Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Объект «Маяк», 20 августа 1943 года. 08:00

Вспышка аварийной лампы выхватила из темноты рельеф коридора, словно рентгеновский снимок. Петров зажмурился на долю секунды, давая глазам адаптироваться. Граната не взорвалась. Ударившись о ступень, она отскочила в темноту и замерла где-то в углу — то ли дефект запала, то ли мороз сделал свое дело. Немцы наверху затихли, выжидая. Петров использовал эту секундную паузу, чтобы перегруппироваться. Свет гас. Темнота на две секунды. Он использовал ее, чтобы прислушаться к остаточному образу, запечатленному на сетчатке: кабельные каналы, сорванные с креплений и свисающие черными петлями; лужи на полу, отливающие в желтом свете маслянистой радугой; массивная стальная труба, идущая вдоль левой стены, ее краска вздулась пузырями от жара.

Вспышка. Он уже смотрел на Волкова. Лейтенант стоял, прислонившись к горячей поверхности трубы не ухом, а скулой. Глаза закрыты. Его пальцы в черных рукавицах медленно сжимали и разжимали приклад пистолета-пулемета, будто отбивая такт — раз-два, раз-два — темп спокойного сердцебиения.

Тот, словно почувствовав взгляд, открыл глаза. Радужки в полутьме казались абсолютно черными.

— Два источника, — выдохнул Волков, не шевеля губами, звук родился где-то в груди. — Прямо, за крестовиной. Один на уровне пола, дышит животом, тяжело. Возможно, ранен. Второй выше. Тише. Ровнее. Стоят. Не двигаются.

— Прикрытие? — уточнил Петров.

— Или приманка, — парировал Волков.

Темнота. В этой темноте Петров опустил алюминиевый чемодан с «Энигмой» на пол, между ног. Расстегнул ремни — левый, правый, центральный — движениями, отточенными в десятках подобных проверок. Вынул из внутреннего кармана бекеши вощеный блокнот, сунул его за пазуху, под ватник, к телу. Кожаный переплет был холодным. Затем снова застегнул портфель, обернул ремень вокруг левого запястья, затянул до предела, пока тесьма не врезалась в кожу даже через рукавицу. Документы и блокнот при нем. Машину можно бросить. Бумаги — нет.

Он поднял голову, снова посмотрел на Волкова.

— Гранаты?

Взгляд Волкова скользнул по подсумкам Петрова, потом по своим. Его губы, обветренные, с трещинами, плотно сжались.

— У вас — одна лимонка. Я…

Он похлопал ладонью по пустому подсумку на животе.

— Пусто. Все ушло в том отсеке.

— Тогда возьмем у них, — сказал Петров.

Он медленно развернулся, оглядев коридор за спиной. В двадцати шагах, у разворота, лежало тело немецкого связиста, убитого в первой перестрелке. Поза неестественная, одна рука запрокинута. Но ремень с подсумками цел.

— Прикроешь?

Волков кивнул почти незаметно. Он присел на корточки, прижавшись спиной к трубе, и поднял оружие. Щелчок снятия с предохранителя прозвучал как хруст костяного сустава.

Петров двинулся назад. Не пригибался — это снизило бы скорость передвижения. Два широких, быстрых шага. Тени от аварийной лампы прыгали по стенам, сбивая восприятие глубины. Он упал на колено у трупа, чувствуя, как мокрая ткань маскировочного халата немца прилипает к его брюкам. Пальцы в толстой рукавице быстро ощупали пояс. Кобура пуста. Нож в ножнах — стандартный клинок, не трофей. Три магазина к пистолету в подсумке… И вот он — цилиндрический гранатный подсумок на правом бедре. Застежка — металлическая пуговица с пружиной. Петров ухватил ее, дернул. Не поддавалась — замерзла или приклеилась кровью. Он рванул с силой, чувствуя, как нитки лопаются. Пуговица отлетела, звякнув об пол. В подсумке — два тяжелых цилиндра. М-24. «Колотушки». Он вытащил обе. Одну сунул себе за пояс, вторую зажал в левой руке. Вес знакомый, но баланс иной, непривычный — вся масса в чугунной головной части, рукоятка легкая, деревянная.

— Буран.

Голос Волкова был беззвучным шепотом, но Петров увидел движение его губ в очередной вспышке света. Он оттолкнулся от трупа, делая два резких шага-отскока назад. Из-за крестовины хлестнула очередь. Короткая, три выстрела. Не в его сторону — выше, на подавление. Рикошет. Одна пуля ударила в трубу в полуметре от его головы, высекла веер искр, осыпавшихся на плечи горячими булавками. Вторая с воющим звуком ушла в темноту коридора.

