Первое, что увидели бойцы «Дона», выбравшись из подземелья, — огороженный двор, простиравшийся до кромки леса, где в окружении деревьев высилась четырехэтажная каменная постройка, похожая формой на елочку с новогодней открытки. Это оказался заброшенный монастырь, а здание впереди, уходящее в тень от сосен, — пагода.
Слегка ошалевший Дорохин спросил у Богданова:
— Ты как угадал-то?..
— А какое еще может быть заброшенное, удаленное от людей строение, пригодное для маскировки антенны?
Одного взгляда на пагоду хватало, чтобы представить, как веками паломники останавливались на пыльной дороге у ее подножия, зачарованные величием постройки. Пагода возвышалась над землей, словно страж времени, берегущий тайны веков. Стоило поднять глаза и посмотреть туда, где, казалось, небо касалось крыши древнего сооружения, как разумом овладевало противоречивое состояние: с одной стороны, поражаешься гармонии и утонченности архитектуры, а с другой — тебя не покидает тревожность, ожидание чего-то плохого. Ощущение, что старая пагода не ведет больше к свету и ты попал в ловушку.
Богданов пробежался глазами по постройке. Четыре яруса, каждый украшен изящными карнизами и черепичными крышами, плавно изгибающимися к краям, словно крылья гигантской птицы, что создавало ощущение легкости и воздушности, несмотря на массивность конструкции. Судя по давно прочитанным Богдановым книгам, все изгибающиеся линии пагоды сводились к шпилю в центре крыши, увенчанному золотым украшением, которое сверкало на солнце, словно маяк, указывающий путь к духовному просветлению. Сейчас же крыша была частично разворочена, шпиля не осталось и в помине.
Впрочем, здание никогда и не было настоящим маяком. Его шпиль светил лишь немногим — и в прямом, и в переносном смысле. Монастырь находился посреди густого леса, в какой-то дикой местности. В стремлении к уединению монахи обосновались далеко от ближайших деревень, поэтому японцы облюбовали это урочище под склад. Отсюда боеприпасы и прочие ресурсы распределялись между разными участками фронта. Сюда относили раненых бойцов. Здесь был подготовлен плацдарм для безопасного отступления, когда на передовой американцы прорвутся сквозь цепочку бункеров и дзотов.
Несмотря ни на что, обветшавшее, местами разрушившееся, но полное величия и изящества сооружение и поныне впечатляло. Сильнее же всего поражала не столько архитектура, хоть она и была великолепна, сколько мастерство и тончайшее чувство гармонии, с которым неведомый зодчий вписал постройку в окружающий ландшафт. Дух захватывало от красоты, а уважение к создавшему ее гению граничило с преклонением.
Планировка двора указывала на то, что в прошлом вокруг пагоды монахи разбили зеленый парк, где деревья и кустарники создавали тенистую прохладу. В этом месте царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и пением птиц, чтобы каждый видевший монастырь испытал чувство благоговения и восхищения. Монахи и посещавшие их в разрешенные дни немногочисленные миряне чувствовали здесь, как время замедляется, секунды становились значимыми и наполненными смыслом.
Когда парк превратился в пустырь, неизвестно. Вероятно, в 1945-м, но нельзя исключать, что и раньше, когда хозяйство монастыря пришло в упадок в условиях японской оккупации и обнищания страны. Сегодня эта неприветливая площадка использовалась американцами для размещения комплекса антенн, группа которых образовывала аккуратную сетчатую «клетку» площадью около десяти квадратов, местами окруженную фрагментами каменных ограждений. Окрестные леса и горы когда-то надежно скрывали монахов от посторонних, сегодня этот же заслон надежно укрывал радиостанцию. Даже с воздуха заметить комплекс антенн удалось бы не сразу, так как его по ошибке можно было принять за строительные леса, используемые бригадой по восстановлению памятника старины. А поскольку в Северной Корее пока не выполняются аэрофотосъемки, вражеский объект оставался невидим для Департамента госбезопасности.
Бойцы короткой перебежкой преодолели небольшое расстояние между входом в подземный штаб и старинным парапетом, вдоль которого, судя по остаткам постаментов, восседали десятки статуй Будды. Теперь же парапет послужит укрытием, откуда удобно следить за территорией монастыря.
Осмотревшись, Дорохин достал ракетницу и выстрелил. С шипением, в рое искр из сопла вырвался полыхающий комок и, выпустив алый дымовой шлейф, устремился в небесную высь. Оповещение отправлено. Естественно, подполковник Нам прибудет не скоро, но его «дончане» и не ждали. Запуск ракеты преследовал другие цели.
Цель первая — сообщить о нахождении станции. Вдруг всю группу «Дон» в ходе операции уничтожат? Запросто! И тогда северокорейцам придется заново проделывать путь русского спецназа, жертвовать людьми почем зря и тратить драгоценное время, которое враг использует для новых провокаций или для организации ловушки. Цель вторая — заставить противника понервничать. Операторы ЦРУ не знают, насколько далеко подкрепление, и будут исходить из того, что коммунисты нагрянут с минуты на минуту. В таком состоянии враг начнет спешить и мельтешить, в итоге совершит ошибку, и, пожалуй, не одну.
