину Петрова, закрепили карабин, проверили натяжение. Потом проверили еще раз — рванули рукой, навалились весом. Держит.

Пять минут — и колонна снова двинулась. Теперь нарту тащила только машина Петрова. Иванов пересел в коляску к Волкову, держа наготове ППШ, вглядываясь в белую пелену. Волков, освободившись от управления, сверялся с компасом каждую минуту, показывал направление: чуть левее, прямо, теперь правее.

Ковалева вернулась на нарту, к Соколову. Проверила пульс — был. Слабый, нитевидный, но был. Она прижалась щекой к его лицу, пытаясь почувствовать тепло, и вдруг поняла, что по щеке у нее течет слеза. Мгновенно замерзла, превратилась в ледяную дорожку. Она смахнула ее рукавицей, зло, и больше не позволяла себе никаких эмоций.

Последние три километра были самыми тяжелыми. Двигатель работал на пределе, стрелка температуры ушла в красную зону, из-под капота валил пар — масло закипало, хотя на таком морозе это казалось невозможным. Петров вел машину аккуратно, обходя самые опасные торосы, не рискуя лишний раз. Времени почти не оставалось, но опрокинуть нарту сейчас значило убить Соколова. Он не имел права рисковать.

Волков показывал направление: чуть левее, чуть правее, прямо. Его правая рука замерзла так, что он перестал чувствовать пальцы, но он продолжал сжимать компас, прижимая его к груди, чтобы хоть немного согреть.

Иванов в коляске не сводил глаз с горизонта, держа палец на спуске. Противника не было, но старые привычки не отпускали.

Ковалева считала про себя секунды. Сто восемьдесят. Триста. Четыреста. Тысяча. Полторы тысячи. Она сбилась и начала заново.

И тогда, сквозь гул мотора, сквозь вой ветра, сквозь скрип гусениц и собственное тяжелое дыхание, Петров различил другой звук. Низкочастотный, вибрационный, идущий не сбоку и не сверху, а снизу, из-подо льда, из-под многометровой толщи воды и пака. Глухой, ритмичный, упругий стук. Не похожий ни на что другое.

Двигатели. Он замер, прислушиваясь, боясь поверить. Звук был слабым, призрачным, но он был. Лодка была где-то здесь, под ними, совсем близко. Она маневрировала, искала полынью, ждала их.

— Слышите? — крикнул он, обернувшись.

Голос сорвался, но его поняли. Волков кивнул, не открывая рта. Иванов привстал в коляске, вслушиваясь, поворачивая голову, пытаясь определить направление. Ковалева замерла на нарте, боясь дышать, боясь, что звук исчезнет, что ей показалось.

Звук шел откуда-то справа, из-за гряды высоких торосов, которые темнели впереди, закрывая горизонт. Ритмичный, упругий, живой.

— Туда! — Петров крутанул руль, направляя машину к разрыву между ледяными глыбами.

Снегоход подпрыгнул на торосе, провалился в снег, выскочил, рванул вперед. Нарта моталась за ним, как привязанная, но держалась.

04:28. Полынья «Дельта». Они вынырнули из-за торосов, и Петров увидел. Черная вода. Небольшое, овальное, словно выдолбленное гигантским пальцем окно в абсолютную черноту среди ослепительной белизны. Края его были приподняты, взломаны, усыпаны обломками льда — свежими, острыми, блестящими на сколах. Вода, темная, тяжелая, жирная, дышала мелкой, колючей, злой рябью под прямыми ударами ветра. От нее тянуло холодом солью, йодом, чем-то первобытным.

Полынья. Конец пути. И в тот же миг, будто только и ждала их появления, из черной глубины начала подниматься рубка. Сначала вода в центре полыньи забурлила, вспучилась огромными пузырями, выталкивая на поверхность осколки льда и мутную пену. Потом из черноты, медленно, неумолимо, стала подниматься сталь. Она не просто показывалась — она ломала лед, рождалась из него в муках. Молодой лед вокруг нее с оглушительным хрустом трескался, вставал на дыбы острыми глыбами, с грохотом обрушивался в воду. Из-под рубки хлынули потоки соленой, дымящейся на морозе воды — балластные цистерны продувались, выбрасывая тонны забортной воды. Щ-402 всплывала.