Петров вкатился за угол, прислонившись спиной к стене, которая была уже не холодной, а тепло-горячей. Отдышался. Легкие саднило. Передал одну «колотушку» Волкову. Тот взял, быстро осмотрел при свете. Деревянная ручка гладкая, лакированная, с выжженным орлом и цифрами. Большим пальцем он нащупал кольцо чеки, проверил — не разогнуто.

— Принцип тот же, — сказал Петров, его голос был ровным, почти лекторским. — Только не бросай. Кидай как копье. От плеча, прямо, чтобы катилась. И ложись. От них осколков меньше, но ударная волна сильная.

Волков кивнул. Его глаза бегали по контуру крестовины, прикидывая траекторию.

— Я — первый, — продолжил Петров. — Ты — через секунду, чуть левее, чтобы не пересекались. Вспышка. Шок. Потом проход. Без раздумий.

Он прислушался, отфильтровывая постоянный шум — гул пожара, вой сирены, треск. За крестовиной слышался сдавленный, но спокойный разговор. На немецком. Один голос чуть хриплый, отдает команды. Второй — более молодой, подтверждает: Jawohl. Они не паниковали. Не спорили. Заняли позицию и ждали. Значит, шлюз был позади них. Они его прикрывали. Или заманивали. Петров мысленно перебрал схему из блокнота: этот коридор вел к аварийному шлюзу «Дельта», оттуда — к транспортному ангару на поверхности. Логичный путь отхода. Слишком логичный. Идеальное место для последнего рубежа.

Он взвел ударник на своей гранате, почувствовал легкий, упругий щелчок в рукавице. Образ запального шнура всплыл сам собой, как навязчивая мелодия: ты уже поджег его, и он тлеет, и дымок уже вьется, и единственный путь — вперед, сквозь точку, где он должен воспламениться.

— Пошли.

Петров рванул из-за укрытия. Его ноги сами сделали три быстрых, пружинистых шага-броска — отработанная связка с учебных штурмов в подмосковных казармах. Глаза зафиксировали крестовину, нишу за ней, легкое движение тени на стене — чье-то плечо. Он не целился. Он швырнул гранату мощным, отточенным движением от плеча, низкой, пологой траекторией, чтобы она не летела, а покатилась по полу, под ноги, в самый центр засады.

В тот же миг Волков, выйдя с другой стороны, выполнил свой бросок — выше, по дуге, с расчетом, чтобы граната упала за спины возможных укрытий.

Два глухих удара о бетон. Покатились.

Крик на немецком, резкий, панический:

— Гранаты! Назад!

Петров уже падал на пол, закрывая голову руками, портфель прижав к животу. Волков — рядом, свернувшись калачиком.

Взрывы слились в один протяжный, оглушающий грохот. Не такой сокрушительный, как у Ф-1, но в замкнутом пространстве мощный. Волна горячего, едкого воздуха ударила в лицо, осыпав осколками штукатурки, пепла и чем-то мелким, твердым — вероятно, кусками бетона. Вспышка была ослепляющей даже через закрытые веки.

Петров вскочил первым, еще не видя, только слыша: нечеловеческий стон, прерывистый хрип, металлический лязг упавшего оружия, перекатывающийся по полу магазин. Он вошел в зону крестовины, ведя ствол автомата по короткой дуге: слева направо, на уровень груди.

Первый немец лежал на спине, прислонившись к стене. Его серо-белый маскировочный халат был исполосован темными, быстро растущими пятнами. Лицо — маска из крови, сажи и осколков стекла от разбитых очков. Он еще дышал, и с каждым выдохом из его рта вырывались розовые пузыри. Второй был на ногах, но держался только за счет стены. Одной рукой он сжимал живот, из-под пальцев сочилась черная в полутьме жидкость. Другой пытался поднять карабин, но оружие выскальзывало, ствол бился о бетон. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на Петрова без ненависти, без понимания — только с чистым, животным ужасом застигнутой врасплох смерти.

Петров выстрелил. Одиночный. Пуля ударила немца чуть левее грудины. Тот сполз по стене, как мешок, оставляя позади себя на поверхности бетона широкий мокрый след.

Тишина, если не считать звона в ушах и далекого, нарастающего гула пожара, будто печь где-то растапливали на полную мощь.

