Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Объект «Нордлихт», 20 августа 1943 года. 05:00

Мир сжался до метра перед глазами. Снег, лед, темнота. И смерть, спрятанная в каждом подозрительном бугорке. Волков полз, как сейсмограф, каждым нервом, каждым волоском на теле чувствуя поверхность под собой. Левая рука плавно скользит вперед, ощупывает снег. Твердо. Можно переносить вес. Правое колено подтягивается, давит вниз — мягко, без рывка. Снег оседает, но не проваливается. Чисто. Пять сантиметров. Десять. Метр.

Сзади, в десяти метрах, так же медленно полз Петров. За ним — Иванов. Три тени, три сгустка напряжения, растворенные в предрассветной мгле. Волков не слышал их. Только чувствовал — по едва уловимой вибрации льда, по ритму собственного сердца, по тому звериному чутью, которое вырабатывается годами.

Слева, в полуметре, из снега торчал рожок. Черный, заиндевевший, с каплей замерзшего конденсата на острие. Волков замер, вжался в снег, стараясь стать тоньше, ниже, невесомее. Мина S-Mine. Прыгающая. Если задеть усик — вышибет заряд из земли, рванет в метре над поверхностью, нашпигует стальными шариками все живое в радиусе двадцати метров. Спастись нельзя. Он лежал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как время бесконечно растягивается. Пять секунд. Десять. Двадцать.

Рожок остался слева. Он двинулся дальше. Еще метр. Еще. Второй рожок — справа, ближе, в двадцати сантиметрах от локтя. Волков замер на вдохе. Медленно, миллиметр за миллиметром, сместил локоть влево, перенеся вес на предплечье. Снег под рукавом мягко осел, но не хрустнул. Хорошо. Он прополз мимо, чувствуя спиной, как взведенная пружина смерти остается позади.

Так продолжалось вечность. Каждый метр давался ценой нечеловеческого напряжения. Минное поле было узким — метров пятьдесят в глубину, — но эти пятьдесят метров растянулись в бесконечность. Каждый сантиметр приходилось проверять, ощупывать, прощупывать пальцами, прежде чем перенести вес тела. Каждый бугорок мог оказаться миной. Каждая вмятина в снегу — ловушкой.

Руки занемели от холода и напряжения. Пальцы в рукавицах потеряли чувствительность, но продолжали работать на автомате, наработанным годами рефлексом: нажал — проверил — чист — перенес вес. Нажал — проверил — чист — перенес вес. Волков потерял счет времени. Было только движение: вперед, вперед, вперед. И счет про себя: раз, два, три, четыре, пять…

Когда его рука наткнулась на что-то твердое, он дернулся было назад, но через секунду понял: это не мина. Это лед. Край замерзшей лужи, вмерзшей в снег. Чисто. Он поднял голову и увидел в двадцати метрах темную массу — стену склада. Ближе. Еще ближе. Сзади донесся едва слышный шорох — Петров и Иванов подтягивались, сохраняя дистанцию. Все живы. Все чисто.

Волков выполз на твердый наст у самого основания бетонной стены и замер, прижимаясь спиной к холодному, шершавому бетону. Сердце колотилось где-то в ушах, дыхание вырывалось короткими, горячими толчками, замерзая на маске ледяной коркой.

Он жив. Они все живы.

Волков глянул на часы, прижимаясь спиной к стене. 05:58. Тридцать четыре минуты ушло на то, чтобы проползти через минное поле. Тридцать четыре минуты, которые могли стать последними.

Теперь главным были лучи. Но прежде чем думать о лучах, нужно было понять, как они будут уходить. Если все пойдет не по плану — а в разведке планы никогда не идут по плану, — им понадобится путь отхода. Не тот, которым пришли. Другой. Неожиданный.

Волков еще в гроте, изучая аэрофотоснимки, сделанные в сорок втором, заметил одну деталь. От машинного отделения к морю тянулась тонкая темная полоска — канава, возможно, естественный сток, возможно, рукотворный дренаж. На снимках она терялась в торосах, но здесь, на местности, ее можно было найти.

Он отполз от стены на метр, туда, где снег лежал глубже, и начал шарить рукой. Левая, правая, левая, правая. Метр за метром, сантиметр за сантиметром. И нашел. Рука провалилась в пустоту. Не в снег — в пустоту. Волков замер, прислушиваясь. Тишина. Он осторожно выгреб снег ладонью. Под ним открылась решетка. Чугунная, старая, с квадратными ячейками сантиметров по десять. Края заросли льдом, но сам лед был хрупким, битым — значит, канава работала, вода текла, не давая замерзнуть насмерть.

