Этот овраг на окраине Кобылина местные называли Krowi wąwóz, что в переводе означало Коровий овраг. Но чаще его называли просто Коровий, хотя давно не пасли никаких коров. Когда-то, много лет назад, когда овраг только промывался весенним бурным водотоком, заливая талыми и дождевыми водами пойму реки, здесь, в его устье, были чудесные луга. Потом овраг стал разрастаться, обнажились щебенистые грунты, дождевая грязь постепенно заполнила луга, и хорошая кормовая трава постепенно заместилась жесткими многолетними устойчивыми травами и колючим кустарником. Да и сам овраг теперь было не просто объехать на телеге или даже машине. Через него лет двадцать назад построили мост, тем самым значительно укрепив и сам овраг от дальнейшего расширения.

То, что мост через овраг заминирован, первыми увидели полицейские. Партизаны, которые ночью провели эту акцию, умышленно не замаскировали взрывчатку и метра полтора бикфордова шнура, подготовленного, чтобы поджечь. Подпольщики сообщали, что саперов в Кобылине нет. Те два специалиста, которые состояли при комендатуре, уехали еще вчера утром в соседний район и должны были вернуться только через несколько часов. На это время полиция выставила пост на подъезде к мосту и перекрыла движение. На то Завалкаев и рассчитывал, отправляя утром к мосту Майю и Отто на «мерседесе», который им передали партизаны.

Опытный рабочий, который знал толк в технике, хотя и работал всю жизнь в типографии, Красный Отто умело нарушил настройку зажигания в автомобиле прямо на опушке леса. Как только они выехали к переправе, польские полицейские сразу услышали хлопки и рев неустойчиво работающего автомобильного двигателя. «Мерседес» двигался рывками, мотор еле тянул, из выхлопной трубы вырывались клубы черного дыма из-за не полностью сгоревшего горючего.

Поляки таращились на немецкую машину. Старший наряда, коренастый мужик с пышными усами в звании пжодовника, что соответствовало армейскому сержанту, неуверенно вышел навстречу машине. Подняв руку, он дождался, пока пыхтящая и стреляющая выхлопными газами машина доедет до моста и остановится.

Отто открыл дверь, поставил ногу на землю и принялся по-немецки ругать двигатель машины. Польскую речь он не слушал, да и не понимал. Польский полицейский оглянулся на своих подчиненных, гаркнув хриплым от волнения голосом:

— Янош, бегом сюда!

Молодой парень в очках с тонкой оправой, больше похожий на студента, чем на служителя правопорядка, бросился к командиру. Тяжелая винтовка, висевшая на плече, неистово била его прикладом по ноге. За несколько шагов до машины он перешел на шаг и, приблизившись, отдал немцам честь.

— Ну-ка переводи! — приказал ему пжодовник.

— Я не совсем понимаю, пан командир, но у него что-то с машиной.

— Я это и без тебя понял, дурак! — оборвал подчиненного командир. — Объясни ему, что через мост мы не имеем права его пропустить. Это опасно!

Отто продолжал возмущаться поломкой машины, явно наслаждаясь растерянностью поляков. И тут вдруг на мосту наступила тишина. Открылась пассажирская дверь «мерседеса», и из машины медленно и изящно вышла Майя. Она была одета в немецкий мундир с юбкой, который был ей чуточку маловат. Но это только подчеркивало ее фигуру в самом выгодном свете. Поляк открыл было рот, чтобы принести фрау свои извинения, — но быстро сообразил, что на петлицах и рукаве у нее эсэсовская символика, а на лацкане кителя значок члена НСДАП. Мундир был полувоенным, он не имел погон, и поэтому отдавать честь немке поляки не решились. А переводчик, с трудом подбирая слова, попытался объяснить, что на мосту обнаружили мину и теперь движение перекрыто. Пжодовник кусал от напряжения губы. Проверять у немцев документы или нет? Он еще не рехнулся, чтобы действовать настолько смело. Но кто эти люди и что они здесь делают? Вызвать кого-то из немецкой комендатуры? Сообщить фельдполиции?

Но тут все разрешилось само собой и даже лучше, чем мог бы придумать польский командир. По крайней мере, он с себя снимал в этом случае всю ответственность.

— Фрау говорит, что мы должны ей помочь, — торопливо переводил слова Майи молодой полицейский. — Она просит взять на буксир их машину и дотащить до немецкой комендатуры.

— Фу, — с облегчением выдохнул пжодовник. — А я уж и не знал, что делать. Бегом к машине! Сядешь за руль. Дотянете их до комендатуры — и сразу назад! Выполнять!

Полицейские быстро и без суеты взяли «мерседес» на буксир. Польский «фиат» взревел мотором и плавно потянул легковушку за собой. Майя поморщилась и подняла боковое стекло.

