— Жак Ширак уходит? Серьезно?
Президент Форд выглядел удивленным. Не сказать бы, что он жаловал французского премьер-министра, потому как Ширак не одобрял вхождение Пятой республики в НАТО и в целом питал социалистические симпатии, можно даже сказать, идейно был ближе к политикам такого разлива, как Франсуа Миттеран, чем к ныне действующему президенту Жискару.
— По нашим источникам, документы на отставку уже поданы, завтра премьер официально сложит полномочия, — сообщил Буш. — Он не приемлет курс, избранный Жискаром. Конфликт назревал достаточно давно.
Просторная гостиная в доме директора Центрального разведывательного управления нередко становилась местом обсуждения в приватной обстановке важных государственных вопросов, вот и на сей раз здесь собрались, помимо хозяина, Джоржда Буша, и его друга Джеральда Форда, еще несколько высоких чинов. Во-первых, госсекретарь Генри Киссинджер, без которого редко обходилось какое-нибудь совещание по международным делам. Во-вторых, естественно, Фил Хабиб, помощник госсекретаря по делам Дальневосточной Азии, не так давно работавший послом в Южной Корее. Далее — Билл Клементс-младший, замминистра обороны, которого сопровождал Мортон Абрамовиц, заместитель помощника министра обороны по международным делам. Еще один из присутствующих — адмирал Джеймс Холлоуэй-третий, начальник военно-морских операций, член Объединенного комитета начальников штабов, в настоящее время курировавший действия американского флота в Желтом и Японском морях.
— Как не вовремя! — огорчился Форд. — Опять начинать все сначала.
— Жискар д’Эстен никуда не делся, он по-прежнему президент Франции, — со стоическим спокойствием заметил Клементс.
Замминистра импонировал Форду своей рассудительностью, а не только принадлежностью к республиканцам. Пожалуй, из всех присутствующих здесь Клементс являлся самым здравомыслящим и последовательным. Киссинджер чересчур суетен и агрессивен. Хабиб слишком эмоционален, корейские события выбили его из седла. Холлоуэй — отличный военный спец, но мыслит узко, не человек, а живое воплощение Пентагона: «Где мой авианосец?!»
— Поверьте, у нас есть рычаги отменить французскую сделку с Южной Кореей, — продолжал увещевать Клементс. — Сеул не получит те материалы, особенно сейчас. Я не поддерживал план Стилвелла по обрезке того чертова тополя, но надо признать, что операция устрашения прошла как по маслу. Ситуацию мы урегулировали и при этом продемонстрировали миру агрессивность Северной Кореи, продемонстрировали напряженность и нестабильность, царящие в том регионе. Достаточно одной зажженной спички… Французы это увидели и приняли к сведению. И раз Жискар планирует дальнейшее сближение с НАТО, он согласится соблюдать правила игры.
Кстати напомнил! Пять дней назад Клементс здорово струхнул, когда Стилвелл изложил свой план срубить дерево, стянув в Пханмунджом почти тысячу человек и уйму военной техники. Только поддержка Объединенного комитета начальников штабов позволила дерзкому плану реализоваться. Во многом тут заслуга адмирала Холлоуэя. Сейчас он отводит глаза, понимая, что победителей не судят. Однако план Стилвелла продавил не из разумных соображений, а во многом из лояльности к полевому командующему и из желания поиграть мускулами в том районе, откуда нас позорно выдавили накануне. Билл Клементс тогда бурно возражал, поскольку считал, что план Стилвелла обернется крупным пограничным сражением, отчего предлагал ликвидировать «дерево раздора» каким-то другим способом. Например, замминистра намеревался сбросить с вертолета мешок с напалмом и поджечь его. «Грандиозный фейерверк для всех» — так Билл выразился. Хотя «рождественская елка», изобретенная Клементсом, все лучше и безопаснее, чем замысел Киссинджера игнорировать дерево полностью, зато в ближайшее время, улучив максимально удобный для нас момент, накрыть северокорейские казармы артиллерийским огнем в качестве ответного удара. Впрочем, Киссинджер, брызгая слюной, предлагал также и другой план — провести артобстрел одновременно с вырубкой дерева. Этот абсурдный вариант, к счастью, был единогласно отвергнут даже без рассмотрения всеми: Клементсом, начальниками штабов, Хабибом. Бешеный придурок не сообразил, какому серьезному риску подвергаются лесорубы на открытом участке под залпами артиллерии.
Словом, помощи от советчиков в последние дни было мало. После долгих и мучительных раздумий Форд, как и подобает верховному главнокомандующему, принял непростое решение — продолжить реализацию плана Стилвелла, с той коррективой, что в случае огня по лесорубам генерал обязан немедленно отвести людей назад и начать артобстрел северокорейских казарм, а затем быть готовым к неизбежному ответному артобстрелу со стороны КНДР. Что-то подсказывало президенту, что северокорейцы при всей готовности играть в кровавую игру, скорее всего, оставят вырубку дерева без ответной реакции. Помимо решения о принятии или отклонении плана Стилвелла, на Форда повесили заодно и окончательное решение об уведомлении северокорейцев. «Хватит с нас, один раз попытались обрезать дерево без уведомления», — подумал в тот момент президент и, отсылая бюрократов к Закону о военных полномочиях, напомнил, что уведомление станет лучшим проявлением американской доблести.