Волков приник к решетке, вглядываясь в темноту. Внизу, метрах в двух, чернела вода. Медленное, почти незаметное течение. Запах — сырой, затхлый, с примесью солярки и чего-то еще, химического, острого. Сток шел от базы. От машинного отделения. Оттуда, куда им нужно было попасть. Он оглянулся на Петрова, подозвал жестом. Тот подполз, лег рядом, заглянул в решетку.

— Дренаж, — одними губами прошептал Волков. — Ведет от машинного отделения. Если что — уходить здесь. Вода не замерзла, значит, теплая, значит, идет сброс с генераторов.

Петров кивнул. Оценил ширину решетки. Прикинул, пролезет ли человек с оружием. Пролезет. Если снять вещевые мешки, протолкнуть перед собой — пролезет.

Он сказал Волкову:

— Запомни. Это точка отхода. Если разделимся — встреча здесь, у этого стока. Время ожидания — один час. Не пришли — уходите к точке эвакуации без нас.

Волков кивнул. Запомнил. Вбил в память координаты: от угла стены семь метров на юго-восток, у второго пролета забора, под наледью. Дренаж стал их страховкой. Их запасным выходом из преисподней, если основной вход захлопнется.

Они стояли у стены машинного отделения, прижимаясь к холодному бетону, восстанавливая дыхание после безумного спринта под лучами прожекторов. Сердце колотилось где-то в горле, легкие горели, пот заливал глаза. Но останавливаться было нельзя.

Взгляд Волкова скользнул по стене. Бетон, бетон, бетон. И вдруг — тонкая, едва заметная полоска, тянущаяся от угла к крыше. Кабель. В резиновой оплетке, покрытой инеем, примотанный к стене металлическими скобами через каждый метр.

Он тронул Петрова за плечо, указал на кабель. Петров прищурился, вгляделся. Телефонная линия. Связь постов с казармой, с маяком, с машинным отделением. Если ее перерезать — часовые не смогут вызвать подмогу. Если повезет, не заметят сразу. Если очень повезет, решат, что обрыв из-за мороза, и будут разбираться сами, не поднимая тревоги.

Петров кивнул Волкову: давай.

Волков достал из-за пазухи саперные кусачки. Маленькие, острые, с резиновыми ручками, чтобы не замкнуло, если провод под напряжением. Хотя в телефонной линии напряжения нет, но привычка — вторая натура. Он подполз к стене, где кабель шел пониже, на уровне пояса. Прислушался. Тишина. Только гул генератора, только далекие шаги патрульного где-то за углом. Кусачки сомкнулись на резиновой оплетке. Легкое усилие — и ножи вошли в изоляцию. Еще усилие — хрустнули медные жилы. Кабель перекушен.

Волков замер, ожидая реакции. Если где-то в казарме замигала лампочка, если дежурный взял трубку и не услышал гудка — сейчас начнется. Сейчас высыпят проверять.

Тишина.

Он выдохнул. Отполз назад, к Петрову. Показал большой палец: готово. Связь постов с центром мертва. Теперь каждый часовой — сам по себе. Теперь они не смогут позвать на помощь, только стрелять.

Петров кивнул. Посмотрел на часы. 05:59:15. Сорок пять секунд до «нуля».

Петров остался один. Волков ушел вдоль стены к заднему двору, к вентиляции, к своей цели. Иванов замер в десяти метрах, у самого угла, с пулеметом на изготовку, прикрывая сектор от казармы до антенного поля. А Петров лежал между ними, в центре паутины, которую они сплели за последние полчаса.

Он смотрел на часы. Секундная стрелка ползла неумолимо, отсчитывая последние мгновения тишины. Мысли текли медленно, вязко, как замерзающее масло. Он думал о Соколове. О том, как тот лежит сейчас в гроте, с перевязанной ногой, и Ковалева сидит рядом, прижимая к щеке приклад винтовки, вслушиваясь в тишину. Живы ли они еще? Не нашли ли немцы грот? Не пошли ли по следу, который тройка не смогла замести до конца?

Он думал о конвое ПТ-4. О тридцати тысячах тонн груза — танки, боеприпасы, медикаменты, продовольствие. О двух тысячах моряков, которые сейчас, может быть, пьют чай в кубриках, пишут письма домой, играют в карты, не зная, что где-то в Арктике, на замерзшем острове, пять человек решают их судьбу.

