Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Объект «Маяк», 20 августа 1943 года. 09:00

Они не вышли. Три темные точки на плато неслись прямо к ним, быстро увеличиваясь в размерах, — выскочить сейчас значило попасть под пулеметную очередь, не успев даже прицелиться. Петров махнул рукой: назад, вглубь здания. Лестница наверх, к радиорубке, была единственным шансом уйти. Может быть, там найдется другой выход, или удастся задержать мотолыжников огнем сверху, или хотя бы закончить главное дело. Они побежали обратно по коридору, мимо трупа немецкого связиста, мимо крестовины, туда, где начиналась винтовая лестница. Ступени гудели под ногами, когда они взлетали на второй этаж. В ушах еще стоял звон от недавних взрывов, но теперь к нему примешался новый звук.

Тиканье возникло внезапно, словно включили метроном где-то внутри стены. Оно врезалось в слух Петрова поверх всего: поверх гула аппаратуры из-за бронедвери, поверх хриплого дыхания в маске, поверх остаточного звона в ушах от недавнего боя в коридорах. Металлическое, размеренное, неумолимое. Тик-так… Тик-так. Теперь оно било в голову, как набат, отсчитывая последние секунды жизни базы.

Петров стоял плечом к холодной бетонной стене в двух метрах от двери в радиорубку. Волков, поднявшись с нижнего этажа, показал ему сжатый кулак — сигнал «ниже чисто». Теперь лейтенант замер у поворота коридора, держа на мушке лестничный пролет вниз. Иванов, отдышавшись после перестрелки, уже снимал с плеча саперную сумку. Их мир сузился до этого трехметрового участка коридора, пропахшего гарью, озоном и пороховой копотью.

Дверь рубки — не литой монолит, как могли бы ожидать, а сваренные стальные листы, прикрученные к мощным стальным петлям. Профессионально, но без излишеств. Из-под порога выползала тонкая, ядовитая струйка дыма. За дверью помимо тиканья слышался другой звук — резкий, рвущий. Не рвали. Резали. Металлические лезвия гильотины для бумаг встречались с картоном и пергаментом. Работа шла быстро, методично, без паники.

— Дверь, — тихо сказал Петров, не отрывая взгляда от щели под ней. — Нужен проход.

Иванов, уже опустившись на одно колено, кивнул не глядя. Его пальцы в потрепанных рукавицах с обрезанными для тонкой работы концами уже извлекали из сумки снаряжение. Сначала брезентовый пенал. Из него — одна тротиловая шашка в четыреста граммов, залитая в парафинированную серую бумагу. Затем маленькая коробочка с капсюлями-детонаторами номер восемь. Он выбрал один, осмотрел на свет тусклой аварийной лампы — медный, с каплей свинцовой запрессовки. Ввинтил детонатор в мягкую, маслянистую на вид тротиловую массу. Отмотал от катушки, притороченной к сумке, полметра черного как уголь огнепроводного шнура. Отрезал кусачками с коротким, твердым щелчком. Вставил конец шнура в детонатор, проверяя плотность посадки пальцем. Все движения заняли двадцать секунд. Ни одного лишнего.

— На верхнюю петлю, — отдал приказ Петров. Голос был низким, ровным, без признаков усталости, которую он чувствовал в каждой мышце. — Чтобы упала внутрь. Волков — контроль лестницы, прикрытие нашего тыла. Иванов — работаешь.

— Есть, — отозвался Волков, занимая позицию у поворота, его ППШ смотрел вниз, на лестничный пролет.

Иванов достал из сумки моток белой пеньковой бечевки. Отрезал кусок, сделал петлю. Приложил шашку к верхней петле бронедвери, прямо к массивной стальной цапфе. Петля из бечевки легла на шашку, Иванов затянул ее, сделал два контрольных узла. Шнур свесился вниз, его конец с черным срезом оказался в тридцати сантиметрах от пола.

— Мина на петле. Готово, — доложил Иванов, отползая назад и поднимаясь.

Петров посмотрел на Волкова. Тот, не оборачиваясь, поднял руку в белой рукавице — сигнал «сзади чисто».

— Огня.

Волков чиркнул штормовой спичкой. Оранжевое пламя на миг осветило его переносицу и нижнюю часть лица под маской. Он прикрыл огонь ладонью, присел, поднес его к концу шнура, который зашипел, выбросив сноп искр и едкий, горький дым. Волков отбросил спичку, отпрыгнул за угол вместе со всеми. Петров прижался к стене, приоткрыл рот, зажмурился. Считал мысленно. Одна тысяча. Две тысячи.