— Насколько я знаю, твой соперник Джимми Картер горячо убежден, что «инцидент с топором» ты организовал, дабы навредить ему, — вдруг заметил Буш.
— О чем ты, Джордж?
— Мой человек из штаба избирательной кампании Картера разнюхал, что Джимми уверовал, будто корейскую заварушку ты устроил намеренно, чтобы на фоне международного скандала его фигура выглядела некрасиво. Этакий трюк, дабы обойти претендента на выборах.
— Неужели он и впрямь настолько глуп?
— Потомок фермеров, а ты чего хотел? Его предки растили арахис. Этому парню стоит оставаться в губернаторах, там его знание «реднеков» пригодилось бы куда больше.
Остальные, притихнув, слушали диалог Буша и Форда. В их присутствии позволительно было произносить такие слова, как «реднеки», то есть красношейные, — прозвище рабочего люда, тех, кто вкалывает на заводах, фермах и в автомастерских.
— Не ожидал от него, — недовольным тоном произнес президент. — Мне Джимми казался парнем башковитым. Он сколотил недурную команду. Один Збиг Бжезинский чего стоит, этого типа переманить бы на нашу сторону. Уверен, он пригодился бы Гарри.
Киссинджер издал деликатное «кхе-кхе», которое могло означать что угодно.
— Впрочем, какое нам дело до того, что там нафантазировал себе Джимми Картер? — спросил вдруг Форд. — Не ему жаловаться, он уверенно обходит меня в гонке, и с самого начала было ясно, что единственный достойный конкурент ему — наш Ронни. Увы, Ронни проиграл праймериз.
Действительно, на предварительных выборах внутри партии Рональд Рейган, энергичный и харизматичный, почему-то уступил Джеральду Форду, отчего последнего пришлось выдвинуть в кандидаты на президентское кресло. Не повезло республиканцам. Изначально было очевидно, что шансы на победу у Форда невелики. Он и первый-то раз сделался президентом волею случая — лишь потому, что Никсону объявили импичмент и кем-то надо было заткнуть образовавшееся пустое место. После пошатнувшего американскую демократию Уотергейта вице-президент Джеральд Форд сделался единственным за двухвековую историю США президентом, которого назначили, а не избирали всенародно.
Но дело даже не в назначении, конечно же. За Форда не станут голосовать, поскольку его имя тесно связано с громким политическим скандалом, в котором оказался замешан Никсон. Народ не простит, что Форд помиловал своего предшественника за совершенные им преступления, спустил расследование Уотергейтского дела на тормозах. Кроме того, имя Форда связано с Вьетнамской войной. Неважно, какие усилия приложил он в попытках исправить ошибки, допущенные Штатами в Индокитае. Новый президент вывел американские войска из Вьетнама, запретил оказывать помощь Сайгону, объявил амнистию в обмен на двухлетнюю службу для уклонистов и дезертиров. Но кто об этом вспомнит?
Имя Форда ассоциируется и с холодной войной, но разве не он подписал Хельсинкские соглашения, продлил затухшие было переговоры по ОСВ-2, встречался с Брежневым во Владивостоке? И опять об этом никто не вспомнит. С какой-то стати Форда отождествляют с Рейганом, который не боится делать агрессивные выпады и в целом стремится превратить Штаты в страну, которая вмешивается в любое — большое ли, малое ли — событие на мировой арене. Форд, напротив, не желал, чтобы США лезли в мелкие дрязги и теряли лицо. Как там выражаются в Кремле? «Мировой жандарм». Да-да, это они про Америку.
И кто вспомнит, что Фордом подписана историческая Прокламация о полном равенстве мужчин и женщин перед законом? А ведь завтра, 26 августа, исполняется год, как в честь этого события в стране введен праздник — День равенства женщин. Однако для миллионов американок Форд в первую очередь мужчина, а значит, враг. В этой стране отношения полов каким-то непостижимым образом за последние два десятилетия превратились в поле битвы. Нескончаемой битвы, абсурдность и жестокость которой только возрастают!
Возможно, осознавая несбыточность планов переизбрания на второй срок, Форд не заигрывал с избирателем, а занимался реальной работой, двигая длинный железнодорожный состав всевозможных дел и проектов.
— Картеру еще предстоит узнать, что в большой политике ни одно выступление не проводится ради достижения какой-то единственной цели, — заговорил Киссинджер. — Каждая политическая или военная акция решает сразу несколько задач.
— Именно так, как это было в Пханмунджоме, — согласился Клементс. — Во-первых, помочь нашему другу Джорджу, во-вторых, сорвать сделку Пака с французами. Но если попутно получится подтолкнуть Картера к непопулярным заявлениям в поддержку войны, то тем самым мы подмочим его репутацию и получим приятный бонус.
Республиканец до последнего оставался республиканцем. Впрочем, Киссинджеру такая форма согласия не слишком понравилась, судя по всему. Госсекретарь скривился, услышав о «непопулярных заявлениях в поддержку войны», потому что и сам не прочь был высказаться за войну на полуострове.