Волков уже был у первого немца, переворачивал его на бок быстрым движением, обыскивал. Вытащил пистолет, сунул за свой пояс. Два магазина к нему — в карман. Из гранатного подсумка достал еще одну М-24. Бросил Петрову.

— Боезапас, — констатировал Волков голосом, в котором не было ни удовлетворения, ни сожаления. — По две гранаты на брата. Профессионалы. Чистые.

Петров поднял карабин второго, осмотрел при свете. Затворная группа была забита осколком бетона и заклинена. Он бросил винтовку, она звякнула об пол. Осмотрел коридор за крестовиной. Он сужался, вел к массивной герметичной двери с круглым штурвалом посередине. Шлюз «Дельта». На стене рядом висела табличка со схемой эвакуации, уже обугленная по краям. Красная стрелка указывала прямо на эту дверь. Слишком уж очевидно.

Он подошел, приложил ладонь к металлу. Холодный. Ледяной холод пробивался даже через рукавицу. Значит, пожар сюда еще не добрался. Герметичность сохранилась. С другой стороны — ветер, мороз и, возможно, Иванов.

— Помощь, — сказал Петров, ухватившись за стальные спицы штурвала.

Волков встал с другой стороны. Они уперлись, повернули. Штурвал поддался на пол-оборота с глухим скрежетом, потом замер. Заклинило. Либо от ударной взрывной волны, либо от деформации рамы жаром.

Петров отступил на шаг, осматривая дверь. Герметичные вводы коммуникаций, толстый резиновый уплотнитель по периметру, массивные петли. Выбить такую плечом физически невозможно.

— Медведь! — крикнул Петров, ударив кулаком в сталь.

Звук получился глухим, безнадежным, словно он стучал в скалу.

— Снаружи! Штурвал заклинило!

Ответа не последовало. Ветер и гул пожара за стеной заглушали крик.

Волков тем временем отошел от двери, приблизился к стене слева от нее. Постучал по ней костяшками пальцев. Звук — глухой, но не монолитный. Еще раз, выше. Звук изменился — более пустой.

— Здесь, — сказал он. — Перегородка. Не несущая. Технический карман или канал. Толщина… — Он ударил ребром ладони. — Сорок, может, пятьдесят сантиметров. Бетон, но без арматурной сетки. Можно попробовать.

Петров оценил: взрывчатки, которая была у них с собой, не осталось. Остались гранаты. М-24 не пробьет такую стену — только создаст воронку, шум и слепящую завесу осколков. Но…

— Накладной заряд, — сказал он. — Из всего, что есть.

Они с Волковым сняли рюкзаки, поставили их у стены. Быстрая инвентаризация при мигающем свете: остатки сухого пайка в жестяных банках, свернутые в плотные рулоны запасные портянки, аптечка с поблекшими этикетками, два последних магазина к автомату, моток белого шнура, карабины… и на дне рюкзака Петрова — две желтые шашки тротила по четыреста граммов. Те самые, что Иванов передал ему в ледяном гроте перед разделением, пристегнув к лямкам его рюкзака. Крайний случай наступил.

Петров взял шашки, перевернул в руках. Целые. Капсюли-детонаторы в отдельном металлическом пенальчике. Бикфордов шнур — последний метр, свернутый аккуратной спиралью.

— На ослабленную стену хватит, — заключил Волков, прикидывая на глаз. — Но отдача будет внутрь. И дверь может завалить обломками.

— Альтернативы нет, — сказал Петров.

Он снял рукавицы, засунул их за пояс. Пальцы моментально задеревенели от холода, а для тонкой работы нужна чувствительность. Он размял кисти, быстрым движением отломил от бруска лыжной мази кусок парафина, разогрел его в ладонях. Липкая, пластичная масса. Этого хватит, чтобы прикрепить шашки к вертикальной поверхности. Он лепил их к стене, в месте, указанном Волковым, вмазывая парафин в шероховатости бетона. Пальцы немели, но движения были отработаны до автоматизма: шашки, детонатор в специальное гнездо, шнур в детонатор, зажим…

Он отмерил полметра шнура. Этого хватит, чтобы отойти за угол. Больше нельзя — время.

— Готово, — сказал он, отходя.

Голос был спокоен, но в горле стоял ком. Он надел рукавицы, похлопал ладонями, пытаясь вернуть в пальцы хоть каплю тепла.

