Когда-то внутрь катакомб вела крутая лесенка, точнее — вереница грубо вытесанных в камне ступеней, жутко узких и кривых, спускаться и уж тем более подниматься по которым определенно было мучением. Как это удавалось японцам? Загадка. Увы, в ходе расчистки завала многие ступени были нечаянно срыты, в результате на месте лестницы образовался бугристый склон, близкий к отвесному. Лепилин негромко поругивался, не адресуя смачные эпитеты никому конкретно, так как понимал, что и сам внес немалую лепту в уничтожение спуска. Деваться некуда, спускаться в любом случае надо.
Удачно, что в лагерь завезли бухту пеньки. Богданов планировал использовать ее несколько иначе, теперь же в его планы внесена необходимая корректировка: по этому тросу парням предстоит спускаться, словно альпинистам в связке. Чон настаивал, чтобы русские надели перчатки. Богданов хотел было отказаться, затем, поразмыслив, согласился. Пеньковый трос наверняка обдерет голые ладони, а кто знает, с чем потом придется иметь дело? Возможно, с документами, заляпать которые кровью не хотелось бы. Или с токсичными веществами и культурами бактерий. Несмотря на убежденность Дорохина, что впереди ждет радиоузел, нельзя отмахиваться от первичной версии о биолаборатории, входить в которую с расцарапанной кожей смертельно опасно. Да и оружие держать, когда руки кровоточат, не слишком-то удобно.
Но, видимо, главным мотивом, двигавшим полковником, было требование «Не наследи!», усвоенное из опыта наставников, некогда обучавших Богданова. Появилась рана — перевяжи, и неважно, что она пустяковая совсем царапина. Нельзя изображать из себя безразличного к ранениям «героя», каких во множестве показывают в кинотеатрах. Зрителю такие никчемные, бестолковые персонажи почему-то нравятся. А еще больше они нравятся режиссерам, снимающим глупые фильмы и не умеющим показать подлинный героизм без пафоса и фальши.
Когда пулеметчик, забыв о простреленной руке и превозмогая боль, продолжает косить наваливающиеся на него орды врага — это настоящий героизм. Но в разведке игнорировать кровотечение нельзя, это создает прямую угрозу разоблачения. Боец кровью отмечает свои передвижения, а порой и свои мысли. Человек ведь не животное. Это охотник по каплям крови на траве видит лишь, куда побежал подстреленный зверь. А по кровавому следу человека становится ясно гораздо больше. Враг поймет, к каким предметам ты приближался, каких предметов касался, что и где ты искал. Так недолго раскрыть противнику свое задание.
— Скажите своим людям остановиться, товарищ Богданов, — посоветовал Нам Чонхо. — Мои ребята выгребут остатки камней сами, а вашему отряду следует восстановить силы перед обследованием катакомб.
Подполковник наблюдал за подготовкой к спуску поблизости. Его тянуло помочь, руки просились к лопате, но он себя сдерживал, осознавая, что его задача — руководить работой временного лагеря и координировать действия своих людей. К слову сказать, лагерь на опушке не такой уж и временный, если хорошенько подумать. Бойцам потребуется караулить вход в катакомбы до тех пор, пока операция не завершится ликвидацией вражеского объекта и повторной засыпкой тоннеля.
Нам Чонхо прибыл вчера поздней ночью, около 23 часов. Его прибытие нарушило чуткий сон Богданова. Вячеслав Антонович выглянул из палатки, где разместился с Дорохиным и Дубко, и, отмахиваясь от назойливых комаров, вгляделся в пляшущие огоньки на поляне. Было видно, как подполковник спешился с вороного коня, почти неразличимого в темноте. Затем вестовой увел его, а Нам подошел к часовым перекинуться парой слов, прежде чем отправиться спать. Утром же свежий и бодрый Нам Чонхо вышел из палатки, чтобы наблюдать за тем, как пробуждается лагерь и как солдаты принимаются раскапывать последние метры завала. Словно и не было никакой ночной поездки верхом.
По приказу Богданова группа «Дон» сложила лопаты, парни принялись перепроверять снаряжение и оружие, подготавливаясь к спуску. Прошли еще десять минут, и «отдых» пришлось закончить. Корейцев с собой решено было не брать, в том числе даже переводчика. В первый, пробный, спуск выдвигался только советский спецназ, без сопровождения. Чем больше человек в отряде, тем ниже его мобильность, ниже скорость реакции на окружение. Нельзя исключать и опасных природных процессов, неизвестной геологической активности, которая вынудит отряд срочно покинуть тоннель, не выполнив намеченных задач. Как-никак, катакомбы проложены в толще весьма податливого камня, пожалуй, мягче мела и гипса. Такая порода ненадежна, это вам не непрошибаемый доломит. Большое же число людей, стиснутых в тоннеле, затруднит эвакуацию. Подстроенные ловушки и засады еще более смертоносны, поэтому присутствие корейцев обернется лишними жертвами.
«Дончанам» повезло, Нам Чонхо не настаивал, скорее, даже обрадовался тому, что на начальном этапе разведки его люди не понадобятся.