— Сегодня утром я слышал по радио сообщение о том, что Пентагон заявляет о немыслимости военных действий, — вернулся он к привычной теме. — Господин президент, полагаю, нам все-таки стоит обсудить возможные военные действия.
— Пентагон ничего подобного не утверждал, — категорично отрезал адмирал Холлоуэй. — Должно быть, это домыслы прессы.
— Стоит проинформировать наших союзников по НАТО, — потребовал Киссинджер.
Форд вопросительно посмотрел на Клементса, и тот пообещал:
— Мое ведомство этим займется.
— Но помните об осторожности, Билл, — сказал Форд. — Страны НАТО должны четко различать, что мы не избегаем войны, но и не готовимся к ней. Сейчас все зависит от последующих действий КНДР.
Клементс кивнул.
Тут из своего кресла откликнулся Хабиб:
— Если бы северокорейцы хотели начать нападение, они бы не забили двух американцев до смерти. Наш план действий в Корее основан именно на этом предположении.
— Откровенно говоря, сейчас многое зависит вовсе не от корейцев, — поглаживая подбородок, произнес Клементс. — Знаете от кого? От китайцев и русских. Если северокорейцы действительно хотят воевать, им по-прежнему нужна будет поддержка КНР и Советов. Из китайской же прессы видно, что в Пекине прохладно отнеслись к заявлениям Северной Кореи за последние дни. С другой стороны, китайцы нам не доверяют, задают каверзные вопросы. Например, спросили, с чего вдруг мы засняли инцидент на пленку.
— И что вы ответили? — поинтересовался Форд.
— Что прежние происшествия на границе вынудили нас документировать свои действия.
— Я смотрел ту запись и заметил склейку, — сообщил президент.
— Дефект пленки, — немедленно выдал Клементс.
— Мне нужна полная запись, Билл, — настойчиво повторил Форд.
Вмешался Киссинджер, который никак не унимался насчет генерала Стилвелла:
— Не будем отвлекаться, джентльмены! Нельзя позволить Стиллвеллу безнаказанно действовать по своему усмотрению. Мы не позволим ему вести себя, как Макартур. Стоило бы полностью исключить его из процесса и гарантировать, что всем этим займется заместитель командующего.
— Полноте! Дик просто обратится к министру обороны, — вставил адмирал.
— Неважно. Такого больше не должно повториться, — упорствовал госсекретарь.
— Я свяжусь с генералом и обсужу его действия, — нетерпеливо прервал Клементс, которому изрядно надоела нервозность Киссинджера. — По правде, гораздо больше дестабилизирует обстановку в мире американская печать. Пресса пестрит заявлениями о том, что нам следует вывести войска из Кореи. Некий Эд Райхауэр написал, что мы не должны выполнять свои обязательства перед Сеулом даже в случае нападения.
— Когда была опубликована статья? — полюбопытствовал Абрамовиц.
— Недели три назад, — ответил замминистра. — Знаете, у нас возникнут проблемы, если северокорейцы посчитают, что кризис в Пханмунджоме нарушит единство в нашей стране.
— Вы еще считаете, что «инцидент с топором» был спланированной акцией? — поинтересовался позицией Минобороны Киссинджер.
— Инцидент определенно спланирован корейцами, — твердо ответил Клементс, — но убийство двух американцев вряд ли входило в их план.
Усмехнувшись, Форд оставил обе реплики без комментариев. Иногда люди в его окружении боятся страшилок, которые сами же придумывают для запугивания рядового американца. Каким образом корейцы могли заранее спланировать нападение в Пханмунджоме, если американская сторона не уведомляла КНДР о намеченной обрезке? То есть коммунисты проснулись утром 18-го и решили: «Эгей, а не побить ли нам тех янки, которые тайком от нас задумали сегодня обрезать наш священный тополь?» Нонсенс!
Хотя, с другой стороны, можно допустить, что коммунисты проведали заранее о намеченной ЦРУ провокации, поэтому действовали на опережение. Но тогда это говорит о существовании «крота», очень глубоко окопавшегося в ЦРУ или в Минобороны. Вот о чем должны беспокоиться собравшиеся в гостиной дома Бушей. Искать внедренного агента, проникшего в святая святых и получившего доступ едва ли не ко всем сверхсекретным документам! Но нет, Киссинджер и Клементс, уверяя друг друга в осведомленности корейцев, даже не задаются вопросом об источнике осведомленности. Эффективная ложь создана, нет нужды развивать ее далее.
«Интересно, — подумал Форд, — кто-нибудь из них был скаутом?» Мальчишкой он состоял в скаутах, даже получил высшее звание «разведчика-орла». Сегодняшняя встреча напомнила президенту детские посиделки у лесного костра. Поздний вечер, смеркается, а ребятня сочиняет страшилки перед сном. Только здесь собрались отнюдь не дети.
Свежая американская печать провоцировала позывы к рвоте. Представитель Минобороны США возлагал ответственность за «инцидент с топором» на северокорейцев, заявляя, что они намеренно спланировали нападение на «мирных американских лесорубов».
Заручившись помощью переводчика Чона, подполковник ДГБ предложил русским обсудить публикации.
