Архипелаг Земля Франца-Иосифа. 20 августа 1943 года. 02:00

Снег под лыжами пел. Высокий, стеклянный звук — чистый, звенящий, как треск перемороженной ткани. Минус двадцать пять. Может, двадцать семь. В таком холоде снег не скрипит — он поет. Коротко и резко, предупреждая каждого живого в радиусе километра: кто-то идет.

Тишина вокруг была плотной, осязаемой. После недавнего воя метели — ватная, давящая тишина, в которой собственное дыхание кажется чужим, а стук сердца отдается в висках гулко, как в пустой бочке. Волков привык к этой тишине. Она была его рабочим инструментом, как нож или компас. Он умел слушать ее, умел слышать в ней то, что нужно, и отсекать лишнее.

Он шел первым, прокладывая лыжню. Широкие армейские лыжи — три пары, оставшиеся у группы после того, как две сломались еще на подходе к гроту, — то проваливались в рыхлый наст по колено, заставляя делать лишнее, выматывающее усилие, чтобы выдернуть ногу, то выскальзывали на ветровой наст — твердый, как бетон, скользкий, норовивший увести в сторону. Тогда приходилось ловить равновесие палками, переносить вес, чтобы не рухнуть, не издать лишнего звука, не выругаться от злости.

Палки с большими кольцами увязали в снегу. Он выдергивал их рывком, чувствуя, как работают мышцы спины и плеч. Синхронно: правая палка — левая нога, левая палка — правая нога. Ритм, доведенный до автоматизма за сотни километров учебных маршей по Карельскому перешейку, по Хибинам, по полигонам под Москвой. Там, в тылу, этот ритм казался скучной муштрой. Здесь от него зависела жизнь.

Задняя поверхность бедер и поясница привычно горели огнем. Не боль — просто сигнал тела: работаем, не останавливаемся, не сбавляем темп. Боль придет потом, если доживут. Сейчас ее просто нет. Есть только движение.

Вес за спиной чувствовался каждым шагом. Вещмешок набит под завязку: три полных магазина к ППШ — сто семьдесят один патрон, если считать по девять в снаряженном и один в патроннике, но патрон в патроннике он не держал на морозе — осечка будет; две гранаты РГ-42, обмотанные тряпками, чтобы не гремели; четыреста граммов тротила в шашках по двести — на всякий случай, для фугасов; сухой паек на двое суток — концентрат пшенки, сухари, шпик, плитка шоколада; смена портянок — две пары, шерстяные, запасные; фляга со спиртом, пол-литра, разбавленных до сорока градусов, чтобы пить можно было, не сжечь горло. Всего килограммов двадцать пять, не меньше. Может, двадцать семь.

Иванову тяжелее. У него диск к ДП-27 — три кило чистого веса, плюс запасные патроны россыпью в подсумках, плюс основной запас взрывчатки — два кило тротила плюс мины МПМ, магнитные, тяжелые, в специальном чехле на поясе. Петров взял патроны и ракетницу. Распределили по арифметике Петрова: восемьдесят процентов всего — тройке, остальное — в грот, Соколову с Ковалевой.

Ничего лишнего. Ни грамма. Каждый килограмм учтен, каждый патрон сосчитан.

Он дышал строго через нос, глубоко и медленно, давая воздуху согреться в носовых пазухах, пройти через гортань, трахею, бронхи — и только потом попасть в легкие. Правило, вбитое еще в первую зиму инструктором — старым полярником с Земли Франца-Иосифа, который потерял два пальца на ногах и наполовину слух, но учил молодых: «На морозе ниже двадцати — дышать ртом нельзя. Воздух обжигает бронхи, слизистая покрывается ледяной коркой, начинается кашель. А кашель в тишине — смерть. Не твоя смерть — смерть группы».

Он помнил инструктаж перед выходом: «Рот закрыт намертво. Только нос. Забыл — убил группу». Инструктор не шутил. Он вообще никогда не шутил.

Позади, выдерживая дистанцию в два корпуса — семь метров, не меньше, чтобы в случае провала под лед не провалиться всем скопом, — скользили Петров и Иванов. Волков слышал их, не оборачиваясь. Тот же ритмичный звук, чуть смещенный по времени. Синхронное дыхание, почти неразличимое за шорохом лыж. Иногда — легкий скрип креплений, когда кто-то переносил вес, объезжая торос. Иногда — сдавленный выдох, когда нога проваливалась глубже, чем ожидалось.