Зашуршал по земле верткий канат, вырываясь из матерчатых перчаток. Каменная пыль, зависшая в воздухе после земляных работ, ударила в лицо и защекотала в носу. Под лучами утреннего солнца проход в подземелье казался просторным и светлым, но это была иллюзия, которая очень быстро развеялась. В каких-то десяти метрах от входа катакомбы погрузились во мрак.
Тьму в подземельях часто называют осязаемой, поскольку она густая; иной раз даже сравнивают с сиропом или чем-то столь же вязким и тягучим. Так оно и есть. Отчасти в появлении этих странных ощущений виновата психология. Человеку дискомфортно двигаться в пространстве, где не видно толком ни пола под ногами, ни стен, ни потолка, хотя вот они, рядом, незачем даже руку протягивать, чтобы нащупать: качнись чуть влево-вправо — и плечо ощутит неприветливую шероховатость камня. Отчасти виноват спертый, сырой воздух, который обволакивает человека, едва ли не сдавливая грудь. Поэтому Богданов ничуть не удивился тому, что темнота в японских катакомбах показалась ему осязаемой. Тусклый свет трех фонариков кое-как прорывался сквозь нее, подрагивающими лучами выхватывал белесые куски камня.
Шершавый, испещренный засечками камень повсюду, и он тоже давил. У японцев не было времени построить широкий тоннель, да и необходимость в том отсутствовала. Когда слышишь слова «подземные сооружения», воображаешь некий мощный комплекс, вгрызшийся в каменное нутро обширной каверны. Металлические мостки, ограждения, платформы, толстые двери с круглыми ручками маховиков. Реальность куда прозаичнее — и практичнее. Бойцов «Дона» встретил немыслимо узкий, тесный проход, вдобавок столь низкий, что макушка местами царапалась о потолок. Конечно, некоторые участки были шире и просторнее прочих, но разница не слишком велика. К тому же эта теснота была холодной. И этот холод тоже давил, а еще пугал. Пугал тем, что не остужал тело. От напряженного продвижения по узкому тоннелю мышцы разогрелись, а кожа покрылась испариной. Люди потели в холоде подземелья, и от этого становилось не по себе.
Фонарик имелся у каждого, но Богданов предусмотрительно запретил включать одновременно все, чтобы экономнее расходовать батарейки. Какой смысл от фонарика, упирающегося лучом в спину идущему впереди? Вот почему горели только три лампочки. Шедший первым полковник направлял луч вперед, неспешно переводя его со стены на стену. Далее шел Казанец, светивший под ноги и себе, и Богданову, и другим. Замыкал группу Дорохин, ощупывавший пространство позади отряда на случай непредвиденного происшествия, скажем, обвала потолка и стен или прорыва грунтовых вод сквозь трещины в камне, — иными словами, любого события, которое грозит отрезать «Дону» обратный путь.
По какой-то причине полковника посетила уверенность, что японцы проворно сновали по тоннелю, и вовсе не пользуясь фонарем. Зачем? На что тут смотреть? Катакомбы на всем протяжении одинаковы. Нужен опытный глаз горняка или каменотеса, чтобы по зарубкам и сколам на поверхности стен определить отличия одного участка в подземном лабиринте от другого. Для спецназа сероватые стены казались однотипными, точно забетонированными. Пройди здесь раза два и наберешься достаточно уверенности, чтобы в дальнейшем двигаться вслепую. А что такого? Здесь не естественная пещера, в которой имеются трещины, впадины, сталактиты и сталагмиты, даже водоемы. Абсолютно ровная, однообразная труба, где невозможно споткнуться.
Любопытно, что многие думали в точности о том же, Лепилин даже предложил потушить фонарики, чтобы не выдать себя, но Богданов отказался, напомнив, что за давностью лет тоннель местами мог осыпаться или, хуже того, обвалиться, поэтому осторожность не повредит. Вдобавок без фонарика легко не заметить ответвлений и кабелей. Главная же опасность состоит в том, что какие-то части катакомб могут быть заминированы, и нет ни малейшей гарантии, что ловушка не установлена прямо в этом тоннеле. Он же так и оставлен засыпанным, южане не попытались его расчистить, значит, сочли ненужным. А в ненужный проход ради пущей безопасности недурно было бы заложить приличный заряд взрывчатки и установить растяжку. Или воспользоваться обычной противопехотной миной, которая в чистом поле, под ливнями, сохраняет смертоносность годами, а здесь, в тиши подземных коридоров, никогда ее не утратит.
Шестеро спецназовцев двигались цепочкой, иначе никак. Они прижимались к стенам плечами и следили за тем, чтобы не задеть головой сырые, испещренные трещинами своды. Возможно, японцами, от природы щуплыми и низкорослыми, катакомбы воспринимались достаточно просторными. Наверное, даже излишне просторными. Богданову даже послышался доносящийся из прошлого сквозь рокот канонад гневный голос командира, какого-нибудь сердитого капитана Ямады: «Зачем было делать коридор столь широким, придурки тупоголовые? Это же напрасная трата времени! Или вы надумали строить метро для американцев? Или ваши задницы жирные, как у борцов сумо?»
В воздухе витало множество запахов. Уловить и распознать их получилось далеко не сразу, поначалу пришлось свыкнуться с влажностью, запыленностью и духотой катакомб. Затем донеслись запахи сырой земли, ржавчины и чего-то еще, едва уловимого, но тревожного, придававшего тишине привкус тления. Каждый вдох давался с трудом, а выдох превращался в туманное облачко, тут же растворявшееся во мраке.