— Нечего тут обсуждать, товарищ Нам, — безапелляционно заявил Богданов. — Не тратьте драгоценное время на обычную ложь янки. Не скажут же они, что сами пошли на провокацию. Тогда не только у нас, но и в других странах зададутся вопросом, зачем понадобилось эту провокацию устраивать.
— Типично американский приемчик, — презрительно процедил сквозь зубы Дубко. — Изображают своих противников дикими зверями, готовыми вероломно наброситься и вцепиться клыками в глотку. Читать противно! Не понимаю тех психбольных, которые верят подобным подлым статейкам.
Лепилин усмехнулся, но злобной улыбкой, подчеркнувшей холод в его глазах:
— Америкашки всякий раз напоминают мне одного пьяного хулигана, у которого кулаки чесались. Бродил по ночной улице, искал, к кому прицепиться. Увидел меня и попер со словами: «Ты тут про меня гадости говорил?» Ну, пришлось уложить его баиньки в газон, чтобы проспался и протрезвел. Янки — такие же. Вечно набрасываются то на одну страну, то на другую. Видите ли, оттуда исходит «угроза» для Америки.
Раздались сдавленные смешки, сравнение «белого орла» с заурядным алкашом ребятам понравилось. Один Нам сохранял абсолютную серьезность. Ему было важно удостовериться, что иностранные гости правильно оценивают ситуацию.
— И все же вам следует знать, что акция, в которой нас обвиняют, не планировалась в ДГБ, — заверил он.
— Мы не сомневаемся, — поспешил ответить Богданов.
Но подполковник продолжал доказывать непричастность его ведомства к происшествию:
— Мы ничего такого не намечали по той простой причине, что не имели ни малейшей информации о предстоящей вылазке американцев в ОЗБ. Видимо, в Пентагоне полагают, будто у нас есть «засланный мужичок», или как вы, русские, говорите? Одним словом, внедренный агент…
— Мы говорим: «засланный казачок», — поправил его Лепилин.
— Так вот, внедренного агента в Штатах у нас нет, — категорично заявил подполковник и добавил: — А хотелось бы. Советская же агентура не сообщала нам о намерениях американцев обрезать дерево в ОЗБ.
— Потому что мы тоже ничего не знали, — сказал Богданов.
— Не забивайте себе этим голову, товарищ Нам! — посоветовал Дорохин. — Американцы сплоховали и теперь пытаются оправдать свою наглую провокацию в глазах мировой общественности. Поэтому выставляют не себя зачинщиками стычки, а вас. Ведь все, что им остается, — это очернять Корею.
Нам Чонхо недовольно фыркнул:
— Они мою страну даже не желают называть Кореей. Я видел много американских газет, много официальных бумаг, включая засекреченные. Везде слово «Корея» предполагает южан. Про нас, северян, говорят «КНДР». Отказали стране в имени, оставили аббревиатуру. Или, для целей пропаганды, уточняют: «Северная Корея», чтобы понимал далекий от политики читатель. Южную допустимо называть одним словом, без уточнений. То есть там, южнее 38-го градуса, — настоящая Корея, а здесь что?
Спецназовцы впервые увидели, как он начал закипать. Неужели этот неизменно уравновешенный, сдержанный сотрудник госбезопасности приближается к утрате контроля? И куда делась его безупречная выдержка? Богданов прекрасно знал о странном психологическом феномене, когда внешне спокойного, непоколебимого человека выводит из себя нечто, кажущееся со стороны незначительным, пустяковым. Словно задет скрытый под одеждой болезненный нарыв, и терпеть сил нет — хочется орать во всю глотку.
Но нет, Нам Чонхо совладал с собой и учтиво предложил вернуться к работе.
Команда Богданова не собиралась скрывать своих гипотез от корейских друзей. Уж лучше Нам посмеется над «странными русскими» и на пальцах докажет, что они не правы, потому что недостаточно хорошо знают местную специфику — корейскую историю, географию и культуру. А вот если в предположениях Дорохина содержится зерно здравого смысла, информацией непременно следует поделиться с сотрудниками ДГБ.
Нам не смеялся. Этот человек умел сохранять серьезность и непроницаемость, однако в данном случае отсутствие смеха не было простым проявлением сдержанности. Как оказалось, карты военной поры незачем выписывать из архива — кроме каких-то совсем уж редких. Многие же документы, достаточно подробно показывающие дислокации войск по театрам боевых действий, имеются в сейфе самого подполковника и некоторых его подчиненных. По ряду причин, включая высокую детализацию, эти карты и по сей день представляют большую ценность в текущей работе службы госбезопасности.
Через полчаса Нам разложил перед группой «Дон» пять большущих листов, испещренных черными и красными стрелками.
— Вопрос в архив я направил, — заверил он и пояснил: — На тот случай, если понадобятся еще карты.
Вместе с Дорохиным подполковник начертил границы круга с радиусом 20 километров.
— Где-то в этом секторе может проходить сеть тоннелей, ведущая за кордон, — показал карандашом Богданов.
Нам Чонхо принялся методично отсеивать никуда не годные варианты:
— Не здесь. В этой местности начинаются скальные граниты, сквозь них не пробиться. И не здесь. Близ этих деревень велись бои, и командиры не оставили никаких свидетельств о существовании укрепрайона.