С превеликим удовольствием Богданов передал бы по рации координаты места. На этот случай у Лепилина имелась при себе портативная рация. Однако никаких признаков, позволяющих понять, куда «дончан» вывели катакомбы, вокруг не находилось. Вот чем отличается ЦРУ от армии. Расположись в подземном штабе армейские, они на одной из повешенных на стене карт непременно сделали бы отметку, нечто вроде «Мы здесь» — для особо тупых дуболомов. Совсем уж недалекий сержантик держал бы на столе листок бумаги со шпаргалкой — широтой и долготой местности, чтобы не приходилось мучительно вспоминать цифры (да еще и перевирать их) в ходе сеанса связи. Американской разведке шпаргалки и метки на картах не требовались. Работавшие там спецы умели поглощать информацию, не выпуская ее обратно.
Вот почему ракета служила единственным средством сообщить о местоположении радиоузла. Сейчас она хлопнула и растаяла; в безоблачной лазури медленно, одна за другой погасли оставшиеся от нее звездочки.
— Пригнись! — предупредил Дубко, заметивший блеск оптики.
В полуметре слева от Дорохина просвистела снайперская пуля, прилетевшая со стороны пагоды. Прекрасное видение испарилось. Изящную старинную постройку заняли вражеские бойцы, с которыми предстояло вступить в бой.
— Где он? — спросил Зуйков, сглотнув слюну.
— Второй этаж, центральное окно, — внезапно осипшим голосом ответил Дубко.
Как передвигаться? Стрелок хорош, глупо отрицать. Не прошло и пяти минут, как уцелевший оператор покинул подземелье и сообщил охране периметра о нападении. Этого ничтожного времени хватило, чтобы снайпер занял удобную позицию в пагоде и подготовился. Замешкайся кто-то из спецназовцев на пути от входа до каменного парапета, и выстрел прозвучал бы раньше. Причем на сей раз снайпер не промазал бы.
Сколько человек в пагоде? Немало. Снаружи людей должно было находиться больше, чем внутри, чтобы патрулировать территорию. Сейчас они собрались внутри руин. Все? Вероятно. За исключением каменного забора и комплекса антенн, монастырский двор представлял собой ровную площадку, здесь негде затаиться, поэтому у операторов не было возможности разделиться и сформировать группу для удара по русским с фланга. Тактически правильно занять несколько этажей в пагоде и вести оттуда огонь, а когда советский спецназ, потеряв несколько человек и растратив боезапас, начнет отступать, зажать его в центре связи под землей и забросать гранатами. Рационально и прагматично. Сработало бы на раз-два, если бы ЦРУ противостояли овцы какие-нибудь.
В голове Богданова постепенно созревал план.
— Лепилин, ты же вроде мастерски владеешь ракетницей? — спросил он.
На лице капитана читалось недоумение: «Так мы уже запустили ракету». Лишь пару секунд держалось это выражение, затем губы расплылись в улыбке, но вместе с тем брови нахмурились, и он сделал предостерегающий жест:
— Погоди, ту храмину мы вряд ли подожжем. Попасть-то я попаду, но там кирпич в основном. Ну, вроде как балки деревянные кое-где виднеются, но этого маловато. Они толстые, старые, такие «дрова» скоро не разгорятся. Кроме того, мне надо изловчиться так, чтобы ракета угодила прямиком в дыру на крыше и застряла среди балок. Тут я пас.
Направление мыслей командира капитан уловил верно, жаль, пришел к неправильным выводам. Богданов сверкнул глазами и с хитрецой спросил:
— А кто говорит про поджог?
Парни повеселели. Случаются в разгар боя радостные моменты, когда видишь поддержку и единодушие товарищей и точно знаешь наперед, что делать, чтобы одолеть врага. Удивительное чувство непобедимости охватывает тебя и несет вперед, наполняя мышцы сверхчеловеческой силой и выносливостью, а сердце — отвагой. Вот и сейчас отряд воодушевился, невысказанная затея командира звучала между слов и пришлась всем по душе.
— Сколько патронов думаешь использовать? — спросил Лепилин, потирая руки.
— Все.
— Эх, вот бы лопухнулись, если бы по моему совету взяли стандартный комплект! — с печальной самоиронией в голосе вздохнул Дубко.
Майор-то на сборах разворчался, возмущаясь, зачем-де Богданов велел взять два комплекта сигнальных патронов вместо одного. В одном комплекте — пять патронов, вроде бы и так достаточно. Теперь же ясно, что полковник не прогадал, прихватив большой запас.
— Заставь дурака бутылку водки принести, он одну и принесет, — верный себе, сострил Лепилин и невольно потупил взгляд.
Сам-то он тоже сглупил не меньше остальных: как и его приятели, не понимал, на кой ляд тащить с собой десяток сигнальных патронов, и посмеивался над запасливостью Богданова. Фейерверк, что ли, полковник устроить надумал? Теперь же видно, что десяток ракет придется весьма кстати.
Одна уже запущена, ею оповестили северокорейцев о местонахождении радиоузла. Остальные полетят в пагоду и на прилегающее к ней пространство монастырского двора.