Волков знал: Петров сзади осматривает пространство, запоминает ориентиры, сверяется с картой в голове, прокладывает обратный путь на случай, если придется уходить. Иванов прикрывает тыл, слушает, нет ли погони, нет ли патруля, нет ли самолета. Каждый делал свое дело. Молча. Без лишних слов. Слова здесь не нужны.

Он поднял руку. Сжатый кулак. Стоп.

Группа замерла. Даже дыхание остановилось. Волков прислушался. Что-то было не так. Звук? Нет, звука не было. Запах? Нет, ветер дул в лицо, чистый, ледяной, без примесей. Чутье? Просто чутье, наработанное годами, которое говорило: здесь что-то не так. Он осторожно, не делая резких движений, повернул голову влево. И увидел.

Перед ними чернела полоса. Не трещина — полноценный разлом. Ширина — метра два, может, два с половиной. Края нависали снежными карнизами — значит, старый, с оплавленными ветром краями, с сосульками, свисающими вниз, как зубы. Внизу, на глубине метров пяти, чернела открытая вода. Не бирюзовая, как бывает в учебниках, а черная, маслянистая, абсолютно непрозрачная, с редкими льдинками, плавающими на поверхности, как куски сала в холодном супе. От нее поднимался пар, густой и плотный, который в свете начинающего бледнеть неба казался седым, почти сизым, клубящимся, живым.

Запах ударил в нос — соленый, тяжелый, с холодной гнилью, с йодом и еще чем-то, давним, доисторическим. Запах открытого моря подо льдом. Запах бездны, в которую можно провалиться навсегда, и никто никогда не найдет.

Волков прикинул в голове. Обход слева, по старому паю, — плюс километр, плюс двадцать минут минимум. Обход справа — там трещины, карта показывает: не пройти, лед молодой, опасный. Прямо — риск. Но если перейти здесь, можно сэкономить полчаса. А может, и больше.

Соколов в гроте теряет кровь. Ковалева сказала: рана плохая, осколок задел артерию, перетянули жгутом, но надолго ли? Каждые полчаса могут стать последними. Каждая минута промедления — это лишняя минута, когда он может просто не проснуться, не очнуться, не дождаться.

Нет времени.

Он снял лыжи, воткнул их вертикально в снег как маркер. Лыжи торчали из сугроба, как два белых флага. Петров и Иванов молча последовали его примеру, не задавая вопросов. Они видели то же, что и он. Понимали то же, что и он. Времени нет.

Из вещмешка Волков достал страховочный шнур — пятьдесят метров белого пенькового троса, который тащил от самого грота, через все торосы, через все трещины, через весь этот ледяной ад. На ощупь жесткий, холодный, покрытый мелкими кристаллами льда, впившимися в волокна. Он сбил их рукавицей — ледяная пыль посыпалась вниз, — сделал на конце простую, надежную петлю, надел на себя, под маскировочный халат и ватник, затянул. Петля легла на грудь, холодная, но терпимая.

Петров, не спрашивая, принял другой конец, обвязался тем же узлом, встал на устойчивый выступ у края, уперся ногами в лед, присел, готовый держать вес. Иванов снял с плеча ППШ, передернул затвор, проверяя, не замерз ли механизм, встал рядом, оглядывая периметр. Его глаза, узкие щели в маске, обшаривали темноту: слева, справа, сзади, по горизонту, по небу. Чисто. Никого.

Волков подошел к краю разлома, лег на живот, свесил ноги в пустоту. Кошки на валенках — стальные, с тремя зубьями спереди и двумя сзади — заскрежетали по льду. Резкий, скрежещущий звук, от которого внутри все сжалось, а сердце ухнуло куда-то в пятки. Он замер, прислушиваясь. Тишина. Только далекий, едва слышный гул ветра где-то над торосами да собственное дыхание, ставшее вдруг оглушительно громким.

Он начал спускаться. Спиной к пропасти, лицом к ледяной стене. Упирался в неровности локтями и коленями, чувствуя, как кошки скребут по льду, высекая мелкие искры. Лед под ним был не монолитным — слоистым, рыхлым, как замерзшая глина, как спрессованный снег тысячелетней давности. Кусочки откалывались и падали вниз. Звук падения не долетал — только через несколько секунд тихий, чавкающий всплеск, от которого мороз шел по коже.

На середине высоты лед стал влажным, обледенелым. Наверное, близость воды делала свое дело — теплая вода подтачивала лед снизу, делала его хрупким, ненадежным. Кошки скользили, не зацепляясь. Он искал опору, но лед крошился под ногами, осыпался мелкими кристаллами.