— Ну вроде сработало, — тихо сказала она.

— Посмотрим, — пожал плечами Отто, одетый в форму немецкого унтер-офицера. — По крайней мере, эти ребята перед нами сробели. Посмотрим, как поведет себя комендатура. Документы у нас не очень надежные. Будем надеяться на твое обаяние.

Майя рассмеялась и стала смотреть в окно. Пыльные дороги, ведущие к Кобылину, пахли полынью и прелой листвой минувшего года.

В центре города, где в здании бывшего технического училища обнесенная красивым кованым забором размещалась немецкая военная комендатура, было тихо. У разбитых ворот скучал часовой. Увидев машину польской полиции с «мерседесом» на прицепе, он даже не сделал попытки остановить ее и проверить документы. Идиллия тыла, которая рано или поздно формируется вдалеке от линии фронта, сделала свое дело.

Разведчикам снова повезло. Недалеко от ступеней здания какой-то крепкий военный с майорскими погонами вермахта распекал обер-лейтенанта. Когда на территорию въехал полицейский грузовик, тащивший на буксире «мерседес», майор перестал кричать и жестом отпустил молодого офицера. У майора с утра было паршивое настроение, лицо его стало наливаться гневом, вот-вот должна была разразиться гроза. Но тут с подножки грузовика соскочил тот самый полицейский, который немного знал немецкий язык, он козырнул майору и поспешил доложить, путаясь и задыхаясь от волнения:

— Господин комендант! На шоссе обнаружена машина из Берлина с представителями имперского министерства народного просвещения и пропаганды. Машина была неисправна, и мы доставили представителей по их требованию сюда!

Гроза не разразилась. Майор пошевелил густыми рыжеватыми бровями и стал разглядывать пыльный «мерседес», поляков и двоих пассажиров, которые выбирались из кабины. Недовольство и желчное настроение постепенно улетучивались. Первой из машины с ледяным достоинством вышла фрау в полувоенном мундире без погон, но в армейской пилотке и нашивками СС. Высокая, русоволосая, китель перетянут в талии офицерским ремнем. Она держалась так, словно здесь, в захолустном Кобылине, ей, личному корреспонденту доктора Геббельса, оказали недостаточно теплую встречу.

— Барбара Юнг, — холодным голосом с характерным «берлинским» акцентом произнесла женщина. — «Фелькишер Беобахтер», специальное задание рейхсминистра. Следую в Варшаву на фиксацию энтузиазма восточных территорий. — Майя чуть кривила губы, будто пробовала лимон. — Мой помощник и член нашей съемочной группы… — Она небрежно кивнула на Отто, который стоял возле машины и наблюдал, как поляки сматывают буксировочный трос.

Комендант перевел взгляд на Отто в аккуратной форме унтер-офицера с нашивками вермахта, слишком свободной для германского военного.

— Отто Клицш. — Немец поправил фуражку, еще раз мельком глянул на поляков и козырнул майору без подобострастия, с усталой вежливостью профессионала, который сто раз возил начальство и всякое видывал.

— Поломка в двигателе, господин майор, — пояснил Отто, — скорее всего, сбилось зажигание или засорился карбюратор. — Он ухмыльнулся, эта ухмылка была как раз той степенью солдатского цинизма, какую комендант ожидал от старого фронтового шофера.

Майор же, услышав про доктора Геббельса, расправил плечи и засиял, словно ему на грудь навесили Железный крест.

— Барон фон Штольц, — представился он и сделал шаг навстречу. — Господа, какая честь для нашей захолустной дыры! Прошу в дом. Специалистов найдем, машину поставим в гараж, к утру все исправим.

Комендант приказал побыстрее выпроводить польских полицейских обратно на пост, а сам галантно взял Майю под локоть. Отто повернулся было к подошедшему механику в черном комбинезоне, чтобы отдать ключи от машины, но майор властно махнул рукой:

— И вы, унтер-офицер, тоже со мной. За стол! Такой рейс не шутка.

В комнате, где господин комендант принимал пищу с офицерами гарнизона, пахло кофейным суррогатом, дорогим одеколоном и дезинфекцией. Комендант очень боялся заразы, особенно вшей и клопов. На столе, покрытом чистой, немного выцветшей скатертью с инициалами довоенного владельца, стояла бутылка кюммеля, рядом дожидались местные деликатесы: банка сардин, ливерная колбаса и кусок окорока, явно извлеченный для такого случая из неприкосновенных запасов. На стенах висели несколько неплохих репродукций натюрмортов, видимо, для улучшения аппетита господ офицеров.