Поджечь постройку и впрямь не получится, но Богданов к этому и не стремился. Он намеревался напустить дыма в прямом смысле этого слова. Сигнальная ракета — не дымовая шашка, чадит слабовато, дым ее не поднимается высокой плотной стеной, но какую-никакую завесу создаст. Вдобавок, оказавшись в помещении, ракета помешает операторам спокойно целиться, поскольку будет не только дымить, но и разбрасывать снопы искр. Пока ее не закидаешь одеждой, она продолжит бить в лицо, ослепляя и обжигая людей.
— Семнадцать метров на восток, там перелезаем. — Богданов указал направление.
Из-за ограждения стрелять ракетницей жуть как неудобно. Расстояние слишком велико, да и высовываться лишний раз рискованно. Выгоднее приблизиться хотя бы на полсотни или, еще лучше, на сотню метров. Тогда и точность попадания вырастет, и дымовая завеса получится гуще. Поэтому полковник предлагал занять новую позицию — непосредственно у основания антенного комплекса, который располагался почти строго посередине между старинным каменным забором и входом в пагоду.
Как добежать до антенн и не поймать пулю? Шансы имелись. Для начала требовалось проползти вдоль парапета к тому участку двора, который заслонен от глаз снайпера антенным комплексом, словно занавешен металлической сеткой. Там, под прикрытием этой «сетки», бойцам предстояло перевалиться через старинное ограждение, чтобы затем подбежать вплотную к группе антенн.
Командир выдвинулся первым, за ним Дорохин, Лепилин, Зуйков. Замыкал вереницу Дубко. Ограда была невысока, во многих местах обвалилась, раскрошилась, кое-где зияли весьма опасные прогалины, в которые легко могла влететь пуля. Таким образом, ползти приходилось буквально на брюхе, вспахивая подбородками землю.
Скоро «дончан» заслонит переплетение антенн. Дубко предложил задержаться и проверить число снайперов. Рискованно, и все же информация чрезвычайно полезная, поэтому полковник позволил. Когда парни поочередно переваливались через ограду, Дубко затормозил в нескольких метрах от них, подобрал вывалившийся из кладки кирпич и пошевелил им над парапетом. Бахнул второй выстрел. Кирпич разнесло вдребезги как цветочный горшок. Майор с воем вцепился в кисть, но вскоре взял себя в руки и негромко, чтобы слышали только друзья, проскрипел:
— Все нормально! Чуть пальцы не сломало отдачей, когда кирпич развалился. А в остальном порядок.
— Точно порядок? — взволнованно спросил Дорохин.
— Полный. Сейчас поноет и пройдет. Зато мы слышали выстрел.
Судя по звуку, стреляли из одного и того же оружия. Следовательно, снайпер в пагоде только один. Это упрощало задачу. Выстрел говорил и о кое-чем другом. До Богданова дошло, что стрелок прекрасно разглядел в прицел кирпич, поскольку расстояние до пагоды смехотворно мало — менее трехсот метров. Будь расстояние метров пятьсот и более, тогда выстрел был бы оправдан: на большой дистанции кирпич недолго принять за руку или за голову в пилотке.
Итак, снайпер все видел как на ладони и мог не стрелять, но решил, что чужаки проверяют его меткость — все-таки первая пуля ушла в «молоко», поэтому среагировал в желании доказать свое мастерство и запугать незваных гостей. Пусть знают, с кем дело имеют! Пусть убедятся, что он продырявит каждого из них! Что сказать про такого? Глупый и гордый. По своей безмерной тупости даже не сообразил, какую именно проверку уготовили ему русские.
Не слишком похоже на людей этой профессии, обычно они хладнокровны и рассудительны, не суетятся и не рисуются. Зря стрелять, чтобы что-то там кому-то доказать, ни один нормальный снайпер не станет. Вдобавок с годами он учится понимать, что противник его постоянно провоцирует и тестирует. Проверки могут быть различными и преследуют различные цели, а вовсе не оценку меткости. Не всегда возможно понять, что конкретно хочет узнать враг, подбивая снайпера на выстрел. Выведать позицию? Вычислить напарника? Получить данные о винтовке? Да много чего! Чтобы не выложить эту информацию на блюдечке с голубой каемочкой, снайперы предпочитают стрелять только по делу. То есть по цели.
До сих пор операторы не глупили, действовали вполне профессионально, чем оправдывали репутацию ЦРУ — опасный противник! «Дончанам» приходилось быть максимально собранными и сосредоточенными, чтобы церэушники не порвали их на клочки. Как в ряды таких крутых ребят попал этот позер? Видимо, взяли за меткость. Просчет вышел, одного навыка маловато, будь ты хоть виртуозом по части стрельбы. Для службы не менее важны характер и здравомыслие, чего не поняли наниматели. Что ж, тем хуже для врага.
Когда японцы впервые попали в долину Чоннимса в августе 1945-го, они и представить не могли, сколько столетий истории запечатлены в этих руинах, отразивших, точно в зеркале, взлеты и падения целой страны. Возведенный по высочайшему указанию одного из королей-ванов, буддистский монастырь разместился в сердце Корейского полуострова, за крутым горным хребтом, в долине, надежно укрытой от окрестных деревень густыми лесами.