Кровь гулко ударила в виски. Он замер. Прижался лицом к холодной стене, чувствуя, как лед обжигает щеку даже через маску, даже через слой шерсти. Дыхание вырвалось из-под маски коротким, горячим облаком, мгновенно замерзшим на вороте белым инеем.

Спокойно. Не дергаться. Точка опоры есть всегда. Даже если кажется, что нет. Он медленно, очень медленно перенес вес на левую ногу, нащупал едва заметный выступ правой кошкой, вдавил в него всем телом. Лед поддался — тихий хруст, тонкая трещина побежала от места удара, — но держал.

Еще метр. Еще. Ноги нащупали узкую ледовую перемычку над черной водой. Он соскочил на нее, почувствовал, как тонкий лед прогнулся под весом, затрещал, заходил ходуном. Сердце снова ухнуло в пятки. Не побежал — осторожно, мелкими шагами, переступая, как по тонкому стеклу, перешел на более широкий участок у противоположной стены. Отвязал шнур, дернул три раза — сигнал «спускайся».

Петров начал осторожно стравливать трос. Сверху донеслось легкое шипение — шнур скользил по льду, оставляя за собой белый след. Иванов, не отрывая глаз от местности, коротко махнул рукой: все чисто.

Волков ждал, прижавшись спиной к стене, чувствуя, как холод от льда проникает через маскировочный халат, ватник, белье — до самых костей, до самого позвоночника, заставляя внутренности сжиматься. Но это было даже хорошо. Холод не давал расслабиться. Холод держал в тонусе, не позволял провалиться в дремоту, в забытье, в туман.

Сверху начал спускаться Петров. Медленно, методично, как по стене спортзала на тренировках. Потом Иванов — тяжелее, грузнее, но так же уверенно.

Переправа заняла двадцать восемь минут. На том берегу они отдышались, стоя спиной к спине в небольшом ледовом кармане, в естественной нише, выбитой водой за тысячи лет. Волков почувствовал, как по спине под влажной телогрейкой пробежали холодные мурашки. Пот выступил во время спуска, от напряжения, от страха, от усилий, и теперь остывал. Если сейчас остановиться надолго — влага превратится в ледяную корку. А ледяная корка под одеждой — это потеря тепла. А потеря тепла — это смерть.

Двигаться. Не останавливаться. Ни секунды.

Петров достал флягу, открутил крышку. Протянул Волкову. Тот сделал один глоток. Спирт обжег горло, разлился теплом в груди, в животе, отдался в пальцах рук и ног приятным, живительным жаром. Передал флягу Иванову. Тот тоже глотнул, крякнул, вернул Петрову. Петров убрал флягу, не сделав глотка сам. Берег на крайний случай.

— До точки «Лыжи» семьсот метров, — прошептал Волков, разворачивая карту. Он щелкнул зажигалкой под полой маскировочного халата, на секунду осветил координаты. Пламя дрогнуло от его дыхания, но не погасло. — По старому руслу. Там разлом, как на карте. Дальше — пешком.

Петров кивнул. В его глазах, обведенных инеем, Волков прочитал то же самое, что чувствовал сам: время кончилось. Дальше промедления быть не может.

Они нашли этот разлом не по карте — по чутью. Волков учуял его за полсотни метров: потянуло холодом из низины, ветер там завихрялся, выдувая снежную пыль, и этот холод был особенным — глубинным, древним, идущим из самой земли. Глубокая ветровая эрозия в теле ледника — естественное убежище, созданное самой Арктикой за тысячи лет до того, как здесь появились люди.

Он поднял руку. Стоп.

Прислушались. Тишина. Только редкие, одинокие вздохи ветра где-то над торосами да далекий, едва слышный гул, который мог быть ветром, а мог быть и дыханием базы, до которой оставался всего километр.

Волков махнул: заходим.

Спустились в разлом. Стены уходили вверх метра на три, на дне — плотный, слежавшийся снег, местами продутый до синего льда, гладкого, как стекло. Укрытие, которое не найти случайно. Если бы не карта, они прошли бы мимо, даже не заметив этой щели.

Волков достал карту, подсветил зажигалкой под полой маскировочного халата. Палец в рукавице ткнул в точку, отмеченную еще в гроте.

— Здесь. До цели — километр ровно.

Петров кивнул. Оглядел стены, прикинул секторы обстрела на случай, если придется возвращаться, если за ними погоня, если все пойдет не по плану. Потом сбросил лямки вещмешка, положил его на снег. Иванов последовал его примеру. Мешки легли тяжело, с глухим стуком, примяв снег.

