Марек вскочил с лавки и с широкой улыбкой бросился пожимать руку Завалкаеву. Те несколько человек, что находились в командирской землянке, переглянулись удивленно и немного смущенно. Значит, гости говорили правду, значит, повезло Важину с Переметиным, что бойцы вышли именно на это село и вовремя освободили их. А тут еще и связной Марек подтвердил, что направлялся в эти места, чтобы предупредить командиров больших отрядов о прибытии людей из Москвы.

— Вон вы как! — качал головой связной. — Вперед меня успели сюда добраться. А я думал, будете по лесам ползти, обходить населенные пункты. А вы, значит, напрямик?

— Не совсем напрямик, — похлопав Марека по плечу, Завалкаев уже не как гость, а почти по-хозяйски подошел к шаткому столу и уселся на лавку. — Я там оставил пару человек проверить насчет разведшколы. Они должны этой ночью прийти в условленное место. Надо бы их встретить и доставить сюда. Я дам своего человека, который эти места хорошо знает.

Командир отряда что-то шепнул одному из партизан, и тот быстро вышел из землянки. Работа началась, но странно, что еще не пришлось познакомиться. Теперь таиться не стоило, теперь можно действовать открыто.

Завалкаев поднялся с лавки, одернул пиджак, как гимнастерку, и представился:

— Я командир Особого отряда Смерш Наркомата обороны полковник Завалкаев. С группой товарищей направлен в эти леса под Варшавой с целью поиска и уничтожения разведывательно-диверсионной школы абвера. Через Центральный штаб партизанского движения отряды и подполье были предупреждены о нашем прибытии. Всем командирам предписано оказывать группе посильную помощь в выполнении этого задания. Не мне вам объяснять, какой ущерб наносит активно работающая немецкая разведывательно-диверсионная школа нашей армии и тылам. Ее уничтожение позволит сократить поток немецкой агентуры, а захват личных дел курсантов, а также архива школы даст возможность выйти на ранее заброшенных агентов, выявить их связи в нашем тылу. Время пассивного вылавливания парашютистов прошло. Смерш начал активную работу в том числе и за линией фронта. Прошу представиться.

— Командир партизанского отряда «Звезда» майор пограничных войск Громов. — Командир поднялся с места. Следом стали вставать и другие — заместитель командира, начальник штаба. Третьим по счету поднялся высокий, со спортивной фигурой молодой мужчина и, чуть улыбаясь, представился:

— Начальник особого отдела погранотряда Западного округа капитан Бурмистров. В настоящее время — заместитель командира отряда по разведке. — И чуть помедлив, добавил: — Здравия желаю, Егор Степанович! Помните меня?

— А я смотрю, лицо знакомое! — улыбнулся в ответ Завалкаев, делая вид, что только что узнал старого знакомого. — Олег Бурмистров? Харбин?

— Так точно. Я тогда в группе прикрытия был. Как Мария Ивановна? Благополучно тогда выбрались?

— Нет, Олег, погибла Мария Ивановна, — покачал головой полковник. — А ты-то как здесь оказался?

История разведчика оказалась непростой. 22 июня принял бой вместе с бойцами погранотряда, был контужен и отправлен в тыл. По дороге колонну разбомбили, Бурмистров отполз в лес. Когда пришел в себя, увидел, как немцы на дороге добивают раненых пограничников. Капитан в те дни сразу понял, насколько гитлеровцы ненавидели именно пограничников. Правда, иногда вместе с ними и военврачей расстреливали, не разобравшись, едва увидев зеленую окантовку и зеленые петлицы. Понял сразу, сбросил гимнастерку, сунул документы в карман штанов и в одной рубахе стал пробираться на запад в поисках какой-нибудь действующей части. Через пять дней мытарств, в течение которых он дважды нападал на немцев и перебил в общей сложности человек двадцать гитлеровцев, пограничник угодил-таки в плен. Документы спрятал под корягой, изобразил из себя контуженного. Понимал, что поступил не совсем по уставу, но в тот момент он уже считал, что лучше нарушить устав и, оставшись в живых, продолжать бить врага, чем сохранить документы и гордо погибнуть тут в безвестности.

А дальше все просто, все, как у многих, — временные лагеря, пересыльные лагеря, потом переброска в Польшу на восстановительные работы и побег. Он долго готовился, понимал, что второго шанса, скорее всего, не будет. Поймают после неудачной попытки — и конец. Не поймали.

Лугович с двумя партизанами верхом, с запасными лошадьми умчались встречать Ордынцева. Вернулись они чуть за полдень. Михаил и Отто ловко соскочили на землю, пробежали глазами по лицам, увидели, что вся группа в полном составе, и заметно успокоились.

— В указанном районе разведывательно-диверсионной школы нет, — доложил старший лейтенант. — Никаких признаков, товарищ полковник.

— Она, скорее всего, где-то здесь, Миша, — кивнул Завалкаев. — Как добрались? Без стычек?

— Была небольшая, — улыбнулся Клицш и показал на дырки от пуль на правом кармане Михаила, — но все обошлось.

Через час Завалкаев собрал в командирской землянке тех, кто ему был нужен, — Громова, Бурмистрова и связного Марека. Начиналось самое главное, теперь надо было не ошибиться в тактике проведения операции.