— Прошу вас, господа! — с довольным видом пригласил комендант. — Давайте без чинов, чисто по-немецки, я вас приглашаю как добрых гостей из Берлина. О, Берлин, я там был в последний раз два года назад. Как давно это было!

Они обсудили погоду, поляков, партизан, войну вообще и на восточном фронте в частности. Майор благосклонно хлопал по плечу Клицша, норовил поцеловать руку Майе и при этом успевал покрикивать на какого-то Карла, который запропастился. Наконец вошел полный, с розовыми щеками, немолодой повар в белом фартуке и накрахмаленном колпаке, он держал перед собой супницу из хорошего дорогого сервиза.

Пока повар разливал суп по тарелкам, Штольц наполнил граненые стопки.

— За победу, фюрера и блистательный репортаж из Варшавы!

Майя — или теперь фрау Юнг — сидела с идеально прямой спиной. Она поигрывала серебряной вилкой и критично осматривала обстановку. Разговор зашел о службе вдали от Берлина, о трудностях быта. Майя и вежливый Отто задавали вопросы, которые комендант принимал за журналистское любопытство. Как часто случаются вылазки партизан? Как себя ведут поляки — лояльны или выражают неблагодарное недовольство?

Ну и кончено, разговор зашел о службе коменданта. За многим приходится следить лично, многократно проверять. Господин майор принялся приводить примеры, касающиеся и несения службы нарядами, и особенностей поведения местного населения.

Щеки фрау Барбары после третьей рюмки раскраснелись, она принялась восхищаться мужеством майора и его подчиненных, которые несут службу вдали от родных мест в тяжелейших условиях. Наверное, и по ночам приходится не спать? А патрули и комендантский час? Ах, комендантского часа нет?

Спустя время появились еще два офицера, а с ними и пластинки. В углу комнаты, на столике под большим шелковым платком, очень кстати обнаружился радиоприемник производства «Завода точной механики братьев Штайдингер».

Офицеры, умиленно посматривая на фрау Барбару со значком НСДАП на лацкане, глубоко вздыхали; они окружали чисто мужской заботой унтер-офицера, который состоял при этой берлинской звезде. Отто играл роль немногословного шофера. Он рассказывал о том, как работает их группа, что часть кинооператоров отстала в районе Кракова из-за разбитых дорог.

Комендант пытался быть настоящим хозяином, принимающим почетных гостей: он успевал уделять внимание и своим офицерам, и фрау Барбаре, и ее помощнику. Он с неподдельным любопытством интересовался:

— А вы, Отто, с вашей группой, наверное, много километров проехали по Европе? Много разного повидали? Как вам наши края?

— Да, пришлось. У нас много работы, немцы хотят знать правду, хотят видеть, что происходит в нашем большом европейском доме, — с притворной угрюмостью отвечал Отто. — А здесь, на востоке… Грязно у вас, господин майор.

Штольц захохотал на всю комнату:

— Каков унтер! Грязно ему здесь!

Майя постепенно начала улыбаться. Офицеры делали комплименты, лезли с рассказами о своих подвигах. Она сочувственно кивала, в страхе прикрывала рот рукой и качала головой — какой ужас! Она играла роль светской львицы нацистского Берлина, так, как ей казалось, это следовало играть. Местные офицеры, кажется, соскучились по общению с настоящими немками. А Майю, как журналиста, интересовало все. Например, госпиталь. В каких условиях там содержатся раненые, много ли персонала, успевают ли они окружить заботой каждого героя. Оказалось, что госпиталь расформирован и раненых почти не осталось.

Штольц, опьяневший от кюммеля и собственной значимости, подозвал одного из офицеров и, не подозревая, что унтер-офицер все прекрасно слышит, стал предлагать позвонить в дорожное управление и пригласить на вечеринку майора Либо. Слова «дорожное управление» комендант произнес с таким сарказмом, что Отто догадался, что речь идет как минимум о начальнике разведшколы. Вот и первая ласточка — майор абвера Либо.

— Господа, оставайтесь в нашем городке, — предложил подвыпивший комендант. — Мы устроим вам экскурсию, познакомим с достопримечательностями…

Он не успел договорить — в комнату вошел тот самый обер-лейтенант, которого не так давно отчитывал на улице комендант. Хмуря брови, он подошел к майору и вполголоса что-то сообщил. Видимо, новость была не из приятных, Майя насторожилась. Но комендант почему-то расцвел как майская роза и провозгласил, что сама судьба помогает фрау Барбаре задержаться в Кобылине. Поломка в их машине настолько серьезная, что нужную деталь придется везти из соседнего гарнизона.

— Ну что с вами делать, господа! — рассмеялась Полянская. — Я предполагала завтра, когда машина будет готова, отправиться дальше. Но, видимо, придется задержаться. Что ж, репортаж о вашем гостеприимстве будет в центре внимания читателей. — Она сделала ударение на слове «центр».