Команд полковник не отдавал, переговоров между собой бойцы не вели. В том не имелось необходимости, все важные моменты обсудили заранее, перед спуском. Кроме того, есть вещи, очевидные для спецназовца, о которых командир не напоминает. Например, ступать шаг в шаг, смотреть под ноги. Под сапогами хрустели мелкие камешки и обломки, и тогда раздавался скрежет подошвы — звук, от которого невольно вздрагиваешь. Порой кто-то наступал на скользкий участок. Воды в казавшемся сухим тоннеле было предостаточно. Отдельные участки стен, казалось, дышали; по ним то и дело стекались тонкие струйки воды, оставляя на неровной поверхности блестящие дорожки. В некоторых местах из трещин пробивались бледные нити мха и иссохших кореньев, словно тоннель медленно, исподволь поглощался землей.
Лейтенант Зуйков на мгновение задержал взгляд на стене. В луче фонаря проступили едва различимые царапины — не то следы от инструментов, не то чьи-то давние пометки. Богданов, казалось, не придал меткам значения. Не заметил? Лейтенант хотел было промолчать, но передумал — чувство долга взяло верх. Он похлопал по плечу Казанца, тот передал сигнал полковнику, и группа остановилась.
Луч фонаря ощупал поверхность камня. Никаких указателей или других символов, просто следы инструментов. Однако неспроста кирка здесь постаралась сильнее, чем где-либо ранее. Всего в шаге от глубоких, грубых меток стена странным образом искривлялась, погружаясь в тень. Не сразу стало ясно, что это за причудливый изгиб и зачем его здесь выдолбили. Отряд обнаружил первое ответвление в тоннеле. Богданов не успел подать сигнал, как Зуйков достал аэрозольный баллончик с черной грунтовкой и парой взмахов нарисовал рядом с проходом условный знак.
Свернуть или идти далее?
И этот вопрос ребята обсудили заранее. Заваленный тоннель вряд ли используется активно, то есть это тупиковая ветка, отходящая от магистральной артерии, поэтому проходить его до конца нет резона. Конечно, далее по ходу тоннеля могли иметься какие-то другие ответвления, вполне вероятно представляющие больший интерес для отряда, если исходить из целей миссии. Следовать ли до дальних ответвлений, или свернуть в ближайшее, что называется, в первое попавшееся? Богданов предположил, что чем дальше от Саши на юг, тем выше нагрузка на подземные коммуникации, тогда как первый поворот может упираться в очередной тупик. По этой причине отряд, согласившись с командиром, принял решение первое ответвление игнорировать и сворачивать во второе, продвинувшись по возможности дальше в направлении государственной границы.
Легко обсуждать и принимать решения, сидя с друзьями за столом. Опыт подсказывал спецназовцам, что катакомбы преподнесут массу сюрпризов. Просчитать варианты — дело полезное, однако при планировании необходимо загодя обдумать такой важный момент, как отхождение от планов, их корректировка в полевых условиях. Отряд прошел примерно полчаса, прежде чем достиг первого поворота. То есть новая ветка начиналась сравнительно недалеко от Саши. Игнорировать эту ветку было нельзя. Почему? Прежде всего, потому, что отряд удалился от деревни на чересчур большое расстояние и, пожалуй, уже подходит вплотную к границе Северной Кореи, а значит, новая ветка должна играть некую роль в сообщении между вражеским центром, поверхностью и другими подземными коммуникациями. Кроме того, нельзя забывать про год постройки лабиринта. Катакомбы выкопали в конце войны, а не в благополучном для японцев 1942-м, когда имперский флот преспокойно размещал многочисленные базы на тропических островах Тихого океана. На раннем этапе японские военные инженеры располагали достаточным запасом времени и ресурсов (включая число рабочих рук), чтобы создавать грандиозные катакомбы в виде замысловатого переплетения тоннелей и помещений различного назначения. В 1945-м на 38-й параллели в Корее расклад сложился отнюдь не в пользу самураев. Требовалось в сжатые сроки выкопать катакомбы сравнительно небольшой протяженности, выполняющие минимальный набор функций.
В голове Богданова всплыла картинка: мятая и пожелтевшая от времени карта театра боевых действий, которую показал советским спецназовцам подполковник Нам Чонхо. Вот синей шелковой нитью петляет, образуя бесчисленные меандры, Имджинган, в те годы называвшийся Северным Ханганом. Река устремлялась на юг, пересекала территорию уезда Цойян, затем, огибая восточные склоны Пякамсана, у Хвачэна резко поворачивала на запад, устремляясь к столице — Сеулу, которого, однако, так и не достигала, впадая в низовья Большого Хангана.
Вдоль левого берега тянулись величественные отроги Ахобирёна, который уходил на восток — туда, где бесконечные горные цепи, словно каменные великаны, занимали большую часть полуострова, образуя естественный заслон. Между этими исполинами параллельно реке бежала узкая полоска шоссе — неприметной, но стратегически важной дороги третьего класса. Именно здесь в позднем августе 1945-го решалась судьба страны, проходил передний край противостояния.