Поговаривали, что в стародавние времена странствующий монах Хван Сок, решивший отыскать себе подходящее место для уединенной молитвы, долгие недели бродил по горным тропам, пока не спустился в долину, где воздух был напоен тишиной, а лес словно оберегал это пространство от суеты мира. Здесь, среди вековых сосен и журчащих ручьев, Хван Сок возвел первую хижину. Постепенно к нему стали присоединяться другие монахи. Они вырубали деревья, строили простые деревянные здания, разбивали огороды. Место назвали Чоннимса — «Тысяча ли тишины». А после, когда община разрослась, король повелел организовать здесь каменное строительство.
Скорее всего, легенда далека от действительности: никогда сюда не заходил достопочтимый Хван Сок, да и название урочища означало что-то другое, но смысл старинного слова с ходом времени затерялся. Тем не менее монастырь неуклонно рос и к XII веку превратился в крупный комплекс с пагодой, маленькой библиотекой и общежитием. Каждое утро над долиной разносился звон гонга, созывая на молитву. Монахи усердно переписывали священные тексты, бережно сохраняя назидания предков. В те годы обитель процветала, став средоточием благочестия и сакральных знаний. Паломники здесь появлялись редко из-за удаленности Чоннимса от ближайших селений и дорог, но короли время от времени отправляли сюда богатые дары.
Нельзя исключать, что щедрость владык подпитывали предания о чудесах исцелений, происходивших в монастыре. Передаваемые устно иными паломниками, рассказы придавали Чоннимса особое значение и мистическое очарование. Одним из наиболее известных чудес было исцеление слепоты. Придворные хроники сохранили сведение о том, как некий крестьянин, потерявший зрение вследствие болезни, услышал голос во сне, призывавший его посетить монастырь. Когда слепец прибыл туда, монах благословил его глаза водой, после чего крестьянин тут же прозрел. Этот случай вскоре стал известен вану, который распорядился оделить настоятеля дорогими тканями.
Другое известное чудо связано с исцелением парализованного. Юношу, страдавшего тяжелой болезнью ног, привезли в монастырь родные. После долгих молитв и ритуалов монах возложил длани на стопы молодого человека, после чего тот смог встать и ходить самостоятельно. Настоятель, в свою очередь, получил от вана золотую чашу.
Также рассказывают о бесплодных женщинах, приходивших молиться о рождении детей. Одна молодая вдовица, оставшаяся без ребенка после смерти мужа, долгое время посещала монастырь, надеясь обрести милость неба. Спустя какое-то время она вышла вторично замуж и благополучно понесла. У женщины родился здоровый сын.
Настоятель же на сей раз не смог получить причитающихся даров, поскольку королевские гонцы не сумели отыскать путь в монастырь: в деревне, куда они пришли, никто не знал дороги, да и не слыхал о Чоннимса. Тогда король в изумлении задался вопросом, отчего в монастырь, где столь часты удивительные исцеления, не тянется непрерывный поток людей. Почему в соседних деревнях не слышали об этом месте? Доверие государя к предприимчивому настоятелю пошло на убыль, придворные хроникеры перестали упоминать о Чоннимса в летописях, а казначей — в ведомостях расходов.
Последующие правители отнеслись к легендам о монастыре с равным скепсисом. По мере угасания благосклонности королей приходило в упадок монастырское хозяйство. В конце XIX века традиционные устои корейского быта рушились под натиском модернизации, отчего деревни вокруг Чоннимса постепенно пустели. Крестьяне покидали родные места, отправлялись в города, а порой бежали в Китай и Японию за лучшей долей. Из пяти ближних к монастырю поселений выстояла лишь деревня Саши, да и та сделалась очень бедной. Финансовый поток в Чоннимса иссяк.
С началом японской оккупации жизнь в стране стала еще хуже и обитель окончательно пришла в упадок. Крыша пагоды прогнила от времени, стены покрылись мхом, библиотека пылилась без читателей. Кроме того, сама внутренняя организация монастыря подвергалась изменениям. Со смертью многих старых монахов новым членам братии становилось сложнее сохранять традиционную дисциплину и порядок. Молодые послушники зачастую испытывали сомнения относительно своего призвания и предпочитали уйти в мирскую жизнь. Отсутствие смены привело к постепенному исчезновению общины, ускоряя процесс распада.
В итоге из десятка монахов осталось лишь трое стариков, которые с трудом поддерживали порядок в опустевших залах и кельях. В 1930 году эти трое покинули Чоннимса, унеся с собой некоторые реликвии. Монастырь опустел, его пагода к началу Второй мировой войны казалась призраком былого величия. Все тропы к нему давно заросли бурьяном. Тишина, которая когда-то привлекала монахов и настраивала на медитацию, теперь казалась загробной.
В 1945 году японские военные случайно обнаружили руины. Оценив стратегическое положение монастыря, командование 17-го фронта превратило его территорию в штаб. Во дворе установили орудия для обстрела подходов к долине. В пагоде установили радиостанцию, откуда офицеры передавали приказы и координировали действия войск. Погреб для провизии углубили и расширили, превратив его в подземный склад и казармы.