— О, фрау Барбара! — грянуло обрадованное застолье.

Но, ко всеобщему разочарованию, важная берлинская гостья, сославшись на усталость, предпочла закончить веселье. С сожалением ее отпустили отдыхать в отведенную гостевую комнату. Но Отто офицеры не захотели отпускать, и Клицш приготовился сражаться до конца, пока господа офицеры не попадают от алкоголя под стол. Они пели немецкие песни, говорили о Берлине, о женщинах…

Стрелка часов неумолимо ползла по циферблату. Когда время перевалило за полночь, «вышли из строя» сам комендант и молодой бледнолицый лейтенант из финансовой службы. Офицеры стали расходиться, уже плохо соображая. Отто прощался со всеми: он пожимал руки, говорил добрые слова. Наконец его отвели в отдельную комнату, где он упал, не раздеваясь, на железную солдатскую кровать.

Он лежал так, пока не прекратились хождения, пока не утихли голоса в соседней комнате, а потом и на улице. Голова гудела, хотя он и старался пропускать или не пить до дна. Поднявшись с кровати, Отто подошел к двери и осторожно приоткрыл ее. В коридоре никого не было. Удастся ли пройти незамеченным мимо дежурного? Возможно, из здания есть и другой выход. Но где он и открыт ли?

Вернувшись к окну, Отто приоткрыл створки. Отлично — окно открывается. Он высунул голову и осмотрелся. Перед ним был обширный двор, освещенный всего двумя фонарями ближе к воротам. Туда Отто как раз идти и не собирался. Его интересовал гараж, в котором сейчас стоял их «мерседес». Машина была с настоящими номерными знаками. Наверняка где-то в недрах гестапо имелась информация, что такая машина с такими вот номерами бесследно исчезла в прошлом году. Кто-то дотошный обратит на это внимание, решит проверить, и все — конец! Машина простоит в гараже еще несколько дней — об этом они с Майей позаботятся, — а потом все будет не важно. Сейчас главное — номера, чтобы они не попались никому на глаза.

Ночь выдалась темная, хоть глаз коли. От выпитого за вечер Отто заметно подташнивало. А тут еще эти резкие запахи. Ладно бы пахло отсыревшей землей или дымом печных труб. Так нет, в носу упорно стоял запах спиртного, который Отто Клицш только что пил с офицерами местного гарнизона. Он честно сидел за столом, смеялся в нужный момент, чокался, поддерживал разговор и старательно «пьянел» вместе с остальными. Немцы хлопали его по плечу — свой, берлинский парень, наверняка любимец самого Геббельса. А он ждал и вот дождался.

Когда храп за дверями офицерского общежития стал ровным и тягучим, Клицш через окно бесшумно выбрался на улицу. Прыжок — и рыхлая земля приняла его почти бесшумно. Немного подождав, Отто двинулся вдоль стены к гаражам. Хорошо еще, что он успел заметить, в какой бокс загнали их «мерседес».

Тихо ступая, немец добрался до дальнего угла. Это самый длинный путь, но зато пройти его можно по неосвещенной территории. Стараясь не делать резких движений, которые выдали бы его присутствие, Отто вышел к боксам. Старые постройки, еще царского времени. Замков нет, только широченные двустворчатые ворота из досок, собранных в железной раме. Ну и правильно — часовой не нужен, фронт далеко, партизан за прошлую неделю не было, а свои не крадут. Отто замер, прислушиваясь. Где-то за рекой крикнула и смолкла какая-то птица.

Ворота гаража поддались с тихим скрипом. Отто замер, считая удары собственного сердца. Тишина. Еще немного на себя, чтобы проскользнуть внутрь. Он прикрыл за собой створку и чиркнул спичкой, прикрывая огонек ладонью. Свет спички на миг высветил металлический бок «мерседеса». Темно-серый, с вмятиной на крыле. Он! Потушив спичку, Отто потрогал машину рукой, вспоминая, с какой стороны он видел слесарный верстак с инструментом. Снова спичка… теперь — пассатижи и на всякий случай пару гаечных ключей. Снова темнота. Опять постоял, прислушиваясь. Голоса? Черт, этого еще не хватало. Он стал прикидывать, куда можно спрятаться, если вдруг войдут люди. Нет… показалось…

Клицш присел возле заднего номера, ощупал его рукой и положил на бетонный пол приготовленный инструмент. Действуем на ощупь. Есть. Гайку на месте оставлять нельзя, лучше прикрутить назад. Теперь вторая…

Выйдя на улицу, Отто с наслаждением вдохнул ночной воздух. Где-то здесь, у забора, он видел старую кучу компоста. Нужна лопата или какая-нибудь доска. Отто приподнял слежавшуюся массу и сунул номера в пахучую глубину. Тут их точно не найдут. И нам они уже не нужны. Когда начнется бой, будет не до номеров.