Извилистая линия фронта острыми клыками вгрызалась в 38-ю параллель, рассекая горные массивы, долины и реки. Выцветшие отметки штабистов и условные обозначения, которыми пестрела желтая бумага, свидетельствовали о жестокости проходивших боев. Сражения не утихали ни на минуту — они вспыхивали на каждом повороте изломанной линии фронта.
Обстановка не позволяла развернуть масштабные работы по сооружению разнообразных фортификаций. Вполне допустимо, что подземный комплекс близ Саши — единственный на всю Северную Корею, других таких не построено. Раз он создавался в спешке и при ограниченных ресурсах, следовательно, насчитывает мало тоннелей, значит, любое или почти любое ответвление может привести к «сердцу» подземного комплекса, где в наши дни советские чекисты ожидают отыскать секретный объект ЦРУ.
Имелась и другая причина, по которой командир принял решение продвигаться далее. Засыпанный корейцами тоннель вряд ли когда-нибудь использовался с высокой нагрузкой. Ничто не указывало на то, что вдоль этого коридора регулярно сновали японские солдаты, иначе остался бы мусор. Человек, даже самый аккуратный, повсеместно оставляет за собой след из всяческого хлама, а в условиях напряженных боевых действий следить за чистотой не приходится. Дисциплина, пусть и строжайшая, не спасла бы катакомбы от засорения. На полу непременно должны были валяться гильзы, детали поломанного оружия, разбитые фонарики и батарейки от них, пустые консервные банки, доски от ящиков, рваные вещмешки, лоскуты материи. А еще, конечно, бумага — вездесущий, неизменный спутник человека, начиная с клочков упаковки взрывчатки, пустых сигаретных пачек и оберток от сахара и заканчивая обрывками карт, документов и плакатов. Необязательно целыми грудами, но все же хотя бы что-то одно из всего перечисленного где-то у стеночки да лежало бы.
Обживая заброшенные катакомбы, американцы, лишенные дисциплины и аккуратности, не только не очистили бы тоннель от старого мусора, но набросали бы своего. Опорожненные и расплющенные пивные жестянки, высохшие комки жвачки плюс картинки с обнаженными девицами — все это след, повсюду оставляемый «сапогом демократии».
Но этот тоннель был чист, словно в нем потрудилась бригада первоклассных уборщиков. Нет хлама — ни старого, ни нового, никакого! Вот почему продвигаться до самого конца тоннеля бесполезно, разумнее свернуть в одно из его ответвлений.
«Путеводный» трос давно закончился. Боковой проход остался далеко позади. Помнится, Зуйков — то ли в шутку, то ли всерьез — посоветовал в проходах, которые отряд оставляет за спиной, насыпать ореховой шелухи или битого стекла. В этом есть своя логика, но в текущей ситуации она не сработает. Понятно, зачем так поступают. Если противник заслышит движение «Дона» и захочет обогнуть группу, чтобы ударить с тыла, то треск скорлупы или осколков выдаст вражеских солдат. Вроде бы дельный совет, но только на первый взгляд. В действительности Зуйкову предстоит еще многое узнать о работе спецназа.
Уже на удалении в двадцать метров треск будет звучать приглушенно и искаженно из-за причудливой акустики. Его в обстановке тоннеля не удастся расслышать из-за шороха собственных шагов, от которого буквально уши закладывает. То есть фактической пользы — ноль! Зато себе отряд создаст помехи на пути к отступлению в ситуации, когда, быть может, понадобится экстренно занять соседний тоннель. Кроме того, старый трюк с орехами не столько помогает, сколько создает дополнительное психологическое давление на бойцов. Вместо того чтобы трезво оценивать обстановку, мозг разведчика всецело переключается на тревожное, изматывающее ожидание сигнала опасности: когда же позади хрустнет скорлупка или стекло?..
Богданов такое не раз замечал, знакомясь с историями разных агентов, выполнявших заграничные миссии. Импровизированная «сигнализация» обычно свидетельствует о чудовищном нервном напряжении.
Полковнику особенно запомнился рассказ об американце, которого преследовало ФБР в годы «охоты на ведьм», к слову, совпавшие с Корейской войной. Не сказать, чтобы он был коммунистом и другом Советского Союза, но попал в поле зрения как крупный юрист с левыми взглядами. Какое-то его расследование о нарушении прав человека сильно не понравилось Бюро, и агенты развернули травлю. Юрист догадался, что ему грозит не срок, а смерть — причем даже не казнь на электрическом стуле, а, скорее всего, удавка на шее в камере предварительного задержания, и подался в бега. Наш контакт предлагал ему помощь, но юрист, не доверяя никому вокруг, не отважился ее принять. Разумеется, выпускник юридического колледжа не представлял, как правильно скрываться. В панике парень менял мотели, в каждом из которых насыпал перед дверью в свой номер битое стекло, чтобы вовремя проснуться и выскочить в окошко. Бедолага довел себя до такого нервного истощения, что по ночам отрубался без задних ног. И однажды просто не услышал хруста за дверью…
Нельзя позволять страху брать контроль над собой. Нет, Богданов не поступит так со своим отрядом.