Удар был не как грохот, а как давление. Глухой, утробный удар, будто кто-то огромный ударил кулаком по бетонному полу этажом ниже. Воздух в коридоре сжался, толкнул Петрова в грудь. Затем звук — не оглушительный взрыв, а сухой, жесткий хлопок, сразу перешедший в скрежет рвущегося металла и грохот падающего груза.

Петров выглянул из-за укрытия. Верхняя половина бронедвери была вывернута внутрь помещения. Стальной лист прогнулся, образовав черный, рваный пролом размером с ведро. Отслоившаяся краска и утеплитель тлели по краям. Из пролома повалил густой, едкий дым, смешиваясь с дымом от горевшей в рубке бумаги. Пахло горелой резиной, расплавленной канифолью и чем-то химически сладким, напоминающим лекарство.

— Газ! — крикнул Петров, натягивая шерстяную маску на лицо плотнее. Глаза сразу начали слезиться.

Иванов действовал на опережение. Он уже вырвал предохранительную чеку из гранаты Ф-1, придерживая спусковой рычаг. Выдержал секундную паузу — раз, два — и швырнул гранату под дугу, точно в пролом.

Все снова пригнулись, отвернулись. Петров прикрыл уши ладонями. Вспышка осветила дым изнутри багровым, пульсирующим светом, на мгновение отбросив на стены гигантские, искаженные тени стоек аппаратуры. Удар гранаты был звонким, сухим, наполненным визгом сотен осколков, бьющих о бетонные стены, потолок и металлические корпуса приборов. Дым вырвался из пролома клубом, ударив в лицо Петрова волной жара и вони.

Он рванул вперед, не дожидаясь рассеивания дыма. Не в прыжке, а низко, почти на четвереньках, как на тренировках по штурму. Подбежал к двери, прислонил плечо к искривленному, горячему листу металла рядом с уцелевшей нижней петлей, уперся ногами в пол. Мышцы спины и ног сжались в один стальной жгут. Дверь, ослабленная взрывом, с оглушительным скрежетом поддалась, откинулась вовнутрь и рухнула на пол рубки. Петров вкатился за ней, перекатываясь через еще теплый металл, и встал на одно колено в облаке дыма и бетонной пыли, мгновенно окидывая взглядом пространство.

Его мозг фиксировал детали со скоростью фотоаппарата. Помещение — прямоугольное, примерно четыре на шесть метров. Низкий потолок, затянутый паутиной проводов в черной резиновой изоляции. Справа — три стойки с аппаратурой: массивные, в черных эбонитовых корпусах, с рядами циферблатов, тумблеров, гнезд. На некоторых панелях еще мигали маленькие лампочки — зеленые, желтые, красные. Слева — широкий стол, на котором царил хаос: раскиданные карты, логарифмические линейки, пачки перфокарт, выпавшие из разрубленного посередине тяжелого альбома с металлическими уголками. И прямо перед ним, в трех шагах, возле массивного черного ящика на тумбе, стоял человек.

Гауптман Отто фон Штильнер. Он был выше, чем на фотографии из папки Абакумова. Поджарый, в серо-белом маскировочном халате образца вермахта для холодных регионов, но без головного убора. Светлые, почти белые волосы были коротко острижены. Лицо — не классическое арийское, а скорее угловатое, скуластое, с резкой линией подбородка и очень холодными, бледно-голубыми глазами. В этих глазах сейчас не было ни страха, ни паники. Только холодная ярость и абсолютная концентрация.

В его правой руке был «люгер» П-08 с длинным стволом. Пистолет не был направлен на Петрова — он висел вдоль бедра, но большой палец лежал на затворе, а указательный — на спуске. Левой рукой Штильнер упирался в крышку черного ящика, рядом с которым стоял небольшой прибор из темного дерева с большим вращающимся циферблатом и двумя толстыми проводами в красной изоляции, уходящими в технологический люк в полу.

Над столом, на голой бетонной стене, висел круглый механический таймер. Большие черные цифры на белом фоне. Стрелка только что перешла на следующее деление. Цифры замигали и установились на отметке «03:00».

Тик.

02:59.

Так.