Добравшись до своего окна, он приоткрыл створки и, подтянувшись на руках, перевалился через подоконник. Он не стал включать свет. Снова упав на койку, Отто наконец забылся спокойным сном. Надо хоть немного выспаться, завтра новый день и неизвестно, что он принесет им с Майей.

«Майя, — засыпая, подумал Отто, — какая все-таки замечательная женщина…»

* * *

Ранним утром, едва солнце поднялось над кронами деревьев, а в воздухе стали слышны первые птичьи голоса, немецкая колонна свернула с проселочной дороги к лесу. Два бронетранспортера, три крытых грузовика и дюжина мотоциклов с колясками — эти силы майор Либо собрал из солдат гарнизона и охраны школы, чтобы проверить, правду ли сообщил пленный русский. Офицер абвера и комендант городка не верили, что в этих лесах сосредоточены значительные силы партизан. И все же сводная рота при двенадцати ручных пулеметах со всеми предосторожностями подъехала к лесу. Первыми вдоль опушки пронеслись мотоциклисты, затем бронетранспортеры, и только потом у крайних деревьев остановились грузовики, через борта на траву стали выпрыгивать солдаты.

Немцы не любили лес. Для них он был не природой, а врагом.

Рассредоточившись и заняв позицию, солдаты приготовились войти в лес. У невысокого, поросшего вереском пригорка офицер комендатуры, мучавшийся головной болью после вчерашней попойки с гостями из Берлина, подозвал поляка-проводника и развернул перед ним карту.

Вообще-то гауптман Фогель не любил пьянок. Он вырос в хорошей немецкой семье с пуританским воспитанием. Но сейчас Фогель выглядел предосудительно. Получив рано утром приказ, он так и не успел отдать денщику погладить китель, в котором спал не раздеваясь, и теперь сухой, как трость, в мятом кителе, да еще со странным тиком под левым глазом, он страдал физически и душевно. От этого опасность предстоящей операции сама по себе отошла на задний план. Хотелось пить, хотелось лежать на мягком диване с холодным компрессом на лбу.

— Ну ты хорошо знаешь эти места? — спросил он проводника.

— Так точно, господин офицер, — с готовностью заверил поляк. — Я служил в этих местах в лесном хозяйстве. Проведу вас, не сомневайтесь. А место там и правда удобное для лагеря. Я думаю, что ваш человек не врет. И сильный родник есть, ручей потом разливается так, что лошадей поить можно. Правда, большой отряд там, я думаю, не спрячешь. Но человек двадцать разместить вполне можно. Полянка там, а вокруг старый бурелом.

Либо больше смотрел не на своих солдат, а на русского, назвавшего это место. Сейчас очень важно заметить, как он себя ведет, что испытывает, какие мысли пытается скрыть. Ордынцев видел, что за ним наблюдает начальник школы, и старался подыграть ему. Нервы? Конечно! Но только причина нервного напряжения другая. А вдруг партизаны нападут, а вдруг схватят его, когда немцы отступят? Казнят ведь. А если не партизаны, тогда эти казнят. Сказал же майор, что повесит.

Михаил сидел на корточках у заднего борта «опеля» и курил обещанную ему майором сигарету. Грязный, мятый, в стоптанных ботинках, он вызывал открытую неприязнь. Но это у рядовых немцев, а вот майор Либо должен радоваться, что ему попался такой человек, готовый кандидат в курсанты его школы. И Михаил Ордынцев старался вовсю: он даже дышал соответственно, с нервной хрипотцой. Уловив взгляд майора, он мгновенно поднял на него глаза, готовый слушать. При этом выглядел испуганным и одновременно очень усталым.

— Еще, господин майор, — сказал он, не вставая. — Там километрах в пяти за следующим перелеском начинается ихняя тропа. Но машины лучше оставить здесь. Они чуют моторы издалека.

Либо помедлил, ровно столько, чтобы показать, что он все взвесил. Затем резко взмахнул перчаткой и бросил через плечо:

— Командуйте, Фогель. Вперед!

Солдаты двинулись в лес редкой цепью молча, привычно. Видно, что это для них не первая подобная операция. Ордынцев даже мысленно похвалил их за выучку. Смотрят и вперед, и под ноги. Оружие наизготовку. Никто не разговаривает, не курит.

Лес принял их как чужаков. Несмотря на тихое утро, неожиданно наползли тучи, сразу стало сумрачно, будто сам день недовольно хмурился. Высокие сосны здесь росли вперемешку с кривым ольшаником, ноги тонули в прелой хвое, издававшей при каждом шаге тяжелый сырой хруст.