Петров заглушил двигатель. Тишина навалилась, уши будто заложило ватой, но сквозь нее пробивались гул дизелей, скрежет льда о сталь, шипение пара и воды.

Рубочный люк с внутренней стороны с силой, с тяжелым металлическим лязгом и скрежетом отбросило. Из черного, зияющего отверстия повалил густой, белый, плотный, как молоко, пар — тепло человеческих тел, машинного масла, нагретых механизмов встречалось с сорокаградусным арктическим холодом. На мостике, окутанный этим паром, как призрак в тумане, показался человек в темно-синей меховой куртке и ушанке с красной звездой. Командир капитан 3-го ранга Орлов. Он поднес к глазам бинокль, и даже без слов было ясно: он их видит.

С корпуса субмарины, с носовых и кормовых рулей, уже спрыгивали матросы в темных бушлатах и белых маскхалатах, сбрасывая на лед деревянные щиты, короткие, скользкие сходни, плотики из пустых бочек, обшитые досками — импровизированный, шаткий, но единственно возможный в этих условиях причал. Работали молча, быстро, сноровисто. Это была не первая их высадка в Арктике.

05:00. Погрузка.

Первыми — трофеи. Петров сам, спрыгнув с сиденья, проваливаясь в снег, вытаскивая ноги с усилием, скользя по обледеневшим доскам, едва держась на ногах от усталости и головокружения, прошел к подножию рубки. Передал из рук в руки поднявшемуся навстречу старпому — молодому капитан-лейтенанту с обветренным лицом и воспаленными глазами — холодный, тяжелый алюминиевый кейс. Потом — плоский, потрепанный кожаный портфель. Старпом молча, лишь кивнув, принял оба предмета, развернулся и скрылся в черном отверстии люка.

Потом — Соколов.

Иванов, Волков и двое крепких, коренастых матросов осторожно отцепили ремни, подняли брезентовый кокон с нарты. Несли на руках, переступая по шатким, скользким сходням, спотыкаясь, но не роняя, не позволяя себе ни одного лишнего движения. Ковалева шла вплотную рядом, одной рукой придерживая флягу с водой, другой готовая подхватить, если понадобится, не сводя глаз с лица Соколова. На мостике, у самого люка, его приняли санитар с красным крестом на нарукавной повязке и еще один матрос. Соколова мгновенно, ловко унесли вниз, вглубь корабля, где была переборка лазарета, где было тепло, сухо и, возможно, еще был шанс на спасение.

Затем поднялись остальные.

Иванов, опираясь на плечо матроса, ковылял, как раненый медведь, тяжело дыша, но стараясь держаться прямо. Волков, прижимая левую руку, наступая на правую ногу с усилием, но стараясь идти ровно, чтобы не показать слабость перед матросами. Ковалева, обернувшись в последний раз к брошенной нарте, к пустой, белой, безжизненной снежной пустыне за спиной, из которой они только что вырвались.

Петров оставался на льду последним. Он стоял у сходен, глядя на двух матросов, уже подбежавших к брошенным снегоходам. Они ухватились за первый снегоход, навалились плечами, толкая его к черной воде. Машина нехотя съехала с ледяного припая, задирая лыжи, и с тяжелым, глухим всплеском ушла в полынью, исчезая в черноте. За ней — второй. Потом матросы подбежали к нарте, перевернули ее, столкнули следом. Брезент, ремни, деревянные дуги — все ушло под лед, в темную воду, унося с собой последние следы их пребывания.