На Богданова произвело эффект то, как Нам мастерски работал с картами. Создавалось впечатление, что подполковнику по большинству вопросов незачем обращаться за подсказкой к историкам или старожилам, настолько хорошо он ориентировался в операциях 1945-го. В целом из общения с корейцами через переводчика (и из общения с самим Чон Урамом) Богданов заключил, что в этой стране бережно относятся к памяти о событиях Второй мировой. Здесь не встретишь таких настроений, какие исподволь распространяются в нашем обществе под предлогом «не бередить раны» и против которых поэт Юрий Воронов написал в свое время взволнованные стихи «Я не напрасно беспокоюсь, чтоб не забылась та война…».
Кто мы без памяти о подвиге величайшей жертвенности? Кто, если забудем о трагедии, в которой сгинули 50 миллионов человек из 61 страны? Один в один наши политические противники — американцы, чью страну охватила историческая амнезия. Здесь растет поколение молодежи, уверенной, что Япония применила атомное оружие против США, сбросив его на Перл-Харбор, а концлагеря и военные преступления нацистов и японцев называют выдумкой. Белому дому на руку дремучее невежество молодежи. Почти треть американских студентов уверены, что Советский Союз был не союзником, а противником Соединенных Штатов в годы Второй мировой, и из этих невежд легко слепить махровых антисоветчиков.
С Америкой все понятно. Когда западные СМИ и кинематограф формируют образ СССР как противника, игнорируя его роль в антигитлеровской коалиции, не вызывает вопросов, кому и почему выгодна такая массированная дезинформация населения. Вот кому подобное выгодно у нас, в СС СР? Кто тихой сапой подталкивает нас к беспамятству? Полковник КГБ обязан задаваться этим неудобным вопросом.
С другой стороны, принципиальность корейцев в отношении к памяти о войне отличалась жесткостью, даже жестокостью. Еще до приезда в КНДР Богданов знал, что и здесь, и в Южной Корее стойко держится ненависть к японцам. Это чувство не находило отклика в сердце Вячеслава Антоновича: оправданно ли перелагать на всю нацию вину за преступления отдельных изуверов?
Что ж, некоторые японцы и сами так считают. Например, профессор Тадайоши Сайка сделал надпись на Мемориальном монументе Хиросимы: «Да упокоятся в мире души всех здесь; да не повторим мы такого зла». Под «мы» профессор понимал вину всего человечества, включая самих японцев, и смиренно признавал, что атомная бомбардировка была заслуженной карой. Ни с чем подобным Богданов не готов согласиться. Все внутри восставало в нем при мысли о том, чтобы возложить вину за мировую бойню на юную Садако Сасаки, которую так и не спасла тысяча бумажных журавликов…
Э, нет, старые чекисты наставляли Богданова в том, что у каждого преступления есть имя и фамилия. Дурацкая формула «В случившемся все мы виноваты» — не для чекиста.
Прокручивая эти мысли в голове, он следил за движениями карандаша в руке Нам Чонхо.
— Вот эти три группы деревень наиболее перспективны. Начнем поиски с них, затем, в случае неудачи, сместимся к следующим пяти группам. Вы согласны присоединиться к поискам на текущем этапе?
Видимо, он подумал, что советский спецназ подключится, когда вражеский объект будет обнаружен, чтобы принять участие в его ликвидации. Но Богданов отмел это предположение:
— Разумеется, согласны.
Остальная команда закивала. Огневая поддержка может понадобиться уже на этапе прочесывания местности.
— Предлагаю вашему отряду выдвинуться с моими людьми в район Кухвари, за сегодня у вас будет возможность посетить несколько деревень. Приступайте к сборам. Готовность — один час.
— Есть!
Хотя полковник был старше Нама по званию, но ситуация обязывала подчиняться. Тем не менее кое-что задерживало Богданова.
— Намерены ли вы, товарищ Нам, обследовать места уничтоженных укрепрайонов? — спросил он.
— Вы полагаете, враг мог вернуться и восстановить разрушенные фортификации?
— Вполне. В особенности бункеры и тоннели.
Странно, что это предположение родилось в ходе беседы, а не раньше. Почему-то Дорохин и остальные парни вцепились в версию с заброшенными постройками и как-то не сообразили, что шпиону удобнее всего прятаться на виду и нет ничего лучше того места, которое считается проверенным и обезвреженным. Разрушенный бункер идеален. Упоминания о нем удалены из документов, он никак не обозначается на картах, о его существовании не помнят краеведы и старожилы. Уцелевшие сооружения привлекают внимание мальчишек, туристов, ученых. А когда от сооружений остаются обломки кирпичей, то никто не потащится смотреть на этакие «памятники старины».
Если же справедлива гипотеза о подземной лаборатории, то, опять же, южнокорейцам было выгодно восстанавливать объект, над которым находится пустырь с грудами битого камня.
Нам помолчал немного, пошевелив губами, чем слегка взволновал Богданова. Что, если подполковник отмахнется от предложения обыскивать места снесенных фортификаций? Не отмахнулся. После краткого раздумья он кивнул и сказал:
— Резонно. Вы правы, проверить надо. В таком случае я выезжаю сюда. — Он ткнул острым графитовым клювом карандаша в деревеньку. — Точно помню, что тут имелась цепочка дзотов, все они уничтожены и сровнены с землей много лет назад.