Он думал о немцах. О тех, кто спит сейчас в казарме, в двадцати метрах от него. О часовых, мерзнущих на постах. О том парне с термосом, может быть, он выйдет через минуту покурить. Офицеры связи, техники, охрана — не фанатики, не эсэсовцы, просто солдаты, выполняющие приказ. Такие же, как они. Такая же война.

Рука сама собой потянулась к карману, где лежал карандаш «Полиграф» в гильзе. Подарок Абакумова. Петров достал его, повертел в пальцах. Холодный металл гильзы обжигал даже через рукавицу. Он убрал карандаш. Посмотрел на часы. 05:59:30. Тридцать секунд. Он поднял руку, сжатую в кулак. Волков замер у угла, готовый к броску. Иванов чуть сместил пулемет, ловя в прицел сектор перед дверью казармы. Тридцать секунд, которые изменят все.

Волков лежал за углом, наблюдая за часовым, и считал. Не секунды — шаги. Пять шагов в одну сторону. Разворот. Пять шагов обратно. Пауза — три секунды, чтобы оглядеть периметр. И снова. Четкий, механический ритм человека, который делает это уже четвертый час подряд и думает только о том, когда же придет смена. Волков знал этот ритм. Он сам стоял в карауле сотни раз, в учебке, на полигонах, в тылу. Знаешь, что надо смотреть, но холод забирается под шинель, ветер леденит лицо, и мысли о тепле, казарме, сне. И ты пропускаешь момент. Самый важный момент. Этот часовой пропустит его тоже.

Волков перевел взгляд дальше, туда, где за углом казармы угадывался второй пост. Тот патрульный ходил по другому маршруту, вдоль антенного поля. Его цикл был длиннее — семьдесят секунд туда, семьдесят обратно. Они пересекались с этим только один раз за четыре минуты, у двери маяка. Там перекуривали, перебрасывались парой фраз, грели руки. Четыре минуты. Ровно столько, чтобы один человек сделал свое дело и ушел, пока второй греет руки.

Пятый часовой, по данным разведки, должен был быть внутри. У пульта, у рации, у входа в радиоузел. Тот, кто поднимет тревогу, если что-то пойдет не так. Тот, кого придется брать первым, когда они ворвутся внутрь.

Волков посмотрел на часы. 05:59:40. Двадцать секунд до встречи с часовым. Двадцать секунд до того, как белый призрак материализуется из темноты и станет смертью. Он проверил нож в ножнах. Клинок был холодным, гладким, готовым к бою.

Воздух, казалось, стал густым, как кисель. Волков чувствовал это каждой клеткой — как время замедляется, как каждый звук растягивается в бесконечную, низкую ноту. Гул генератора превратился в басовую вибрацию, отдающуюся в костях. Шаги часового — в тяжелые, чугунные удары, от которых содрогалась земля. Собственное сердце колотилось где-то в ушах, заглушая все остальные звуки.

Запахи стали резкими, почти невыносимыми. Солярка — густая, маслянистая, въевшаяся в поры бетона. Озон — острый, электрический, пахнущий грозой. Металл — холодный, ржавый, с примесью машинного масла. И поверх всего — сладковатый, приторный запах крови, еще не пролитой, но уже чувствующейся.

Он видел каждую деталь. Трещину в бетоне у ног часового. Пятно мазута на снегу. Обледеневшие волоски, торчащие из-под шапки немца. Пар от его дыхания, клубящийся в морозном воздухе, оседающий инеем на воротнике. Мир замер. Остановился. Затаил дыхание вместе с ним. И в этой абсолютной, вакуумной тишине Волков сделал шаг. Он поднял руку, сжатую в кулак, — сигнал готовности. Волков, замерший у угла в двадцати метрах, чуть заметно кивнул, не оборачиваясь. Иванов, прижимавший приклад ДП к плечу, качнул стволом: вижу, готов.

Петров перевел взгляд на вход в машинное отделение. Тяжелая, обитая железом дверь, припорошенная инеем. За ней — дежурные, генераторы, смерть для конвоя. Восемь метров открытого пространства. Три секунды бега. Две — на выбивание двери, если не открыта. Пять — на подавление первого сопротивления.

Он прокрутил в голове план действий еще раз. Волков заходит через вентиляцию — у него есть тридцать секунд, чтобы снять часового и подготовить подрыв генераторов. Потом — удар с двух сторон. Если генераторы встанут, база ослепнет за минуту. Радиоумформеры без тока — просто куски металла. Антенны без энергии — мертвые конструкции.

Арифметика сходилась. Риск — в пределах допустимого.

Петров опустил руку. Посмотрел на часы в последний раз. 05:59:55. Пять секунд.