Шли медленно. Ордынцева немцы не отпускали от себя, опекали очень плотно. То ли чтобы не сбежал, то ли чтобы не убили раньше времени. Впереди двое автоматчиков. За ними в нескольких метрах — Фогель с поляком-проводником и Ордынцев, которого солдаты практически вели под локоть. Немцы сформировали три цепи прочесывания, в каждой по несколько пулеметов. Так что в случае неожиданного столкновения с партизанами получался шквальный огонь высокой плотности.

Предосторожности казались Ордынцеву забавными: люди шли зигзагом, обходили поляны, останавливались каждые сто шагов, чтобы прислушаться. Однажды метнулась в кусты какая-то мелкая зверюшка — и вся цепь упала на землю. Фогель выругался, а Ордынцев даже не вздрогнул. Он вел их уверенно. Лес в этом месте казался совершенно одинаковым, но приметы, которые вели к лагерю, Михаил запомнил хорошо. Ветка, замшелый валун, пересохший ручей. Еще одна ветка. Ордынцев подал знак остановиться и показал рукой вперед:

— За теми елями ихний лагерь. Но я говорил: мы должны зайти с тыла. Если они увидят нас спереди — уйдут в болота.

Фогель не стал спорить. Они обошли еловую стену по дуге, через густой орешник. Сучья хлестали по лицам, бряцали каски. Один из автоматчиков громко чихнул и получил замечание от офицера. Но вот орешник кончился, и немцы вышли на поляну. Она была пуста.

Лагерь — если судить по внешнему виду и характерным признакам — долго жил активной жизнью, но сейчас здесь никого не было. Немцы замерли на опушке, не решаясь выйти на открытое пространство. Фогель подозвал младших командиров и коротко отдал приказ, кому и куда вывести людей с максимальной осторожностью.

Через несколько минут лагерь был полностью окружен со всех сторон, и только тогда автоматчики вышли на поляну. Ордынцев, сделав испуганное лицо, внутренне ликовал. Все хорошо, успели уйти. Молодцы, ребята!

Немцы осматривали поляну, брошенные землянки, коновязь, навес для лошадей. Они видели черные пятна догоревших костров, вокруг которых торчали почерневшие от огня камни. Над одним из кострищ висел на палке закопченный котелок. Рядом с другим валялась пустая консервная банка, пробитая ножом. Землянки — пять штук — были врыты в склон небольшого холма. Двери почти у всех распахнуты настежь. Но главное — многочисленные следы, говорившие о том, что люди здесь жили сравнительно долго. На это указывали и бинты, еще свежие, только начавшие желтеть. Пустые гильзы от немецких винтовок, от трехлинеек и от ППШ. Тряпки. Табачная крошка. Ржаная корка, уже затвердевшая, но не начавшая гнить — значит, ее уронили пару дней назад. Чья-то портянка. Пустая фляга с отбитой крышкой.

Фогель жестом отправил нескольких солдат по периметру. Следы тележных колес, подкованных лошадей. Партизаны ушли через болота. Это было очевидно.

Ордынцев стоял с равнодушным лицом «мелкой сошки», которая сделала свое дело и теперь ждет благодарности. Гауптштурмфюрер обошел кострище. Ногой разгреб золу и поднес ладонь. Угли прогорели, но земля еще была теплой. Не больше суток. Он повернул голову, посмотрел на майора и беспомощно развел руками. Все. Ушли.

Либо подошел к русскому и хитро прищурился:

— Значит, ты ушел из лагеря пять дней назад? А партизаны ушли только вчера?

— Наверное, — пожал плечами Михаил. — Видать, не очень они меня подозревали, а то бы сразу собрали манатки.

— Что собрали? — переспросил Либо, хорошо знавший русский язык, но некоторые обороты ему были незнакомы.

— Манатки, — пояснил Михаил. — Вещи, скарб свой. А так они часто меняют базы. Это я слышал от рядовых партизан. Поживут месяц-другой — и на новое место. У них во многих местах землянки вырыты и сено для лошадей подготовлено. И закладки с боеприпасами есть. Одно слово — лесные жители.

— А ты, значит, не знал, что партизаны собираются сменить лагерь?

— Господин майор! — Ордынцев искренне вытаращился на немца. — Так кто ж мне такой план выдаст. Они, может, и от своих рядовых такие планы скрывают, а тут пришлый какой-то, без документов.

— Слушай меня, Назаров! — Майор подошел вплотную к Михаилу и сказал тихо, так, чтобы никто больше не слышал: — Ты, я понял, не дурак — предприимчивый, выгоду свою сразу понимаешь. И жить хочешь. И не просто жить, а с комфортом, сыто и спокойно. Так?