Протекли еще минут десять. Зависший в воздухе запах металла усилился, и это насторожило полковника. Кто бы подумал, что у проржавевших железяк есть целый «букет» ароматов, как у лучшего грузинского вина. Хотя даже не это удивляло Богданова, а то, что нотки в «букете» хорошо узнаваемы. Командир принюхался и велел парням сделать то же самое:
— Чувствуете?
Странная картина: темные силуэты застыли в скупом свете фонариков и вдыхают вонь ржавчины… Или не ржавчины, а чего-то другого? Ощущения Богданова не подвели, запах всех переносил в детство — в ту беззаботную пору, когда, преисполненный энтузиазма, бегаешь к отцу в гараж, чтобы «помочь», то есть вдоволь повозиться с железками и почувствовать себя взрослым мужиком. Запах отцовского гаража… Конечно же, в подземном «букете» совсем мало специфической вони от ржавчины, главным образом до отряда доносился кисловатый запах чистого металла с примесью душистых паров машинного масла. И в дальнейшем, когда уже тридцатилетним сталкиваешься со знакомым запахом в мастерских или ангарах, то невольно наполняешься приятными, ласкающими воспоминаниями и превращаешься в мальчишку.
Только не сейчас. В данный момент этот запах настораживал, предупреждал об угрозе, потому как в тоннеле, засыпанном тридцать лет назад, ему делать совершенно нечего. Когда в заброшенном помещении вдруг вновь запахло чистым металлом и маслом, это стопроцентный признак недавнего присутствия человека. Получается, в катакомбах до сих пор что-то делают какие-то люди.
Неужели объект найден?
Смешанные чувства. С одной стороны, некоторая растерянность. Не верится, что удалось так быстро выйти к вражескому центру. Не верится, что он вообще существует, настолько фантастической поначалу казалась гипотеза. Хотя все факты говорили в ее пользу, хотелось думать, что инцидент в Пханмунджоме произошел из-за нелепого недоразумения, всего лишь по причине наглости американских офицеров, вынудивших северокорейцев влезть в потасовку.
С другой стороны, торжество как у охотника-следопыта, вышедшего на логово опасного зверя. Плюс напряженное предчувствие жестокой схватки не на жизнь, а на смерть. Тот момент, когда каждый нерв становится туго натянутой струной…
Надо двигаться дальше, следующее ответвление совсем близко, оттуда маслом и потянуло. Шаг, еще шаг… Фонарик ощупывал стену. Вот он — изгиб стены, за которым начинается провал в темноту. Второй проход.
Бойцы мысленно перебрали вооружение. По согласованию с руководством ДГБ КНДР группе «Дон» разрешалось задействовать в операции пистолеты Стечкина, автоматы Калашникова и комплекты ручных гранат. Пистолетов и автоматов выдавалось на отряд по семь штук, то есть по одному на бойца плюс запасной на случай поломки оружия. Справедливости ради нельзя не упомянуть про ракетницу, но ее, понятно, выдали, чтобы «Дон» подал сигнал, когда выберется из тоннеля на поверхность. По рации общаться бесполезно, вряд ли спецназ определит координаты местности, поэтому подполковник Нам узнает, где они находятся, по запущенной ракете.
Маловато, однако, что и говорить, не побалуешь. Впрочем, на магазины к оружию жестких ограничений не было. Поручение ответственное, поэтому решено огня не жалеть. К слову, про огонь. Об огнеметах разговор тоже заводился, но их провоз на территорию страны корейские власти разрешат только после подтверждения наличия микробиологической лаборатории.
Интересно, если бы здесь находилась биолаборатория, то в прилегающих коридорах воняло бы спиртом и формалином? Богданов слабо разбирался в таких вещах, поэтому об заклад биться бы не стал, но инстинкт и дедукция подсказывали полковнику, что опыты с бактериями оставляют после себя крепкий душок, присущий медкабинетам и моргам. И если сюда долетает масляное амбре, то спирт наверняка пропитал бы воздух так, что покажется: еще немного нюхнешь и захмелеешь как на свадьбе. О формалине лучше промолчать, эта мерзость способна все нутро наизнанку вывернуть, настолько сильные приступы тошноты вызывает.
Итак, важный вывод — впереди нет лаборатории. Мозговитого Дорохина не подвел его острый, аналитический ум. У Богданова, признаться, от сердца отлегло. Не хотелось впускать ребят в ад кромешный, где неосторожный шаг грозил обернуться трагедией. Колбу нечаянно разбил, о чашку Петри ненароком порезался — и все, заражение, болезнь и смерть в мучительной агонии. Умереть под гусеницами танка покажется лучшей долей, чем вот так, корчась в инфекционном отделении, сгореть от неизвестного штамма патогенов, отравляющих кровь своими токсинами.
Скорее всего, мин впереди тоже нет. Заваленный трудармейцами тоннель не был заминирован, что косвенно подтверждало его бесполезность. В первом ответвлении еще можно допустить наличие ловушки. Но во второй ветке, так близко к радиоузлу, вряд ли кто согласится установить взрывчатку, пусть и малого радиуса действия. Хотя расслабляться нельзя, в чужую голову не заглянешь. В группе «Дон», как-никак, не психологи, а обычные парни с винтовкой, выражаясь словами Богданова, поэтому о предпринятых противником мерах безопасности знать заранее не могут. «Под ноги смотреть!» — жестами просигналил полковник. А то ведь ребятки в отряде шибко башковитые, смекнули, поди, как и их командир, что у входа на радиостанцию обычно взрывчатку не устанавливают, а смекнув, могли и бдительность потерять. Нет, ребятушки, рановато делать выдох!