Петров шагнул на сходни. В лицо ударил теплый, спертый воздух из открытого люка, смешанный с запахом солярового масла, пота, машинного масла, нагретой резины и еще чего-то родного, почти забытого — запаха жизни. Он нырнул в черноту, переступая через комингс, и чьи-то руки подхватили его, повели по узкому проходу между переборками, заставленными ящиками и приборами.

Сзади уже гремели задраиваемые крышки люков, звенели команды, нарастал гул дизелей, готовых дать ход. Щ-402 уходила под лед, унося с собой пятерых, которые сделали невозможное.

В рубке, когда люки были уже закрыты и лодка начала погружение, Петров нашел свободный угол у переборки, присел на рундук, обитый искусственной кожей, и закрыл глаза. Перед внутренним взором стояло лицо Штильнера — холодные, бледно-голубые глаза, бледная кожа, пузырьки алой крови на губах. И стрелки таймера. И три зеленые ракеты в полярном небе. И черная вода полыньи, принявшая их сигнал и их снегоходы.

Кто-то тронул его за плечо. Он открыл глаза — рядом стоял командир лодки капитан 3-го ранга Орлов, протягивал металлическую кружку, обернутую в чистую холстину, с чем-то горячим, от чего валил пар.

— С прибытием, майор, — сказал Орлов негромко, но в наступившей тишине его голос прозвучал отчетливо. — У вас там, наверху, ад кромешный. Мы уж думали, не дождемся. Третий час вас ждем на перископной глубине, лед шоркает по корпусу — не дай бог кто услышит. Но дождались.

Петров взял кружку, обжег пальцы, но не почувствовал боли — онемели окончательно. Сделал глоток. Чай был сладким, обжигающим, с привкусом дыма, металла и еще чего-то неуловимого. Это был лучший чай в его жизни.

— Связь с базой есть? — спросил он, отставляя кружку, чтобы не расплескать от дрожи в руках ее содержимое.

— Через час будем в зоне уверенного приема, — ответил Орлов, присаживаясь рядом на корточки, чтобы не мешать проходящим матросам. — Передадите все что нужно. А пока — отдыхайте. Ваших уже разместили, раненого в лазарет унесли, женщину-снайпера — в кают-компанию, мужиков — в торпедный отсек. Все живы, все целы. Вы только допейте чай, майор. И поспите. Здесь тепло.

Петров кивнул и снова закрыл глаза.

Лодка уходила на глубину, унося их от ледяного ада, от затонувших снегоходов, от базы «Нордлихт», превратившейся в воронку во льду, от бесконечной белой пустоты, которая едва не забрала их всех. Впереди был Мурманск, доклад, госпиталь для Соколова и новые цели, обозначенные в картах Штильнера, — «Нордлихт-2», «Нордлихт-3», новые точки на карте, новые задания.

Но это будет завтра. А сейчас была только темнота отсека, ровный, убаюкивающий гул дизелей, тишина, которую не нарушал вой ветра, и тепло, медленно возвращающееся в закоченевшее тело. Петров сделал еще глоток, поставил кружку на пол у ног, откинул голову на холодную стальную переборку и провалился в сон — глубокий, без сновидений, похожий на потерю сознания.

Рядом, в соседнем отсеке, Ковалева сидела на узкой койке, глядя в одну точку, и никак не могла согреться, хотя под бекешу ей сунули две грелки и закутали в одеяло. Иванов уже храпел на рундуке, разметав руки, не реагируя на толчки и шум. Волков, прежде чем лечь, проверил свою рану, поморщился, перевязал сам, как умел, и только потом разрешил себе упасть на койку и закрыть глаза.

А в лазарете, в белом свете хирургической лампы, двое корабельных фельдшеров и пришедший в себя от усталости судовой врач боролись за жизнь Соколова. Резали бинты, ставили капельницы, вводили препараты, слушали сердце. И кажется, побеждали.

Щ-402 шла на юг, оставляя за кормой полынью, уже затягивающуюся молодым льдом, и белые торосы, в которых навечно осталась база «Нордлихт».