— А кто ж этого не хочет, господин майор. — Ордынцев тихонько хихикнул. — Это помирать раньше времени обидно, а жить любая букашка хочет.

— Ты же не хочешь помирать раньше времени? — повторил его же слова майор. — Тогда я тебе предлагаю выбор. Или ты соглашаешься пойти учиться в мою школу на разведчика-диверсанта, а потом выполнять задания в советском тылу, получать награды и жить спокойно, или…

— …Или что? — судорожно сглотнул Михаил, с благодарностью вспоминая руководителя их самодеятельного театра.

— Или вон веревка, а вон осина. Ты хоть знаешь, что Иуда, предавший Христа, повесился именно на осине? Символично, не правда ли?

«Сейчас бы побледнеть от страха, — подумал Ордынцев. — Но такое без тренировки вряд ли получится. Трудно бледнеть, когда радоваться хочется. Я, кажется, попадаю в эту чертову фашистскую разведшколу!»

* * *

Привезли его в закрытой машине, откуда даже через дырку в брезенте нельзя было посмотреть наружу.

«Ну вот я и у цели, вот я и в школе, — подумал Ордынцев, выпрыгивая из кузова машины на разбитый асфальт плаца. — А ведь здесь, под Варшавой, уже вовсю цветет черемуха».

Он вдохнул этот сладкий, удушливый запах, смешанный с пылью и мазутом. Да, пыль, пот, смертельная усталость и желание выжить.

С первого же дня, с первого часа своего пребывания в школе для Михаила начались изматывающие занятия. И по ночам спать курсантам особенно не давали — частые тревоги с марш-бросками на несколько километров, иногда хозяйственные работы до полуночи, а в шесть утра подъем и все сначала.

Первые двое суток Ордынцев почти не спал. Он смотрел. Он запоминал лица, голоса, людей. Внутри школы царил сумеречный, напряженный порядок. Главное место здесь занимали не инструкторы, а курсанты, в личностях которых ему тоже предстояло разобраться. То, что он намеревался выполнить, одному человеку было не под силу. Искать помощников или надеяться на чудо и везение? Мало узнать, где хранится архив, надо еще придумать, как до него добраться. Как не дать немцам уничтожить или вывезти его во время атаки партизан на школу.

Познакомиться с предателями удалось довольно быстро. Опытный оперативник, Ордынцев хорошо разбирался в людях, в мотивах их поступков, в их страстях и наклонностях. Они были разными, эти люди, и от этого у лейтенанта противно ныло под ложечкой, но их многое объединяло.

Первая группа, которую для себя выделил Михаил, — волчата-идеалисты. Открытые, незамутненные, как оконное стекло. Они не скрывали своего отношения к русским, к Советскому Союзу и большевикам, открыто показывали, как преклоняются перед всем чужим и заискивают перед «высшей расой». Это были молодцы из Прибалтики и Украины, уже напичканные антисоветской пропагандой и дышащие ненавистью. Смотреть на них было тяжелее всего — их глаза горели, они искренне верили в «новую Европу», в крестовый поход против большевизма.

Один, блондин по фамилии Шрам, на лекции по топографии чертил карты с такой одержимостью, будто рисовал икону. Они не брали взяток, не воровали, не пили лишнего и презирали смерть. Для Ордынцева эти были самыми опасными: их не купишь и не запугаешь. Это были настоящие враги, которые подлежали уничтожению.

А вот другая категория — золотари. Это были люди, которые пришли за обещанными тысячами рейхсмарок и земельными наделами где-нибудь под Орлом. Корысть на них была написана так крупно, что читалась без перевода. Бывший колхозный бухгалтер Кравченко, принявший имя Ганс, носился с мылом и куриными окороками, добытыми на кухне у своего земляка. Он планировал пересидеть войну, а потом открыть трактир на костях соплеменников. «Золотари» были противны, но предсказуемы. За деньги они могли продать и немцев, и своих.

Была и третья категория — самая многочисленная и молчаливая. Это отчаявшиеся лагерники. Бывшие военнопленные, штрафники, уголовники. Они согласились пойти в школу только ради одного: выбраться из-за колючей проволоки, где ежедневно умирали от голода и тифа десятки заключенных. Им пообещали котел баланды и чистую робу — и они пошли. Они не смотрели в глаза инструкторам, ели с нечеловеческой жадностью и боялись темноты в казарме. Ордынцев узнавал в них своих бывших солдат. С ними надо было работать осторожно, через отчаяние. Надежды на этих людей почти не было. Они прошли через ад, и возвращаться туда было выше их сил.