Указание вскоре принесло плоды, причем несколько неожиданные. Растяжек на пути так и не попалось. Зато на полу краснела рисунком из ромбов игральная карта, измятая и покрытая пятнами грязи. Кажется, бубновая семерка. Вот и долгожданный мусор. Через пять минут луч фонаря уперся в гладкий, выровненный бетон…
Идеальный прямоугольник черноты окружали бетонные стены, по полу стелилась бетонная плита. Дверь американцы не устанавливали, оставив вход на объект таким, каким он был при японцах. Надо полагать, в 1945-м в этой части подземелья размещался штаб и центральный склад боеприпасов.
Часового не видать; он, видимо, где-то дальше, в следующей секции. Ясен день, главные дозоры выставлены снаружи, охраняют периметр радиоузла. Удара из-под земли здесь никто по-настоящему не ожидает. И все же, если комендант станции не кретин, то под землей несет дежурство хотя бы один дозорный. По крайней мере, группа «Дон» будет исходить из того, что охрана объекта осуществляется по уставу, а не абы как.
Зайти на объект — самый рискованный этап операции. В тесноте тоннеля отряд продвигался плотным цугом, здесь негде укрыться и не удастся распределиться. Необходимо ломиться в лобовую, полагаясь на элемент внезапности. Максимум, что в состоянии позволить себе бойцы, — приседать, и это единственный способ уйти с линии огня. Стой позади бетонного проема под надежным прикрытием двое солдат противника, они перестреляли бы советских спецназовцев шустрее, чем вылупившихся вчера гусят, семенящих за матушкой-гусыней. Остается благодарить американцев за недосмотр.
«Эх, щит бы сюда!» — подумал Богданов и внутренне посмеялся над собой. Он видел, насколько эффективно это архаичное средство защиты, которое вернула из Средних веков и благополучно модернизировала полиция буржуазных стран. Сколь бы жестоко и цинично это ни звучало, щит доказал свою полезность при разгоне демонстрантов и в уличных боях с пикетчиками. Нескольких минут просмотра документальной ленты о жизни Запада хватило, чтобы понять, что в советском спецназе щит абсолютно незаменим для штурмовиков. Оснащение, которое им следует перенять. В конце концов, Богданов же не против митингующих студентов собирался использовать эту штуку, а против вражеских солдат, наемников, террористов.
Но конкретно в этой операции щит, конечно, не выручил бы. Непосредственно в текущий момент любой лист металла, закрывающий от пуль, пригодился бы. Вот только дотащить его по узкому тоннелю было бы невероятно сложно. Парни бы выдохлись к концу пути, вдобавок наделали бы столько шума, задевая железякой стены (как ни старайся, громыхнешь), что гарантированно демаскировали бы себя, и американцы встречали бы отряд «с распростертыми объятьями».
Стараясь не производить шума, Богданов и Казанец побежали к проему и посветили внутрь. Сделали знак остальным, после чего нырнули в темноту. Отряд, включив фонарики, последовал за командиром. Кроме Дорохина, который проворно занял позицию у прохода спиной к бетонному косяку, чтобы обозревать тоннель и прикрыть тылы, если в катакомбы придет подкрепление.
Внутренность бетонной коробки отличалась просторностью. Эту секцию американцы использовали в качестве склада, здесь повсюду стояли металлические и железные ящики. В следующую за складом секцию вела металлическая дверь с узким смотровым окошком, из которого лился свет. По знаку Богданова группа распределилась, заняв позиции за ящиками, чтобы вести огонь по двери. Оттуда не доносилось ни звука, в окошке не мелькало теней. Работает ли кто-нибудь в освещенной комнате?
Казанец жестами показал, что намерен проверить, и Богданов ответил кивком. Зачем-то проведя пальцами по щеке, Юрий скользнул к двери, прильнул ухом, затем молниеносно отпрянул и подал знак тревоги, после чего не мешкая схватил ближайший пустой деревянный ящик и резким движением швырнул его в дверь.
Как и ожидалось, замок на двери не был заперт, в том отсутствовала необходимость. Ее вообще могли бы не закрывать, если бы из подземелья время от времени не наведывались неприятные гости — крысы и летучие мыши. Богданов догадывался, что замок поставили на случай спешного отхода при обнаружении радиоузла северокорейцами. Нагрянь сюда отряд подполковника Нама, например, и американцы уйдут в катакомбы, закрыв за собой дверь в прямом смысле слова, чем обеспечат себе безопасное отступление на территорию Южной Кореи.
От удара ящика дверь распахнулась. Хорошо, что перед дверным проемом никто из бойцов «Дона» не стоял. Бешеный лай автоматов огласил подземелье. С потоком света на склад пролился свинцовый дождь. Натужно взвыли металлические ящики, запрыгали по полу обломки деревяшек. Богданов ощутил, как несколько щепок вонзились ему в щеку.
Их ждали. Стало быть, как ни старался спецназ передвигаться тихо, здесь услышали чужие шаги из тоннеля. Услышали и поспешили занять позиции с оружием на изготовку. Это же ЦРУ, их голыми руками не возьмешь! Причем вряд ли эти сметливые ребятки полагаются только на винтовки. Какие еще сюрпризы впереди?