— Ваши люди получат необходимые указания?
— Да, я распоряжусь, чтобы поисковые отряды в обязательном порядке расспрашивали местных в том числе и про те укрепления, о которых точно известно, что они разрушены.
— Разрешите отряду «Донганг» приступить к сборам!
Богданов намеренно произнес название своей группы на корейском. Хотелось подчеркнуть боевой задор. Впрочем, командир сию минуту засомневался, стоило ли так делать. Не сочтет ли кореец русских гостей шутами гороховыми? Как-никак, другая культура, другие обычаи. Скажет еще, мол, пригласили мы спецназ КГБ для ответственной миссии, а из СССР приехал бродячий цирк с клоунами.
Краешек рта у Нама дернулся, в глазах блеснул огонек.
— Разрешаю, — прозвучал ответ.
В голосе не чувствовалось раздражения или недоверия, только прежнее расположение. Значит, юмор Богданова пришелся подполковнику по вкусу.
Когда группа «Дон» вместе с переводчиком покидала кабинет подполковника, раздался телефонный звонок. Подняв трубку, Нам Чонхо посерьезнел еще больше, даже разволновался, хотя старался не подавать вида. Закрывая за собой дверь, Чон услышал обрывок разговора:
— Американцы хотят показать видеозапись по телевидению?.. Что на ней видно?.. Я понял, монтаж. Но эти фрагменты соответствуют показаниям Пак Чхун-сока или нет?.. То есть неясно? Хорошо, тогда будем держаться прежней версии… Нет, их беспокоить лишней информацией не стоит.
Чон понял, что этого русским лучше не переводить.
Многие кореянки долго сохраняют молодость и свежесть лица и тела. Иной женщине уже за сорок, а на вид девица. Старость приходит внезапно. Даже не приходит, нет — наглой, незваной гостьей вваливается в спальню к женщине после сорока пяти. Вчерашняя цветущая красавица просыпается, садится у зеркала, а из замутненной, отливающей темным металлом глубины на нее удивленно взирает незнакомая бабушка с дряблой, изрезанной морщинами кожей.
Иначе сложилась жизнь тетушки Гёна, которую удары судьбы состарили прежде срока. Женщина происходила из рода потомственных хэнё — ныряльщиц. Промысел водорослей и моллюсков ныряльщицами существовал в приморских деревнях Кореи веками, но никогда не приносил дохода, едва хватало, чтобы прокормиться. Однако, как поведала юной Гёна ее матушка Ро Хаксун, за десять лет до рождения девочки в их семье нежданно-негаданно появилось изобилие. Почему-то спрос на морепродукты вырос, на рынок постоянно прибегали скупщики, забиравшие весь улов большими корзинами. Хаксун стала приносить домой денег не меньше, чем отец семейства. Сплоченная община хэнё дождалась процветания.
Неудивительно, что девочку с малолетства стали приучать к морскому промыслу. Труд ныряльщицы тяжел и изнурителен, он требовал больших сил, выносливости и терпения. Девочки, девушки и женщины обходились без дыхательных трубок, без шлангов, соединяющих с поверхностью. О такой роскоши, как воздушный колокол, и подавно никто не слыхал. Словом, работали без каких-либо приспособлений, в одних трусиках, а дети так и вовсе нагишом. Просто набирали полные легкие воздуха, задерживали дыхание и юркой рыбкой устремлялись сквозь толщу воды ко дну, где среди заиленных камней собирали устриц, мидий, гребешков, морских огурцов и прочие дары моря. За семьсот лет в промысле не поменялось решительно ничего.
Упорный труд, морская вода и солнце сделали тело Ро Гёна крепким и стройным. В пятнадцать лет девушка превратилась в благоухающий гибискус мугунхва. Пошли разговоры о том, не отправить ли сильную, рослую девицу в город на заработки. Временами из города в деревни приезжали какие-то люди с полной сумой листовок. Приезжие раздавали эти бумажки сельской молодежи, заманивая на достойно оплачиваемую работу. Листовки приглашали здоровых девушек на фабрики, массово открывавшиеся в городах.
Матушка Ро опасалась, что достаток от промысла не продлится долго. Рынок непостоянен, сегодняшние хорошие продажи могут смениться резким спадом. Она припоминала рассказы бабушки о том, какой страшный голод порой приходилось терпеть ныряльщицам. Цены на моллюски держались низкие, а чиновники устраивали столь безжалостные поборы, словно хэнё каждый день вылавливают по жемчужине. Бедные ныряльщицы трудились до изнеможения. Нет уж, ворчала Хаксун, пусть дочка поедет за лучшей жизнью в город да поработает на фабрике. Фабрика — это стабильная высокая зарплата, это полезное ремесло швеи, а главное, это безопасность, чего не скажешь о погружении в морскую пучину. Листовка врать не станет!