По рельефу долина напоминала чашу из твердого камня, который образовывал зубчатые пики скал, включая одинокий останец на горизонте, служивший опознавательным знаком для войск. Внутренность чаши заполняла мягкая, податливая порода, подсказавшая идею проложить в ней три тоннеля, которые объединили бы бункер у деревни Саши с комплексом траншей, бункеров и дзотов у поселка Мачжи, на берегу Северного Хангана. Этот комплекс укреплений сдерживал американские войска, рвущиеся к Кэсону, а бункер у Саши прикрывал пути отступления через лес, где янки могли нанести удар с тыла.
Отсюда японцы координировали атаки против американских войск, продвигавшихся все ближе к 38-й параллели, незаметно и эффективно управляли операциями на данном участке фронта. Заброшенность монастыря делала его менее заметным объектом внимания противника. Японцы рассудили здраво: никто из корейцев не ожидает, что столь старая и малозначимая постройка может быть использована в военных целях, янки же и вовсе ничего не знают о Чоннимса, следовательно, шансы обнаружить и уничтожить штаб существенно снижались. Логичное предположение, командование ошиблось лишь в одном: корейцы и сами давно позабыли об этом монастыре.
Триумф был недолгим. После падения под натиском советских войск города Вонсана, а следом, три дня спустя, и Пхеньяна командование РККА выдвинулось в район Кэсона, чтобы двумя ударами разбить его слабую оборону с севера. Японцам пришлось разделить силы, в результате американцы прорвали оборонительную линию у Мачжи. Так янки узнали о существовании лабиринта. Толку от него на тот момент не было никакого, однако уже к концу сорок пятого ситуация радикально изменилась. Стало ясно, что тоннели начинаются в американской зоне оккупации, а заканчиваются в советской. Спустя всего пару лет катакомбы приобрели колоссальное значение для разведки, поскольку позволяли кураторам из США засылать южнокорейских агентов на территорию, контролируемую коммунистами. Весьма выгодный проход близ Саши, к сожалению, нашла и засыпала Народная армия (или же Красная армия — точной информацией в Сеуле не располагали). Однако проход на территорию Чоннимса оставался открытым, подземное убежище никто не обнаружил — ни северяне, ни русские.
К тому времени линия разграничения между двумя корейскими государствами превратилась в зону постоянных столкновений. С 1948 года эти конфликты слились в нечто вроде малой позиционной войны с применением артиллерии.
Лето 1949 года стало периодом особо напряженного ожидания на Корейском полуострове. Американская дипломатия внимательно следила за военными приготовлениями Северной Кореи. Вдоль 38-й параллели развернулись фортификационные работы. Вынашивавшиеся в Пхеньяне планы переноса столицы ближе к китайской границе свидетельствовали о подготовке КНДР к предполагавшейся агрессии с юга.
Как ни странно, Пентагон отреагировал на активность северян с нетипичной для них невозмутимостью. Военные эксперты сомневались в способности КНДР вести успешные боевые действия без прямой поддержки СССР и Китая. Командовавший американским контингентом в Корее в те годы генерал Ходж в своем отчете назвал действия КНДР ответом на провокации с юга. Командующего поддержал начальник группы американских военных советников в Корее генерал Робертс, который, в свой черед, добавил, что южане совершают чересчур глубокие вылазки через границу, чем дестабилизируют обстановку.
Казалось бы, точку в этом вопросе поставил посол США в Сеуле Муччо, который тщательно изучил добытые разведкой материалы по пограничным укреплениям Северной Кореи и доложил в Вашингтон, что эти фортификации носят преимущественно оборонительный характер.
Руководство ЦРУ не рискнуло спорить с военными и перевирать факты, но предложило собственную интерпретацию событий: 27 июля 1949 года на стол президента Эйзенхауэра лег документ, в котором предлагались поправки к стратегическому сотрудничеству США с Республикой Кореей. Аналитики ЦРУ подтвердили мнение военных, что КНДР не планирует напасть на юг, однако Пхеньян тщится раздуть страхи гражданской войны и выставляет южнокорейского лидера Ли Сын Мана агрессором.
Действительно, выглядело неприглядно: южане явно вели себя как наступающая сторона, а северяне — как обороняющаяся. Чтобы завоевать симпатии мирового сообщества, в разведуправлении посоветовали развернуть на юге параллельную программу усиления пограничных укреплений. Эйзенхауэр дал согласие на участие ЦРУ в качестве куратора при строительстве Ли Сын Маном пограничных фортификаций.
Южнокорейский президент зарекомендовал себя как человек, склонный к иррациональным решениям. Ему очень понравилась программа строительства фортификаций, умело преподнесенная церэушниками. А разведуправление использовало ее в качестве прикрытия ключевого проекта — создания на территории Северной Кореи, в долине Чоннимса, мощного радиоузла для сбора, анализа и передачи колоссальных объемов информации — военной, политической, экономической и прочей — сразу о трех потенциальных противниках Америки: о КНДР, Китае и Советском Союзе.
— Пять ракет на площадку перед зданием, четыре — в здание, первый и второй этажи, — инструктировал полковник. — После пятой начинаем выдвигаться. Первыми идем я, Зуйков и Дубко. Дорохин, прикрываешь из «калаша». Ты, Лепилин, бьешь ракетами по окнам, последнюю — в главный вход. Стало быть, расстреливаешь комплект и вместе с Дорохиным догоняешь нас. Вопросы?