Цок-цок-цок! По полу скакал маленький металлический шарик. Откатился на небольшое расстояние от входа и замер. Четыре секунды — и граната взорвется.
Неужели на складе не хранилось ничего важного? Или церэушники не желали рисковать ради сохранности своего имущества? Впрочем, скорее всего, здесь лежат медикаменты, провиант, одежда, запчасти, инструментарий для текущего ремонта антенн и оборудования и тому подобный «хлам». То есть вещи, которыми не жаль пожертвовать в ходе боя. Арсенал определенно находится в другом месте. Нетрудно догадаться, что отдельный несгораемый шкаф в комнате операторов выделен под документы, включая данные на катушках с магнитной лентой. Топливо для генератора и подавно держат в каком-нибудь изолированном закутке в целях пожарной безопасности.
Казанец ждал эту гранату… Исходя из своего опыта, он заранее знал, что она прилетит сразу за автоматными очередями. Заученным движением рука выбросилась вперед, и шарик попал в цепкие пальцы. Следующее стремительное движение вернуло гранату туда, откуда она вылетела. Раздались звуки суеты, толчеи, испуганные возгласы… Их перекрыл громкий хлопок взрыва. Подземелье наполнилось гулом, в котором раздавалась череда новых звуков: лязгал покореженный металл, звенело разбитое стекло, грохотала повалившаяся на пол мебель, глухо стукались друг о друга мертвые тела.
Богданов с Казанцом заглянули в дверной проем, стараясь охватить и ощупать взглядом как можно больше пространства. То есть быстрая оценка повреждений и поиск живых солдат противника.
Полковник первым заметил угрозу и с силой толкнул Казанца в сторону от двери. Одной гранаты американцам показалось мало. Они планировали бросить две с небольшим интервалом. Агент уже выдернул чеку, когда «посылка вернулась отправителю». Упавший лицом вниз, он еще был жив и беспомощно шевелился. Его ослабевшие пальцы разжались, и смертоносный шарик выкатился на середину комнаты.
Громыхнул новый взрыв. Очередная какофония лязга и звона. Свет погас — вторая граната зацепила-таки зарешеченный круглый светильник под потолком.
Не успела пыль осесть, как Богданов с Казанцом, вновь включив фонарики, ворвались в разгромленную комнату. Остальные — следом.
Сейчас уже трудно сказать, что здесь находилось и какую работу выполняли люди. Перепрыгивая через валявшиеся на полу предметы, бойцы достигли следующей секции. Центр связи. Ярко освещенное множеством потолочных зарешеченных ламп пространство. Карты и приказы на стенах. Четыре стола посреди комнаты, попарно приставленные один к другому, заставлены оборудованием, образуя своеобразный пульт управления. На одном — рация с микрофоном, на другом — печатная машинка, на третьем — внешне похожее на печатную машинку приспособление, связанное толстым кабелем с выстроившимися вдоль стены высоченными ящиками с гладенькими стенками из металла и пластика.
Беленькие, аккуратные, совершенно не вписывавшиеся в интерьер подземного штаба ящики ощерились кучей разъемов и помигивали затаившимися в переплетении внутренностей диодами. Верхнюю часть каждого ящика занимала панель, придававшая ему сходство с магнитофоном: такие же зубчатые барабаны лентопротяжного механизма, почти на всех — катушки с магнитной лентой. Это же электронно-вычислительные машины! В Штатах их кратко называют «вычислителями» — компьютерами. И подключенная к компьютеру печатная машинка-телетайп являлась устройством ввода.
В центре связи находились трое уцелевших.
— Redalarm! Красный код! — на английском орал в микрофон один из них, склоняясь над пультом, тогда как двое других держали на мушке вход. Звучало как «красная угроза», и, в общем-то, так оно и было.
Заметив фигуры спецназовцев, стрелки возобновили огонь. У Богданова возникло искушение зашвырять помещение гранатами. Приказ недвусмысленно ставил главной целью ликвидацию вражеского объекта, в то время как сбор данных о его деятельности являлся дополнительной задачей, необязательной к исполнению. И все же капитан прекрасно осознавал важность дополнительной задачи. Информация — соль работы разведчика вне зависимости от выполняемой миссии: уничтожение противника, диверсия или что угодно другое. Потому что информация — гарантия безопасности, средство проникнуть в замыслы врага и предотвратить планируемый конфликт. Как говорится, предупрежден — значит, вооружен.
Решено: комнату лучше обстрелять. От пуль техника тоже пострадает, но достаточно много данных удастся спасти. Гранаты, напротив, разметают все ЭВМ на части, ничего не уцелеет.
Богданов сделал знак Казанцу и Лепилину. За их спинами находился секционный шкаф под одежду и личные вещи персонала. Парни схватили шкаф и повалили его на ребро, перегородив проход. В результате появилось достаточно надежное укрытие, из-за которого удобно вести стрельбу. Богданов, Казанец и Лепилин юркнули за этот шкаф и, вооружившись «калашниковыми», принялись не прицельно стрелять поверх металлического ребра.