Звук был на удивление громким, чистым, металлическим. Он перекрывал низкий гул трансформаторов, вой сирены, доносящийся снизу, и даже собственный свист в ушах Петрова. Из черного ящика на стол упал последний лист бумаги, тлеющий по краям, испещренный строками машинописного текста и готическими рукописными пометками.

Петров не стал поднимать свой пистолет-пулемет. Дистанция — три метра. Меньше. Немец уже целился — не из пистолета, а глазами, вычисляя траекторию, оценивая противника. Время на прицеливание и выстрел отсутствовало. Любая задержка — смерть.

— Halt! Stehenbleiben![10] — крикнул Штильнер. Голос был хриплым от дыма, но абсолютно четким, без тени сомнения. — Legen Sie die Waffe ab![11]

Пистолет начал подниматься, ствол искал центр массы — грудь Петрова.

Петров бросился — не в сторону, не назад к укрытию, а вперед. Он резко опустился в глубокий присед, почти сел на пятки. Выстрел ударил прямо над его макушкой. Пуля, попав в бетонную стену за его спиной, отрикошетила с пронзительным визгом. Осколки бетона и штукатурки осыпались на спину, на шею, забравшись под воротник.

Он уже был в полутора шагах. Его левая рука, все еще сжимающая цевье оружия, рванула вверх по диагонали, чтобы сбить пистолет, но Штильнер был быстр и опытен. Он не отпрянул, а сделал короткий шаг назад, и его левая рука, слетев с крышки ящика, нанесла короткий, хлесткий удар ребром ладони по внешней стороне запястья Петрова.

Боль, острая и жгучая, как удар током, пронзила лучезапястный сустав. Пальцы левой руки на миг ослабли, почти разжались. Но импульс, вес тела, инерция движения — все это было уже не остановить. Петров, продолжая падать вперед по инерции, выставил вперед правую ногу, целясь коленом в пах противника.

Штильнер извернулся, принял удар напряженным бедром. Раздался глухой стук, немец крякнул от боли, но устоял, сделав еще полшага назад, упираясь спиной в край стола. Его левая рука мелькнула снова — и в ней блеснул узкий клинок стилета.

Петров боковым зрением увидел движение стали. Он не стал отскакивать — расстояние было критическим. Вместо этого он подал корпус вперед и вправо, подставляя под удар менее уязвимую и защищенную ватником грудь. Острие прошло по дуге, распоров маскировочный халат и ватник на груди, царапнув по ребрам. Холодок стали, затем жгучая полоса боли — не глубокая, но широкая. Немец рванул клинок на себя, пытаясь зацепить ткань и развернуть, превратить царапину в рваную рану.

Петров поймал запястье немца, держащего стилет, своей травмированной левой рукой. Боль в запястье превратилась просто в информацию: «Хват ослаблен. Кости целы. Держу». Он вкрутил в захват весь вес своего тела, заставив Штильнера наклониться вперед, потеряв равновесие. Одновременно правой рукой, все еще сжимавшей пистолет-пулемет за ствольную коробку, он нанес короткий, рубящий удар прикладом снизу вверх по лицу противника. Дерево приклада, окованного стальной пластиной, встретилось с костью с глухим, мокрым стуком. Штильнер ахнул, его голова откинулась назад. Из разбитого носа хлынула темная кровь, заливая рот и подбородок. Стилет выпал из ослабевших пальцев, звякнул о бетонный пол и откатился под стол.

Но правая рука немца, держащая «люгер», все еще работала. Шок от удара, боль — все это отступило перед волей и тренировками. Штильнер, пошатываясь, отбросил Петрова рывком и выстрелил почти в упор, с расстояния в полметра. Пламя и дым вырвались из ствола, ослепив на миг. Петров почувствовал, как пуля прожгла ватник у самой подмышки, обжигая кожу как раскаленным прутом. Ожог. Не сквозное ранение. Воздух пропах паленой шерстью и собственной кожей.

Он рванул снова, теперь уже целясь именно в оружие, в источник угрозы. Его пистолет-пулемет описал короткую дугу, и стальной приклад с силой, умноженной яростью и адреналином, пришелся по кисти Штильнера, сжимавшей пистолет. Кость хрустнула явственно, болезненно. Не просто треснула — сломалась. «Люгер» вырвался из пальцев, отлетел в угол, ударился о стойку с аппаратурой и упал на пол.