Тишина в ответ.
— Глаза беречь! — продолжил Богданов. — На ракеты не смотреть, близко к ним не подходить. Ясно?
Такие элементарные вещи можно было не объяснять, но Вячеслав Антонович понимал, что штурм здания является моментом дьявольски напряженным. Кто-то из парней, сконцентрировавшись на конечной цели, мог забыть о простых мерах безопасности. Как-никак, «дончане» не тренировались бегать по полю, задымленному ракетами.
И вновь группа ответила командиру молчанием, а молчание, как известно, знак согласия.
— Тогда выдвигаемся!
Один за другим спецназовцы перевалились через ограду и, пригибаясь, побежали ближе к антеннам. Дикий лай вражеских автоматов разорвал утренний воздух. Вновь взвизгнула снайперская пуля. Ну, точно идиот! Видит же, что из-за антенн попасть в русских невозможно, и все равно палит — просто чтобы попугать. Или рассчитывал, что пуля-дура кому-нибудь, да достанется? Зря рассчитывал, снайперская винтовка так не стреляет. В этом отношении выше шансы уложить кого-нибудь у автоматчиков. Автоматные очереди покрывают территорию плотно, антенны жалобно звенят от свинцового града, так что одна шальная пуля запросто может волей случая проскользнуть между решетками антенн и угодить в живую плоть. Беды, однако, не случилось.
Оказавшись вплотную у радиокомплекса, отряд распределился согласно намеченному плану. Николаич поднял автомат, ожидая момента, когда командир поведет за собой Зуйкова с Дубко. Разложив перед собой оба комплекта с сигнальными патронами, Лепилин зарядил ракетницу и начал неспешно поводить вверх-вниз соплом, прикидывая лучший угол для стрельбы. «Оружие» оружием как таковым не являлось, независимо от чаяний спецназа, и для прицельного огня не годилось совершенно. Тем не менее «дончане» искренне верили, что Леха-балагур с поручением справится. Если же не получится у него, то ни у кого не получится.
Хлопок, вспышка, дикое шипение — первая пошла!
Зарядил следующий патрон, опять медленно возвел сопло… Хлопок — вторая!
Противник притих от неожиданности. Операторы не понимали загадочных и нелогичных действий советского спецназа, догадывались лишь, что это какой-то чересчур хитроумный ход, за которым должен непременно последовать удар. Чего добиваются русские?
Третья пошла! На сей раз Лепилин нажал на спусковую собачку почти не целясь, поскольку руки запомнили траекторию движения. Ракеты с шумом шлепались перед пагодой, взрывая землю, наполняя воздух багровым дымом, пылью и кусками каменистой почвы. Первая упала ближе всего к антеннам, вторая — дальше, третья — на полпути к пагоде.
Церэушники раскрыли нехитрый секрет «дончан»: русские готовят себе дымовую дорожку! Автоматные очереди со звериным ревом обрушились на антенный комплекс. Одна из металлических конструкций не выдержала повреждений и со скрипом повалилась наземь. Раздался чудовищный лязг, слившийся со звуком четвертого выстрела.
— Вперед! — крикнул Богданов, и в это время прозвучал последний хлопок ракетницы.
Дорохин начал поливать окна из автомата. Николаичу рожков оставили предостаточно, понимая, что огневое прикрытие должно быть максимально плотным. В пагоде на несколько секунд воцарилась тишина. Тем временем Лепилин продолжал расходовать сигнальные патроны, теперь ведя стрельбу по окнам. Сначала по центральному на втором этаже, самому опасному, за которым находится позиция снайпера.
Трое, пригибаясь, стремительно неслись по двору сквозь тающие клубы дыма и пыли. Так себе завеса, откровенно говоря! Повезло в том, что использовались патроны, предназначенные для дневного времени суток. Их пиротехническая смесь при сгорании дает сравнительно слабую вспышку, зато более-менее обильно выделяет красный дым. Есть же ракеты, рассчитанные на ночные часы. Смесь в таких патронах дает мощнейшую вспышку, но почти не дымит, поэтому никого бы не замаскировала: эффект тот же, как попыхивать сигареткой на бегу.
Дорохина не слышно — перезаряжается. Кто-то из вражеских автоматчиков, воспользовавшись затишьем, попытался возобновить беспорядочную пальбу по двору, но тут в окно к самонадеянному оператору влетела злобно шипящая ракета. Дом и двор огласились визгом. Похоже, она обожгла его. А следом уже летела другая!..
Богданов находился достаточно близко, чтобы услышать топот ног внутри пагоды. Так и есть! Операторы кинулись тушить залетевшие в окна ракеты, которые слепили их искрами и дымом.
— Ложись! — скомандовал полковник и вжался в землю.
Над головами троих лежащих спецназовцев, завывая, пронеслась последняя ракета. А позади уже слышался тяжелый бег четырех ног. Лепилин и Дорохин спешат к своим. Отлично! Пока все идет как по маслу.
— В атаку! — выкрикнул Богданов, включив фонарик.