Они отошли за угол коридора, к самой крестовине. Петров вытащил из нагрудного кармана жестяную коробку штормовых спичек, чиркнул. Огонек вспыхнул желтым, неровным глазком в полутьме, осветив его обмороженные щеки, покрытые инеем ресницы. Он поднес огонь к концу бикфордова шнура. Тот зашипел, выбросив первую искру, и начал тлеть, распространяя резкий, химический запах селитры и горького дыма.

Они легли на пол, отвернувшись друг от друга, закрыв головы руками. Петров прижал портфель к груди. Шнур догорал. В тишине, поверх звона в ушах, был слышен его ровный, зловещий шелест. Запальный шнур. Он догорел… Тишина на долю секунды. Абсолютная… Потом взрыв. Не оглушительный, но плотный, сокрушающий, будто огромный кулак ударил изнутри стены. Ударная волна прокатилась по коридору, выбив последние аварийные лампы. На секунду наступили полная темнота и тишина, которые тут же разорвали новые звуки: грохот обрушения, звон падающей арматуры и нарастающий рев пламени из-за поворота. Пожар наконец прорвался сюда.

Когда пыль начала оседать, Петров поднялся, откашлялся. В стене зияла дыра примерно метр на метр. Края были рваными, зубчатыми, арматура торчала наружу, как сломанные кости. За дырой — не свет, а густая, непроглядная темнота, из которой потянуло резким, чистым холодом, пахнущим снегом и пустотой.

Он подал знак Волкову, первым протиснулся в пролом, чувствуя, как обломки бетона скребут и рвут бекешу. Выбрался. Оказался в узком, тесном пространстве — техническом кармане между внешней стеной бункера и каким-то другим сооружением. Над головой — низкое, свинцовое небо, с которого сыпалась колючая снежная крупа. Ветер выл, заглушая все остальные звуки, рвал дым из пролома, закручивая его в призрачные воронки.

Иванова нигде видно не было. И тут в двадцати метрах, за грудой обломков бетона и скрученного железа, мелькнула тень. Сначала Петров подумал, что ему показалось — тень среди теней. Но движение повторилось, и он разглядел руку, машущую из-за обломков. Фигура в белом, запорошенном снегом маскировочном халате. Иванов. Он не бежал к ним. Он стоял, укрываясь за глыбой, и отчаянно махал рукой, не привлекая внимания криком, а указывая вправо, вдоль стены. Потом его фигура скрылась за развалом — он не мог пройти к ним напрямую, путь преграждала стена из рухнувших перекрытий и горящих обломков. Но он указывал путь.

Петров дернул, призывая двигаться за собой Волкова, и они побежали, пригнувшись, вдоль шершавой, обледеневшей стены базы. Ноги в валенках с бахилами вязли в свежевыпавшем рыхлом снегу по колено, каждый шаг требовал усилия. Дыхание рвалось из груди белыми клубами пара, которые тут же срывало ветром. Холод после адской сухой жары внутри обжигал кожу, лез под одежду, сковывая движения. Петров чувствовал, как пот, выступивший во время боя, теперь леденеет на спине тонкой коркой.

Они обогнули угол сооружения, и Петров увидел то, чего не было видно из кармана. Отдельно стоящий низкий ангар, его крыша частично обрушилась от близкого взрыва, стальные фермы торчали как ребра павшего животного. И перед ангаром — массивный стальной шлюз, такой же, как внутри, но меньшего размера. Транспортный выход для техники. И он был приоткрыт. Не широко, всего сантиметров на тридцать, но между створкой и рамой зияла черная щель.

Иванов сделал свое дело. Он не смог пробиться к ним напрямую, но нашел и приоткрыл выход. Следы его работы были видны: сварной шов на петлях был сорван мощным рывком — вероятно, с помощью лома или троса. На снегу перед дверью валялся этот самый лом — метровый кусок арматуры, один конец его был загнут.

Они подбежали к шлюзу. Петров схватился за край тяжелой двери, уперся ногой в кочку намерзшего льда. Волков встал с другой стороны.

— Раз-два! — скомандовал Петров.

Мышцы спины, плеч, бедер напряглись до дрожи. Дверь, скрипя и поскрипывая, поддалась, отъехав еще на полметра с низким металлическим стоном. Этого хватило. Они уже почти протиснулись в щель, когда с другой стороны двери раздался глухой удар, и створка, подхваченная чьей-то силой, распахнулась шире. За ней стоял Иванов, тяжело дыша, с ломом в руке. Группа вывалилась наружу — и увидела ледяное плато, по которому к ним уже неслись три точки вражеских мотолыжников.