Гёна и самой хотелось побывать в городе, овладеть профессией швеи, вкусить новой, незнакомой жизни, о которой в деревне судили только по одной-единственной книжке из сундука Хон Джиа, грамотной подружки Гёна. Книжку эту переполняли куртуазные истории о том, как горожане знакомятся, влюбляются и обретают счастье. Ничего и близко похожего на деревенский уклад, где судьбу девушки решают даже не родители, а бездушные обычаи и самодурство сельских богатеев — владельцев пахотных земель, лесных угодий, мельниц, кузниц, мастерских, прядилен. Находясь в постоянной финансовой зависимости от помещика, бедняки не смели распоряжаться собственной жизнью. Доля бедняка — до гробовой доски погашать бесконечно растущий долг и всячески угождать господину, чтобы долг не рос слишком быстро, а для натруженных рук находилась бы какая-нибудь работа.
Решено. Ро Гёна едет в Хэджу устраиваться на швейную фабрику некоего господина Миямото. Судя по имени, он японец. Их здесь много. Еще за пять лет до рождения Гёна, в 1905 году, Япония установила протекторат над территорией Кореи, навязав Договор о защите, а в 1910 году Корея окончательно утратила самостоятельность и была объявлена генерал-губернаторством Японской империи. То тут, то там на полуострове стали возникать японские предприятия, а иногда старые корейские заводы и рудники переходили в собственность богатых японцев. Видимо, одним из таких предпринимателей являлся и господин Миямото.
Первые подозрения возникли, пока Гёна сидела в очереди в конторку по найму работниц, среди десятков других девушек. Но сомнения вскоре затухли, их заслонила гордыня. Опытная пловчиха, довольно высокая и ладная для своего возраста, Гёна свысока смотрела на худеньких, тщедушных ровесниц. О чем и говорить, даже некоторые двадцатилетние не сравняются с хэнё в силе и ловкости. Ей наверняка не откажут в работе! Выносливой швее точно отдадут предпочтение перед тощими, нескладными девчонками.
Первое, что узнала Ро Гёна, попав за забор предприятия, — листовки врут. То объявление не солгало лишь в одном: заведение, принадлежащее неизвестному владельцу, действительно представляло собой фабрику. Производство по переработке женских тел и женских душ. Японцы подобные заведения иносказательно именовали «станциями утешения», а здешних работниц — симпатичных девушек от 15 до 25 лет — ианфу, то есть «женщинами для утешения». Местные произносили это слово как «вианбу». Утешать им приходилось японских солдат.
Свыше пяти лет девушка просидела взаперти за высоченным забором, выбираясь из-за него только за покупками под присмотром надзирателя. С покорностью сносила побои и бесконечную ругань охранников, издевательства клиентов. Из заработанных денег получала жалкие крохи, которых едва хватало на пропитание. Иногда побольше, если хозяин решал, что Гёна не помешает обновить гардероб, прикупить белила и гребни, поскольку этого требовала работа. Из пышущей здоровьем девушки пленница «станции утешения» превратилась в жалкую тень. Безвозвратно исчезли гордость и смелость. Единственную радость доставляла мысль о том, что на коже ни разу не появилось жутких высыпаний, которые лечит ртутью приходящий с регулярными осмотрами врач.
И вот что странно. Некоторые низкорослые, малахольные девчушки, попадая сюда, каким-то чудом приспосабливались и не выдыхались так быстро, как Гёна. Она же пожухла и посерела, точно выброшенная на береговые камни морская трава. В какой-то момент хозяин смекнул, что на этакой страхолюдине много не заработаешь, скорее распугаешь клиентов, и вышвырнул Гёна за дверь. Пусть подрабатывает на улице и не портит репутацию его заведения.
После освобождения Гёна избрала другой путь, она не захотела торговать собой в грязных закоулках темного порта. С детства приученная к простой работе, девушка отправилась в деревню. Нет, не в родную Сехвари — возвращаться домой было стыдно и страшно. Мать непременно набросится с расспросами и догадается, что ее дочь — презренная вианбу. Поэтому Гёна отправилась в глубь страны, на восток. Говорила всем, что пять лет была разнорабочей на японской фабрике и таскала тюки с тканями. Наконец, осела в деревеньке Саши, что в долине у южного склона Ахобирёна, где нашелся вдовец, которому приглянулась пришлая. Полюбила ли Гёна своего Чжин Кван Хуна? Нет, но он любил ее, был добр, и она отвечала добротой, скрывая, впрочем, от мужа тайну своего прошлого, которую доверяла по ночам лишь сырой от слез подушке.
Спустя несколько лет в Саши тоже появились японцы, они что-то строили неподалеку. Японцы, японцы, японцы! Казалось, они повсюду на корейской земле, нигде от них не укрыться, на каждом углу их мерзкие плоские рожи, похожие на деревянные маски хахвэ. До чего сильно Гёна ненавидела японских солдат!