Штильнер, хрипя и давясь кровью, отступил к столу, спиной к прибору с красными проводами. Его правая рука беспомощно повисла, пальцы неестественно выгнулись. Левой рукой он потянулся к большой, выпуклой красной кнопке на корпусе прибора — ручному дублеру детонатора.

— Nein[12]! — прохрипел он сквозь хрип и кровь. — Du kommst zu spät… Sieg… ist eine Illusion[13]…

Палец был в сантиметре от кнопки. Петров прыгнул. Не пытаясь схватить руку — не успевал. Он сбил немца со стула, оторвал его от стола, вложив в удар весь остаток сил. Они вместе рухнули на пол, перекатываясь в облаке пыли, осколков стекла от разбитых ламп и разлетевшихся бумаг.

Штильнер, оказавшись сверху, вцепился здоровой левой рукой Петрову в горло поверх шерстяной маски. Пальцы, сильные, как стальные клещи, впились в шею, ища кадык, сонные артерии. Темнота поплыла перед глазами, в ушах зазвенело. Петров из последних сил уперся коленом в солнечное сплетение немца и давил всем своим весом, пытаясь вывернуться из хватки. Воздух с хрипом и бульканьем вырвался из легких Штильнера, его тело изогнулось, хватка на миг ослабла. Петров рванул головой в сторону, высвободил горло. Его правая рука нащупала на поясе, под разорванным маскировочным халатом, рукоять ножа НР-40. Он вырвал нож из ножен, не размахиваясь, коротким тычковым движением снизу вверх, вонзил его под ребра, в место, где не было ни пуговиц, ни ремня, только ткань халата и ватника. Сталь вошла мягко, почти беззвучно, встретив на глубине пару пальцев упругое сопротивление мышц, а затем провалившись дальше, в мягкие ткани. Штильнер вздрогнул всем телом, его глаза расширились, в них на миг мелькнула не боль, а удивление, почти недоумение. Он захрипел, и пузырьки алой, яркой крови выступили на его губах, смешавшись с более темной, из носа.

Петров навалился корпусом на рукоять, повернул клинок внутри по часовой стрелке, перерезая все, что можно. Хрип стал булькающим, влажным, затем оборвался. Свет в бледно-голубых глазах померк, уступив место пустоте стеклянного взгляда. Тело под ним обмякло, тяжелея с каждой секундой. Петров откатился в сторону, встал на колени, давясь воздухом, который обжигал разорванное горло. Горло болело дико, в боку ныла горячая полоса от стилета, запястье пульсировало тупой, глубокой болью. Он вытер лицо рукавом — рукав стал мокрым и липким от чужой крови. Со стены неумолимо доносилось: тик-так. Тик-так. 02:15.

— Буран! — Это был голос Иванова, пробивавшийся сквозь дым у входа. Голос напряженный, но контролируемый.

— Жив! — хрипло отозвался Петров, с трудом поднимаясь. Голова закружилась.

— Тундра? — спросил Иванов.

— Внизу чисто, — донесся голос Волкова с лестницы. — Держу пролет.

Иванов ворвался в рубку, перешагнув через тело Штильнера. Его глаза, привыкшие оценивать инженерные задачи, мгновенно пробежали по столу, аппаратуре, таймеру, прибору с оборванными проводами. Он подошел к таймеру, попытался сдернуть его со стены. Таймер был привинчен намертво четырьмя болтами. Иванов вгляделся в циферблат, затем просунул палец за корпус, нащупал проводку.

— Механика с пружиной, — бросил он через плечо. Голос был плоским, констатирующим факт. — Реле уже щелкнуло, цепь замкнута. Детонаторы наверняка ниже, в фундаменте или у опор. Остановить — только взорвать тут все. Бесполезно.

02:10.

Петров, превозмогая боль, подошел к столу. Его взгляд упал на черный ящик. Массивный, примерно пятьдесят сантиметров в длину, тридцать в высоту и ширину. Черный матовый корпус, похожий на чемодан, но без ручки. На передней панели — четыре круглых окошка, за толстым стеклом которых виднелись буквы латинского алфавита. Ниже — клавиатура, как у пишущей машинки, но с латинскими буквами. И самая главная деталь — штекерная панель с двумя десятками гнезд на передней стенке, из которых торчало несколько соединенных проводов с латунными наконечниками.