Широкие ступени вели к четырем входам в пагоду, обращенным к сторонам света. У центрального входа, куда устремился отряд, над головой изгибались линии карнизов, напоминающие волны неутихающего моря. Внутри пагоды теплые оттенки коричневого и красного придавали зданию особую теплоту и уют. Окна, обрамленные резными рамами, пропускали внутрь много мягкого утреннего света, но он не проникал далеко, поэтому центральное пространство пагоды, огороженное стенами, было погружено в полумрак.
На стенах переплетались изящные узоры и символы, пересказывающие древние легенды и традиции. Богданов насчитал восемь росписей, видимо, повествующих о ключевых этапах жизни Будды Шакьямуни. Глядя на эти росписи, ощущаешь, как перед глазами оживает история. Бездна человеческого труда затрачена на создание красоты, сегодня пропадающей втуне. Те восемь росписей — единственное, что уцелело. Ни фресок, ни рельефов, ни статуй. Сплошь щербатые кирпичи. Деревянные балки над головами, некогда производившие впечатление надежного и вместе с тем воздушного, невесомого каркаса, ныне напоминают скелет кита, протянувшийся вдоль морского берега.
Значительная часть внутреннего пространства была заполнена дымом, который здесь, в тени, отнюдь не казался алым. Он серый, даже черный местами, и лишь там, где сквозь окна пробивались солнечные лучи, становился густо-бордовым. В его клубах метались темные фигуры.
Отряд Богданова выпустил несколько очередей по этим фигурам, после чего спецназовцы стремительно бросились к лестнице и отделяющим ее от главного зала колоннам. Кто-то из операторов упал, другие перестали бороться с ракетами и скрылись из виду, прижавшись к стенам.
Командир дал знак сменить оружие. С автоматом остался лишь Лепилин, не успевший ни единого патрона израсходовать из своего запаса рожков; другие бойцы достали «стечкиных», чтобы вести прицельный огонь по противнику.
Американцы сделали несколько пробных выстрелов, «дончане» ответили тем же. Наступило затишье, а потом началось какое-то движение: операторы уходили в глубину. Зачем? Они верно поняли, что безрезультатная перестрелка вслепую не принесет результата. Палить в пустоту до последнего патрона, чтобы затем броситься врукопашную, им не хотелось. А боезапас грозит истощиться довольно быстро, поскольку они и без того выпустили слишком много патронов, почем зря обстреливая двор в тщетной надежде загнать русских обратно под землю.
Идти в лобовую — тоже неважная перспектива. Нетрудно предположить, что американцы собрались разделиться. Несколько человек оставались на прежних позициях у стены, но большая часть охраны, похоже, направилась к другой лестнице, чтобы подняться на второй этаж и нанести удар сверху. Лестниц здесь две, они расположены симметрично относительно центрального входа. Отряд Богданова занял позицию у той лестницы, что слева. Правой, восточной, лестницы отсюда не видно, ее закрывала стена небольшой внутренней молельни, разделившая нижний зал на два крыла.
Как поступить? Разумно ли «дончанам» разделиться? Нет, силы неравны, поэтому разбивать отряд невыгодно. Подняться всем на второй этаж? Неудачный вариант. Там засел снайпер, который сейчас наверняка держит лестницу под прицелом и прибьет любого, кто покажет голову в лестничном пролете. Прорваться в молельню и занять там глухую оборону? То же самое, что спрятаться в ракушку. Вдобавок в ходе прорыва неизбежны потери.
Богданов не задумывался о том, как поступить. Едва его люди заняли позицию за лестницей, он знал, как поступит далее. Противник всегда сам подсказывает, как его сломить, нужно лишь суметь увидеть и осмыслить эти едва заметные подсказки. На протяжении всего боя оперативники добивались того, чтобы русские ушли в глухую оборону, забились в какой-нибудь угол и робко отбивались оттуда. Поначалу, в подземелье, Богданов этого не понял, закономерность не бросалась в глаза. Сейчас же она сделалась явной. Зажать и раздавить — вот как любила действовать охрана объекта. И сейчас она планировала окружить спецназ под лестницей. Прозрачный до наивности план. Упрямцы не теряют надежды, что русские выдохлись, что им надоело бегать.
«Не надоело! — мысленно сказал Богданов. — Еще побегаем!» Пока охрана не достигла восточной лестницы, необходимо как можно скорее нагнать ее. Этого маневра они не ожидают. А если и ожидают (все-таки не полные дураки), то будут совсем не рады преследованию, оно ставит их в уязвимое положение.
Командир достал гранату и, выдергивая чеку, подал знак товарищам. Они не допустят той ошибки, которую совершил оператор в «каптерке» подземного блока: не станут метать гранаты по одной — нужно бросить четыре штуки за раз. Недурно бы и пять, но кому-то ни в коем случае нельзя выпускать оружие из рук. Пускай Лепилин держит автомат на взводе, а остальные швырнут по гранате за стену.
Цок-цок-цок! Металлические шарики дружно покатились по полу. Раздались громкие крики, полные ужаса, и топот ног. Одну гранату русским еще вернули бы, но подобрать сразу четыре — нереально. Проще кинуться наутек.
Громыхнуло так, что многовековая постройка содрогнулась. Под скрежет с потолка посыпался обильный дождь пыли, кирпичных осколков и древесных щепок.