Голос затих, донеслось движение. Лепилин проворно выглянул из укрытия и вновь спрятал голову за шкаф. В комнату ворвались пули, застучали по металлической задней стенке шкафа. Некоторые пробивали ее насквозь, но застревали внутри или в дверцах. Вещи, которыми были набиты секции шкафа, тормозили пули, снижая смертоносную энергию летящего свинца.
«Дончане» опять ответили неприцельным огнем. С той стороны — вновь движение. Богданов воспользовался тем, что враг пытается перегруппироваться, и, высунувшись из укрытия, выпустил две очереди по тем, кто попал в поле зрения. Кажется, в центре связи находятся уже четверо: из соседнего помещения прибежал еще один агент.
Кого-то задело. Раненый вскрикнул и со стоном повалился на пол, судя по звуку, опрокидывая стул. Легкое замешательство среди врагов, благодаря чему Лепилин и Казанец тотчас выглянули из укрытия и тоже выпустили по очереди. Тем временем Зуйков передавал Богданову свой автомат, чтобы заменить рожок в оружии командира.
Топот ног, стоны… Центр связи опустел. Отряд осторожно осмотрел помещение из-за укрытия, затем Богданов, Дубко и Лепилин вошли в комнату, оставив Казанца в «каптерке» (иначе эту комнату не назовешь). Зуйков отправился на выход — сообщить Дорохину, что наши целы.
Два трупа, один раненый. Четвертый агент убежал. Куда? Схоронился в арсенальной? Сомнительно, это верное самоубийство. Ну, допустим, прихлопнет он одного-двух русских из засады, а дальше-то что? Его изрешетят на месте. Нет, это от армейского новобранца можно ждать подобной глупости, но не от агента, поставленного на секретном объекте. Сейчас он созывает наружную охрану, чтобы совместными силами штурмовать подземелье или чтобы перестрелять советских спецназовцев при их подъеме на поверхность. Одно из двух.
— Зуйков, Казанец! — позвал полковник и скомандовал, указав на раненого: — Связать его и заткнуть рот кляпом! Потом посмотрите, в каком он состоянии. Проверьте, нужна ли помощь. Аптечка здесь есть наверняка, ребятки недурно обустроились.
Дубко и Лепилин держали под прицелом проход, через который сбежал четвертый агент, или, правильнее, «оператор» — так они себя сами называют в разведуправлении. То, что здесь работали кадры ЦРУ, сомнений не вызывало. На всех военная форма, но без знаков отличия. Не разобрать, кто рядовой, кто офицер. Обязательные жетоны на нашейной цепочке тоже отсутствовали. У армейских так не заведено, да и делать им нечего на секретном радиоузле. За его работу и охрану всецело отвечали церэушники.
Богданов оглядел оборудование на столе: ЭВМ вдоль стен, повреждения техники минимальны.
— Дорохин, дверь проверь! — отдал новый приказ полковник.
Входную дверь, ведущую в катакомбы, желательно запереть и забаррикадировать, на случай, если на «красный код» откликнутся ребятки по ту сторону границы и по тоннелям сюда пройдут десятка два дюжих мордоворотов, вооруженных до зубов.
Как выяснилось, Николаич и без приказов командира успел закрыть дверь.
— Не запирается! — пожаловался Дорохин. — Взрывом задело. На вид ровная, не вижу я, где ее покорежило, но вплотную к косякам она не прилегает и в проем не входит. Запереть не получится. Могу завалить ящиками.
— Приступай! — одобрил полковник. — Зуйков, как там раненый?
— Жизненно важные органы не задеты, но нужна перевязка.
— Поищи аптечку и сделай все, что необходимо. А ты, Казанец, помоги Дорохину завалить вход. — Затем Богданов обернулся к Дубко и Лепилину: — Мужики, тянуть резину нельзя. Если церэушники решат, что мы собираемся здесь окопаться, то захотят нас выкурить. Спасать технику они и не подумают. Им на случай вторжения дана четкая инструкция ликвидировать объект к чертовой бабушке, чтобы ничего врагу не досталось. Поэтому они в выгодном положении, а мы здесь в западне. Замешкаемся — сдохнем.
— Что предлагаешь? — спросил Дубко.
— Выходим наружу, шлем сигнальную ракету и ждем ответных действий противника. Видимо, придется принять бой. Словом, понятия не имею, что там, на поверхности, но все равно лучше, чем сидеть в этом погребе и ждать, пока его взорвут.
— Добро! — первым отозвался Лепилин.
— Казанец, остаешься следить за тоннелем и пленником, — отдал распоряжение полковник. — Остальные — со мной!
Он решительно покинул центр связи, ступив в короткий коридорчик с одной лампой под потолком. По правую руку находилось углубление, оборудованное под арсенал: за распахнутой дверью виднелась пирамида с винтовками и шкафчик для пистолетов. Арсенальная комната пустовала, как и предполагал Богданов. Он невозмутимо миновал ее, двигаясь в сторону металлической лесенки, проложенной поверх кривых ступеней, высеченных в камне. Американцам не по нутру пришелся подъем, наспех сооруженный японцами, отчего прагматичные янки сварили здесь полноценную лестницу с перилами. Богданов крепче сжал автомат, задрал голову и, прищурившись, посмотрел наверх — туда, где в коридор проникал дневной свет.