Аппарат «Энигма». Он стоял здесь, в метре от него. Вражеский мозг. От него пахло озоном от пробоя в лампах, машинным маслом и холодным металлом. Корпус был покрыт инеем конденсата. Рядом на столе лежал кожаный офицерский портфель темно-коричневого цвета, плотно набитый, с металлическими застежками.

— Забираем это. — Голос Петрова был хриплым. Он указал на ящик. — И портфель. Все бумаги, все карты — сюда. Быстро.

Он схватил со стола карты, скомкал их, не глядя сунул в открытый портфель поверх папок. Руки работали автоматически, пока глаза оглядывали стол. Пачка шифровальных блокнотов в темно-зеленых обложках с грифом «Geheime Kommandosache»[14]. Альбом с фотографиями, выпавший из переплета, — на снимках побережье, скалы, ракурсы, снятые явно с высоты. Тонкая папка с чертежами антенн и схем подключения. Он сгреб все в портфель, захлопнул его. Холод металлических застежек обжег пальцы даже через рукавицы.

Иванов уже обхватил ящик с «Энигмой» с двух сторон. Мышцы на его шее и плечах напряглись, вздулись жилы. Он оторвал ящик от стола, дернув на себя, и прижал к груди.

— Тридцать кило, не меньше, — проскрипел он, принимая вес на себя.

— Тундра! Наверх! На выход! — крикнул Петров в дверь, на ходу накидывая портфель через плечо. Ремень врезался в обожженное плечо, вызывая новую, острую волну боли. Он игнорировал ее.

Они вывалились из дымящейся рубки в коридор. Волков уже поднимался по последнему маршу, его оружие дымилось, лицо и маска были черны от копоти и гари.

— Время? — бросил он. Его глаза бегло оценили Петрова, Иванова с ящиком, открытую дверь рубки.

— Мало, — отрезал Петров. — Тундра, ведешь. Медведь с грузом в центре. Я замыкающий. Бегом! Не оглядываться!

Волков бросился вниз по лестнице, проверяя путь, его валенки гулко стучали по бетонным ступеням. Иванов, кряхтя и спотыкаясь, понес ящик перед собой, как гигантский, неудобный снаряд. Петров шел последним, обернувшись, его палец лежал на спусковом крючке, глаза осматривали верхний марш, дверь в рубку, откуда валил дым.

Они неслись по лестничным маршам, их тяжелое дыхание и шаги создавали в бетонной шахте гулкий, пугающий ритм. Свет аварийных ламп мигал, неровный, будто напряжение падало. Таймер в рубке, невидимый теперь, продолжал отсчет в его голове. 01:45. 01:40. Гул снизу нарастал, к нему добавился пронзительный, надрывный вой сирены — аварийной. Система сама кричала о своей агонии.

Спуск казался бесконечным. На площадке между вторым и первым этажами они наткнулись на двух убитых немцев в серых комбинезонах техников — дело Волкова. Ручной пулемет Дегтярева, брошенный Ивановым у входа во время штурма, все еще лежал там, черный и одинокий. Иванов лишь метнул на него короткий, почти тоскливый взгляд — брать не было ни физических сил, ни лишних секунд.

Наконец первый этаж. Длинный, прямой коридор, освещенный теперь только мигающими красными аварийными лампами, вел к тому самому техническому входу, через который они проникли. В конце его виднелся дневной свет — неяркий, серый, полярный, но после кромешной темноты и багровых вспышек бункера он казался ослепительным. В воздухе висела знакомая гарь от боя, но теперь к ней примешивался новый, тошнотворный запах — паленой резиновой изоляции, горящего трансформаторного масла и чего-то едкого. Система не просто умирала — она горела изнутри.

Они выбежали к взорванным, почерневшим дверям технического входа. Свежий, ледяной воздух ударил в лицо, обжигая разгоряченные легкие, напоминая о мире за пределами этого бетонного гроба. Снаружи лежал снег, исковерканный взрывами, следами гусениц и ботинок. Небо над комплексом маяка было не голубым, а темно-серым, почти черным от клубов густого, маслянистого дыма, поднимавшегося из вентиляционных шахт и пробоин.

Волков и Иванов, задыхаясь, выкатили ящик на утоптанный снег. Иванов опустил его, выпрямился, растирая онемевшие руки. Петров, обернувшись, бросил последний взгляд в черный, дымящийся провал входа. Из глубины, сквозь вой сирены, доносился уже не гул, а низкий, раскатистый рокот, будто где-то в самом чреве бункера рвали на части стальные балки. Земля под ногами, под метровым слоем снега и льда, отчетливо дрожала.