Были и просто опустившиеся люди, которые попали в лагеря по разным причинам. Мусор. Те, кому было все равно. Лица цвета солдатского одеяла. Им было наплевать на Родину, на фюрера, на награды. Они пришли только потому, что здесь, в отличие от концлагеря, кормили дважды в день горячей пищей. Ордынцев брезговал ими, но понимал: именно такие часто становятся палачами из-за пайки хлеба — в них уже не осталось ничего человеческого.

Распорядок дня в школе был отточен, как штык. В 6:00 подъем, пробежка, физзарядка. Потом завтрак — эрзац-кофе с сахарином и каша. С 8:00 до 12:00 — теоретические занятия по разведке: как вербовать себе помощников, как добывать сведения, по каким признакам можно понять, какое производство находится за заводским забором. Преподавали выжившие кадры царской контрразведки и перебежчики, хорошо знавшие жизнь и быт Советского Союза. Ордынцев затаился, слушал про способы шифровки, про верстку невидимок, про технику вербовки «на живца». Все это он знал, но сейчас смотрел на лица курсантов: «волчата» конспектировали старательно, кое-кто из «корыстных» пытался списывать, а «опустившиеся» просто отсиживали задницы, покачиваясь в такт бубнящему лектору.

После обеда — обычно это был жидкий суп с тухлятиной — начинались практические занятия по диверсионному делу. На оборудованном за окраиной города полигоне курсантов учили всему: от бесшумного снятия часового до постановки мин замедленного действия, собранных из подручных средств с помощью мыла и гвоздей. Инструктор — обер-лейтенант с обожженным лицом, который до войны был профессором химии, — показывал, как смешать селитру с сахаром. Здесь же учили закладывать мины под рельсы, под конструктивные элементы мостов, под автомобили и поезда. Учили работать в одиночку и в паре.

Воспользовавшись моментом, Ордынцев за три первых дня, отрезая обломком ножовки по небольшому кусочку толовой шашки, смог собрать полтора килограмма взрывчатки. Он заворачивал каждый кусок в промасленную бумагу и прятал на полигоне, надеясь как-нибудь доставить это богатство на территорию школы и спрятать в тайнике.

За первые пять дней Михаил побывал в кабинете майора Либо дважды. Начальник школы вызывал курсанта для беседы. Хотя смысла в этом Ордынцев не видел и предполагал, что майор хочет присмотреться к своему протеже, понять его, решить судьбу будущего диверсанта: куда и с каким заданием его забрасывать и использовать ли вообще.

Во время этих бесед Михаил торчал столбом посреди кабинета, а майор расхаживал и глубокомысленно читал ему нотации и нацистские проповеди, искоса внимательно поглядывая на реакцию подопечного. Но Ордынцев не просто преданно буравил глазами начальника школы, он успевал осматривать окружающую обстановку. Кабинет небольшой, в нем только письменный стол и несколько стульев. Сейфа не было, а секретные документы майор вряд ли стал бы хранить в выдвижных ящиках стола — слишком опрометчиво.

Выйдя на улицу после первой же профилактической беседы, Михаил посмотрел вверх. Двухэтажное деревянное здание, над кабинетом майора Либо небольшая мансарда без окна. Кто же строит мансарды без окон? Поздно вечером, когда он возвращался из конюшни, отработав очередной наряд на хозяйственных работах, Ордынцев еще раз посмотрел на фасад. А ведь окно в мансарде было. Просто ставни плотно прилегали к оконному проему и были сделаны из таких же досок, как и обшитая стена. Днем ничего не понять, а вот ночью тонкая полоска света пробивалась между досками. Так вот где хранится сейф, и доступ к этой мансарде только из кабинета майора. А он работает там по вечерам с архивом.

«Хорошо бы Либо меня снова вызвал для беседы, — с сожалением подумал Ордынцев. — Тогда можно было бы разглядеть и потайную дверь наверх. Наверняка она есть, просто хорошо скрыта от посторонних глаз. А ведь я многое успел, если учесть, что готовая взрывчатка ждет своего часа в укромном месте за конюшней. Вот только спать хочется смертельно. Силы кончаются…»

Ордынцев уже подходил к двери казармы, когда его окликнул голос из темноты:

— Здорово, новичок! Закурить не найдется?

Михаил обернулся и увидел возле стены здания фигуру. В кармане лежала полупустая пачка сигарет — личный подарок начальника школы. Для дела можно и пожертвовать.

— А ты чего тут торчишь? — отозвался лейтенант. — Не боишься, что накажут за нарушение распорядка?

— А ты не боишься? — вопросом на вопрос ответил незнакомец.

— Я из конюшни иду, я там загоны чистил по приказу начальства…

— Ты не узнал меня, Мишка Ордынцев? — вдруг произнес человек и вышел из темноты.