«Дон» устремился вперед. Лепилин прикрывал отряд, держа под прицелом лестницу. И не ошибся! Сверху донеслись торопливые шаги, на ступенях замаячили обутые в армейские ботинки ноги. Капитан открыл огонь по снайперу, который с воплем завалился на бок и покатился вниз. Попытался подняться, но перевернулся на спину и неподвижно застыл. Итак, сзади угрозы нет.
Тем временем Богданов и его команда открыли огонь по целям впереди. Одни оглушенные операторы поднимались с пола, другие, не оборачиваясь, неслись в направлении лестницы. Кое-кого реакция не подвела — они успели вжаться в стену, чем спаслись от летевших в них пуль. Когда отряд поравнялся с входом в молельню, все бойцы нырнули туда, а Зуйков бросил еще одну гранату в сторону операторов.
Раздался очередной взрыв.
Зуйков первым выскочил из укрытия и, молниеносно присев, возобновил стрельбу. Операторы уже не выглядели такими растерянными: они поняли тактику советского спецназа и приготовились обстрелять русских в ответ. Несколько пуль пронеслось над головой лейтенанта. К счастью, противник не ожидал, что Зуйков присядет. Еще они полагали, что русские опрометью кинутся следом…
Лейтенант произвел три выстрела — одно тело упало. В этот момент из молельни высыпали остальные «дончане» и обрушились на врага.
Их двое, всего-то двое!.. Вот сколько человек осталось от охраны радиостанции. Один из них, оттолкнув приятеля, бросился прочь… К лестнице? Вряд ли. Он уже не собирался подниматься на второй этаж, там делать нечего. Беглец рассчитывал добраться до восточного входа, чтобы скрыться в лесу. Сообразил, что всех русских не перестреляет, и надумал бесславно покинуть поле боя, бросив сослуживца.
Увы, себе хуже сделал. Тот американец, которого толкнули, покачнулся, замешкался и не успел совершить ни единого выстрела, из-за чего позволил спецназу приблизиться достаточно, чтобы двумя меткими попаданиями уложить обоих…
Миссия была завершена…
Богданов беглым взглядом окинул зал нижнего этажа. Повсюду трупы погибших от взрывов и пулевых ранений. Девять тел. В пагоде воцарилась тишина. Полковник провел отряд до восточного выхода — здесь никого. Затем спецназ с осторожностью поднялся по лестнице и обследовал второй этаж. Тоже пусто, только брошенная снайперская винтовка, владелец которой взял более подходящее оружие, когда направился к западной лестнице, чтобы напасть на русских с тыла.
Отряд еще некоторое время покружился в здании. Здесь особо негде было укрыться, на каждом этаже, кроме последнего, — молельня, две лестницы, четыре колонны и какие-то ниши, непонятно для чего предназначавшиеся.
Покончив с обследованием пагоды, Богданов распорядился возвращаться в подземный блок, чтобы сообщить Казанцу, что никто из товарищей не пострадал, и провести обыск центра связи. Необходимо осмотреть ЭВМ, снять с них катушки с магнитной лентой, а заодно забрать документацию. Кроме того, не помешает потолковать с пленником, чтобы он сообщил как можно больше о катакомбах: сколько входов, сколько выходов, к каким объектам ведут, какая и где выставлена охрана.
Выйдя с отрядом во двор, командир заметил, что Лепилин с любопытством разглядывает прихваченную из пагоды снайперскую винтовку, хотя прекрасно знаком с этой моделью. Типовая М40 от фирмы Ремингтона, даже не модифицированная. Что же привлекло внимание капитана КГБ?
Богданов приблизился, и Алексей, без слов поняв, что нужно командиру, со скептической усмешкой повернул приклад так, чтобы читались буквы. Владелец винтовки дал имя любимому оружию и аккуратно нацарапал его на металле. Надо заметить, явление не редкое среди снайперов, особенно в странах НАТО. Если не считать тех, кто особо гордится умением метко разить из любого вида оружия, многие снайперы горячо привязываются к своей винтовке — «подружке». Так было и с погибшим стрелком. Надо полагать, первоначально он служил в ВС, поколесил по миру, обеспечивал прикрытие бойцам в Азии, Африке и Латинской Америке, полагаясь на оружие, благодаря которому оставался жив и обрывал жизни других. Затем его заметили в ЦРУ и пригласили для выполнения более специфических заданий. Пять, всего лишь пять букв на прикладе, но как много они говорят о человеке. Кто-то скажет, что он простой солдатик, которого правительство и спецслужбы отправили убивать, а он покорно подчинился, поверив агрессивной буржуазной пропаганде. Подчинился ли, поверил ли? Некоторые вырастают бандитами и карьеру свою строят так, чтобы получить возможность творить зло, прекрасно осознавая, что делают. Видимо, потому-то снайпер покинул американскую армию, которая не удовлетворяла его кровожадности, показалась чересчур «гуманной». То ли дело Центральное разведуправление, где раскрывают сомнительные «таланты» наемные убийцы всех мастей!
Пять букв… WIDOW…
— «Вдова», — перевел Богданов.
В зловещем прозвище обнаружился двойной смысл. Металлическая красотка, сделавшая вдовами десятки женщин, теперь и сама овдовела. Остывающее тело ее хозяина распласталось на полу пагоды под витиеватыми буддистскими росписями…