— Разгрузка, — сказал Петров негромко. — Маскировка. Звук.

Достали из вещмешков серые суконные тряпки, заранее нарезанные из старых портянок, изношенных, но еще крепких. Иванов первым делом снял с плеча ППШ, передернул затвор, проверяя, нет ли патрона в патроннике. Патрона не было — он сам вынул его еще на привале, перед тем как выйти из грота, и спрятал в карман, чтобы не потерять. Теперь — обмотка. Тряпка на затворную раму, чтобы не лязгала при ходьбе, не выдавала их присутствия металлическим звоном. Тряпка на магазин, примотанная бечевкой крест-накрест — чтобы патроны не гремели при тряске, не бряцали друг о друга. Тряпка на цевье — чтобы рука, мокрая от пота, не примерзала к металлу на морозе, не оставляла следов кожи на железе.

Волков делал то же со своим ППШ. Работал быстро, но тщательно, проверяя каждый узел. Петров возился с ракетницей — короткий ствол, похожий на обрубок, тоже получил свою порцию тряпок, обмотанных так, чтобы в любой момент можно было сорвать их одним движением. Даже гранаты РГ-42 и те обмотали, оставив открытой только чеку, чтобы рвать без задержки, но чтобы не гремели, не стучали по пояснице при ходьбе.

— Лыжи, — скомандовал Петров.

Сняли лыжи. Уложили — пару к паре, палки рядом, креплениями вниз, чтобы не торчали. Сверху — брезент, вырезанный из старой нарты (ее бросили еще на подходе, закопали в другом месте, как ложный след, как приманку для тех, кто будет искать). Потом — снег. Утрамбовали его рукавицами, разровняли, присыпали свежим, нападавшим сверху.

Волков отошел на шаг, оглядел работу. Теперь это был просто сугроб среди других сугробов — со следами ветровых борозд, сделанных палкой, с естественными впадинами, с наносами. Ни один летчик сверху не заметит. Ни одна собака не учует. Ни один следопыт не найдет.

Закопали. Готово.

Петров достал карту, развернул, подсветил зажигалкой в последний раз. Палец прочертил линию — последний километр, самый опасный, самый открытый, самый просматриваемый.

— Дальше пешком. Тундра, ведешь. Линзы.

Волков кивнул. Линзы — открытые участки гладкого, полированного ветром льда, которые даже в сумерках дают отблеск, заметный за километр. Если там есть патруль, если там есть наблюдатель, если там есть кто-то с биноклем — увидят. Обязательно увидят. Значит, нужно обходить. Ползком. По снегу. По тени. По любым неровностям, лишь бы не ступить на эту зеркальную гладь.

Они двинулись. Теперь без лыж — шаг стал короче, тяжелее, выматывающе. Ноги проваливались в рыхлый снег по колено, приходилось выдергивать их с усилием, тратить силы, которых и так оставалось в обрез. Каждый шаг — борьба. Каждый метр — пот.

Волков вел змейкой, обходя каждую блестящую льдину, каждый участок, где ветер смел снег до голого льда. Он видел эти линзы за десятки метров — они светились в сумерках тусклым, мертвенным светом, отражая небо, отражая звезды, отражая все, что могло выдать их присутствие.

Линза. Обход слева, по сугробам. Еще одна — ползком, двадцать метров на животе, через снежную гряду. Он полз, чувствуя, как снег набивается за шиворот, тает от тепла тела, снова замерзает ледяной коркой на спине, на пояснице, на плечах. Пот заливал глаза, но снять маску нельзя — дыхание выдаст. Дышать приходилось часто, неглубоко, через нос, вжимаясь лицом в снег, чтобы пар не поднимался столбом.

Метр за метром. Только счет в голове: сто шагов, двести, триста, четыреста. Только ощущение: холод, боль, усталость. Только мысль: вперед, вперед, вперед.

Волков поднял руку. Сжатый кулак. Стоп.

Они замерли. Впереди, в пятидесяти метрах, начиналось ровное, как стол, пространство. Ни торосов, ни сугробов, ни неровностей — только гладкий, ветровой наст, уходящий к темным силуэтам вдали. А за ними — база. Он еще не видел ее, но чувствовал: там, за этой гладью, за этим полем, за этим льдом, — цель.

Петров подполз ближе, достал бинокль, прижал окуляры к маске, стараясь не дышать на стекла, чтобы не запотели. Долго смотрел. Водил биноклем слева направо, снизу вверх, изучая каждый метр. Потом убрал бинокль, повернулся к Волкову и Иванову. В его глазах было то, что Волков видел уже не раз: холодный, расчетливый огонь.