Поначалу, обрадовавшись освобождению из борделя, она не питала сильной злобы к японцам, ее ярость с каждым годом угасала. Но затем до Гёна донеслись печальные вести о смерти матери и подруг, оставшихся в Сехвари. Японцы обязали ныряльщиц платить до половины дохода, и при этом, скупая морепродукты через специально основанную Ассоциацию рыболовства, занижали цены и всячески мухлевали. Женщины этой и соседних деревень восстали: проводили пикеты и демонстрации, собирались в комитеты, открыли курсы чтения и счета, чтобы повысить грамотность и не позволять себя надувать. В ходе одного из пикетов толпа женщин окружила машину местного чиновника Тайки Тагучи, разумеется, японца. Ныряльщицы требовали справедливых цен на их продукцию. Тагучи сделал вид, будто согласился. Однако затем по восставшим деревням прошелся полицейский рейд, несколько сотен женщин были арестованы, другие избиты и изувечены. Арестованные подверглись нечеловеческим пыткам. От рук японцев в полицейских застенках умерла Ро Хаксун. Ей ломали пальцы, заливали в нос морскую воду с перцовым порошком, затем душили. Озверевшие палачи и сами не заметили, как дыхание их жертвы остановилось.
Ненависть Чжин Гёна вспыхнула с новой силой, и пожар этот не погасили даже сообщения о триумфальных победах Народной армии, которые деревня встречала с ликованием. Гёна жаждала новых трупов и мрачно радовалась тому, что нашлась крепкая рука, переломившая корейской мотыгой самурайский меч.
В один из дней в Саши въехал отряд Народной армии. Тетушка Чжин засуетилась, вынесла бойцам воды и вызвалась сопроводить их к японским укреплениям, сооруженным в лесу неподалеку. Солдаты усадили «старушку» — а видели они перед собой очень старую женщину — в телегу и по петляющей тропинке направились в чащу. Здесь выяснилось, что бункер охраняли двое японцев. То ли остальные успели отступить, то ли подкрепление еще не прибыло. Допросить стражу не удалось, они оказали отчаянное сопротивление и были убиты. Сидя в телеге, Чжин с удовольствием вслушивалась в далекие выстрелы. Вот она, справедливость!
Корейские солдаты разворотили бункер и наскоро засыпали перемешанной с камнями землей вход в тоннель. Теперь сюда японцы точно не сунутся, на руинах им делать нечего.
Сейчас-то тетушка Чжин по-настоящему старая, в следующем месяце ей стукнет шестьдесят шесть. Она тихонько доживает свой век с Кван Хуном, не покидая Саши.
— Тетушка Чжин, откройте! — раздалось за окном, и словно время повернуло вспять, воскрешая события 1945-го.
Снова во дворе люди в форме, молодые офицеры. Неужели война? По радио говорили об американских проделках. А граница-то недалеко…
Чжин отворила дверь.
— Доброго денечка, уважаемая! — поклонился старший по званию, кажется, лейтенант. — Председатель сельсовета направил нас к вам. Здесь вся деревня рассказывает о том, как вы водили бойцов в лес к японскому бункеру. Не могли бы вы, уважаемая, показать нам дорогу. Это очень важно для безопасности нашей родины.
В памяти Гёна хорошо отпечаталась та поездка — маленькая месть обидчикам от потерявшей мать вианбу. Разумеется, Чжин с удовольствием проводит лейтенанта и его людей к руинам, путь она отыщет, хоть тропа та, никому не нужная, за давностью лет густо заросла папоротником.
Тетушке Чжин помогли взобраться в седло, и маленький отряд на шести конях тихой рысью двинулся в направлении леса. Сколько прошло времени, Гёна не знала. Не больше часа, если судить по солнцу. Наконец одинокая сосна, росшая в окружении осин и берез, подсказала, что до искомого места осталось недолго. Здесь женщину оставили, и офицеры отправились на разведку.
Поляна с тех пор густо заросла разлапистым кустарником, но благодаря подсказкам Чжин обломки укрепления на опушке удалось обнаружить довольно быстро. Хитрая ловушка! Едва заметный среди деревьев и кустов бункер призван был поливать огнем тех корейцев, кто имел неосторожность выехать на поляну, чтобы ударить по японцам с фланга.
Чудо, что кучу обломков не заволокла обильная растительность; а вот засыпанный вход в подземный тоннель придется поискать. Признаков американцев или «хангук-сарам» поблизости незаметно, и отряд, окружив руины, неспешно начал сжимать кольцо. Осторожность не повредит…
Командовавший отрядом лейтенант Кан вернулся по тропе туда, где, сидя на коне за спиной сержанта Дона, ждала Чжин Гёна.
— Спасибо вам, тетушка Чжин! — поблагодарил лейтенант. — Дон, отвези ее домой! И свяжись по рации с подполковником Намом. Доложи, что место найдено.
Вернувшись, Кан увидел, как один из рядовых срубил заранее припасенным топориком тонкое молодое деревце и принялся деловито отсекать его ветви, превращая в шест, чтобы отметить расположение бункера. Внимательно смотря под ноги, Кан обошел полянку, проверяя сапогом почву. Другие последовали его примеру. Увы, чуда не случилось. Поиски потребуют много людей.
— Товарищ лейтенант! Я нашел! — вдруг раздался голос сержанта Мина, единственного, кто не обходил поляну.
Выбирая местечко, куда воткнуть шест, Мин буквально в шаге от бункера заметил не заросший травой пятачок. Его выдавали округлая форма и обилие валунов. Вряд ли природа задумала сотворить на лесной опушке круг из камней, их сюда снесли люди, безвестные освободители Кореи. С легкой досадой Кан зацокал языком:
— Жаль, лопаты нет!