Петров подхватил тридцатикилограммовый ящик с «Энигмой», перехватывая поудобнее, повесил портфель на плечо и оглянулся на Иванова и Волкова. Его внутренний таймер показывал 01:30.

— Уходим! — скомандовал майор.

Они бросились прочь от здания, туда, где за торосами могло быть хоть какое-то укрытие. Но не успели сделать и двадцати шагов, как из-за груды обломков, метрах в пятидесяти справа, вынырнул первый мотолыжник. За ним второй. Третий шел чуть позади, прикрывая фланги.

— Воздух! — заорал Волков, падая на снег и вскидывая ППШ.

Очередь прошила воздух там, где только что был Петров. Пули взбили фонтанчики снега, застучали по льду. Иванов, не выпуская ящика, рухнул за невысокий ледяной гребень, выхватывая гранату.

Петров перекатился за торос, выставил ствол. Первый мотолыжник, заложив крутой вираж, разворачивался для новой атаки. Пулеметчик в коляске бил длинными, хлесткими очередями, не давая поднять головы.

— Тундра, отвлеки! — крикнул Петров, доставая последнюю гранату М-24, оставшуюся с прошлого боя.

Волков, не поднимаясь, дал короткую очередь по второму мотолыжнику. Пули зазвенели по двигателю, высекли искры. Немец вильнул, пытаясь уйти, но потерял управление и врезался в торос. Взрыва не было, но машина завалилась набок, и стрелок вылетел из коляски.

Петров рванул чеку, размахнулся и швырнул гранату под гусеницы первого мотолыжника. Колотушка тяжело упала в снег, покатилась. Немец попытался уклониться, но поздно — взрыв откинул немца на несколько метров вперед, оглушив всех вокруг.

Третий мотолыжник, поняв, что преимущество потеряно, резко развернулся и ушел за дым, застилающий горизонт. Но тут земля дрогнула по-настоящему. Из недр маяка вырвался глухой, утробный гул, перешедший в нарастающий рев. Столб пламени взметнулся к небу, разбрасывая обломки бетона и стали. Ударная волна ударила в спины, швырнула лицами в снег, засыпала ледяной крошкой и гарью. Когда грохот стих и пыль начала оседать, Петров приподнял голову. Там, где только что стоял маяк, теперь полыхал гигантский костер, освещая багровым светом всю ледяную равнину.

— Все живы? — прохрипел он, оглядываясь.

Волков, потирая ушибленное плечо, кивнул. Иванов, все еще сжимая ящик с «Энигмой», с трудом поднялся, сплюнул кровь из разбитой губы.

— Третий ушел, — сказал Волков, всматриваясь в темноту. — Но, думаю, сейчас не до нас. Такое светопреставление не каждый день увидишь.

Петров перевел взгляд на поле боя. Два снегохода лежали на боку метрах в тридцати — тот, что врезался в торос и перевернулся от взрыва гранаты. Из выхлопной трубы одного все еще вырывался легкий пар — двигатель работал, хоть и натужно.

— Волков, Иванов — проверьте машины! Быстро! — скомандовал Петров, уже направляясь к ближайшему.

Волков, прихрамывая, подбежал к перевернутому снегоходу. Рывком поставил его на полозья, заглянул под капот. Пули задели кожух, пробили бензобак, но топливо еще сочилось, а блок цилиндров был цел. Он дернул ручку газа — мотор взревел, выплюнув клуб черного дыма.

— Этот жив! — крикнул он, уже забираясь на сиденье.

Иванов возился со вторым. Разбитая фара, вмятина в крыле, перекошенная коляска, но двигатель схватил после третьего удара по педали.

— Тоже заводится!

Петров подхватил кейс с «Энигмой» и побежал к первому снегоходу, на ходу бросая:

— Тундра, ведешь второй. Медведь, садись за руль, я сзади с кейсом. Живо!

Через минуту два снегохода, взревев моторами, рванули прочь от горящих руин, оставляя за спиной черный столб дыма и багровое зарево. Ветер хлестал в лица, снегоходы прыгали по торосам, но они мчались на юго-запад, туда, где в ледяном гроте их ждали Ковалева и Соколов.