Они двинулись дальше. Теперь уже не в полный рост, не на корточках — только по-пластунски, локтями и коленями раздвигая снег, вжимаясь в лед при каждом шорохе. До базы оставалось метров триста, когда Волков почувствовал: что-то не так. Рука в рукавице наткнулась на твердое. Не лед — лед он чувствовал иначе, холодом, скольжением. Это было что-то чужеродное, металлическое, спрятанное под снегом.

Он замер. Сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Медленно, миллиметр за миллиметром, он сгреб снег ладонью. Под снегом лежала круглая, приплюснутая коробка с тремя торчащими штырями, похожими на рожки. Противопехотная мина. Прыгающая, немецкая. Наступишь — выскочит из земли на метр, рванет в поясницу роем стальных шариков. Спастись нельзя.

Волков лежал, не дыша, глядя на эту смерть в пяти сантиметрах от своего лица. Пот выступил на лбу, залил глаза, но смахнуть его значило пошевелиться. А шевелиться нельзя. Рядом могут быть еще мины.

Он медленно, очень медленно, на одних мышцах живота, отполз назад. Пять сантиметров. Десять. Двадцать. Метр.

Повернул голову к Петрову, который замер в десяти метрах позади, и одними губами произнес:

— Мины.

Петров кивнул. Жестом показал: лежать, не двигаться, ждать.

Он подполз к Волкову сам, по-пластунски, огибая подозрительные бугорки. Лег рядом, прижавшись щекой к снегу, и долго смотрел на торчащие из сугроба рожки. Потом перевел взгляд дальше, в сторону базы. Там, в двадцати метрах, угадывались еще два таких же бугорка. А за ними — ровная, чистая полоса до самых построек.

— Проход есть, — прошептал он едва слышно. — Но заминирован. Значит, там, где чисто, — сектор обстрела. Часовой смотрит прямо туда.

Волков кивнул. Логика простая: минное поле прикрывает подходы, а единственный чистый коридор простреливается с помощью пулемета. Классика.

Петров подал знак Иванову. Тот подполз, матерясь про себя, тяжело, но тихо, как медведь по снегу. Лег с другой стороны, увидел мины, присвистнул чуть слышно.

Петров развернул карту, закрывшись полой маскировочного халата, и подсветил на секунду зажигалкой. Палец ткнул в точку.

— Мы здесь. До цели — двести пятьдесят. Минное поле — метров пятьдесят в глубину. Обойти нельзя — там открытый лед, линзы, расстреляют, как в тире. Значит, идем через проход. Но сначала — антенны.

Иванов кивнул и снял вещмешок. Достал тротиловые шашки — четыреста граммов каждая. Две штуки. Рядом — капсюли-детонаторы в металлическом пенале, похожем на большой патрон. Моток огнепроводного шнура, пропитанный составом, чтобы не горел слишком быстро на морозе. Зажигательные трубки в отдельном кармашке.

Он начал готовить накладные заряды. Работал медленно, методично, на ощупь, почти не глядя. Вдавил шашки в тротил, сделал углубление пальцем. Вставил детонатор. Закрепил его шпагатом, примотал к шашке. В детонатор — кусок шнура, сантиметров тридцать. На конце шнура — зажигательная трубка, чтобы чиркнуть и побежать. Движения были экономными, точными, отточенными годами саперной работы. Ни одного лишнего жеста. Ни одного звука.

Петров наблюдал за ним, потом перевел взгляд на базу. Оттуда доносился ровный, низкий гул дизеля — машинное отделение работало. Где-то там, внутри, спали ничего не подозревающие немцы. Спали и видели сны о доме, о близких, о тепле.

— Через три минуты начинаем, — прошептал он, глянув на часы. — Волков, ты первый. Обходишь минное поле по самому краю, там, где мы нашли проход. Выходишь к той стене, к вентиляции. Часового снять тихо. Мы с Ивановым — к антеннам. Как только дашь сигнал — подрываем и заходим.

Иванов закончил с зарядами. Протянул один Петрову, второй оставил себе. Кивнул: готов.

Петров поднял руку с часами. Циферблат светился слабым зеленым светом. 05:24.

— Пошли.

Волков пополз. Медленно, как ледник, как тень, как сама смерть. Перед ним лежало минное поле, за ним — стена, за стеной — цель. А где-то там, в гроте, в тридцати километрах отсюда, умирал Соколов, и каждая секунда сейчас работала против него.

Он полз и считал про себя: раз, два, три, четыре…