— Школу будем искать всеми силами, которые у нас есть, — строго заявил полковник. — Надо определиться с контактами. Есть два варианта: либо Марек по своей линии выходит на командиров отрядов и связывает меня с ними, либо…

— Я думаю, что у меня это получится быстрее, — закончил мысль Завалкаева командир отряда. — Марек — парень энергичный, но ему нужно время, а его не все тут знают. Через подполье оповещать — дело долгое.

— Вот и хорошо, спасибо, майор, — кивнул Завалкаев, разворачивая на столе карту. — Сейчас нужно привлечь к поискам другие отряды, но не все, а лишь те, кто находится в нужных нам районах: Шиклов и его окрестности, Кобылин и его окрестности, ну и Нувый Свят. Когда найдем школу, тогда по факту и будем планировать дальнейшие действия. Нам придется привлекать и других бойцов. Школа хорошо охраняется, да и количество курсантов там не пять человек, а несколько десятков. Плюс гарнизон, плюс польская полиция.

— А не слишком ли мы голову ломаем? — спросил Громов. — Дело-то простое, много раз испытанное! Так, Бурмистров? Окружили, забросали гранатами и взрывпакетами для воспламенения, пулеметами прочесали всю территорию — и в лес. Дешево и сердито. И главное, никаких концов, только одни головешки.

— Товарищ майор, — спокойно, но очень веско сказал Завалкаев. — Напоминаю еще раз, что цель нападения на школу — захват архива, данных агентуры. И только во вторую очередь — уничтожение школы и курсантов. В случае возникновения критической ситуации уходить придется только с архивом, не выполнив второй части задания. Это допустимо, но нежелательно. Уничтожению подлежат руководители школы, инструкторы и курсанты, которые являются предателями Родины. Исходить в процессе планирования и осуществления плана прошу именно из этих соображений.

Когда все разошлись и Завалкаев остался наедине с Громовым, майор вдруг заговорил другим голосом. Теперь в нем сквозила обида:

— Я, конечно, все понимаю, товарищ полковник. Вы прибыли из Москвы, у вас приказ, вы на службе. А мы вот здесь никаких приказов не получаем, мы просто бьем врага, где встретим. У нас один приказ — приказ сердца! Убивать, уничтожать. Родину защищают везде, а не только на линии фронта. А кто-то спросил нас, насколько нам это легко дается? Мы могли бы по хатам сидеть, паночек себе найти теплых и кормиться каждый со своего стола. И не опасно, и тепло. А мы сражаемся. Голодные, холодные, и в жару, и в холод — бьемся. А где помощь Родины? На передовой хоть боеприпасы выдают, кухня в каждой роте, повара, старшины. И валенки, и полушубки выдаются. Лекарства опять же! А вы спросили, как мы выживаем здесь — вот в этих землянках, почти без медикаментов, которые приходится отбивать у гитлеровцев. Без еды, которую тоже приходится добывать с боем и терять при этом людей.

— А вы думаете, товарищ майор, что на передовой легче? Легче в Сталинграде было, под Москвой? А знаете вы, в каких условиях сражаются наши войска под Ленинградом, где жесточайший голод? У нас у всех есть приказ и долг перед Родиной. Вы военный человек и принимали присягу, клялись своему народу. А трудно всем, невыносимо трудно всем. Продуктов вам не хватает? Медикаментов? А вы знаете, как стоят у станков подростки, как они падают от голода в обморок? Их отцы на фронтах, а они заменили их на заводах.

— Я понимаю, товарищ полковник… — начал было Громов, но Завалкаев его перебил:

— Понимать — значит видеть дальше, чем это можно делать с вашего командного пункта. Вас учили командовать, выполнять приказы любой ценой. И вы такие же приказы отдаете. Так что не надо этих разговоров и обид. Я до вас добрался, я вас свяжу с Центром партизанского движения. Да, не сразу, но и вы начнете получать помощь с «большой земли», как это у них называется. Но вы будете получать и приказы. Есть Наркомат обороны, есть Генеральный штаб и Государственный комитет обороны. А вы войсковая часть, пусть и без номера, без флага. Под Москвой десятки тысяч ополченцев полегли, преградив путь врагу к столице. Такие же вот, как и ваши бойцы. Вот все, что я могу вам сказать, товарищ майор.

Отто Клицш, пройдя с Ордынцевым немало километров, да еще и попав в засаду, никак не пострадал. А вот когда Лугович привез их с партизанами с точки встречи в лагерь, здесь немцу не повезло. Спрыгивая с лошади, он подвернул ногу. Завалкаев молча наблюдал, как местный медик Анютка осматривает повреждение, и холодно смотрел на виноватую улыбку своего бойца. А когда Анюта сказала, что ничего страшного, это просто растяжение связок, командир только покачал головой:

— Остаешься в лагере, Отто. Это приказ! Ты мне нужен здоровый и бодрый. На тебя расчет серьезный, а ты с лошади соскочить не смог. Тебе задание на эти дни — лечиться, ногу не травмировать и оберегать Майю с рацией.

— Товарищ полковник… — начала было Полянская, но Завалкаев холодно посмотрел на нее, и та замолчала.

— Людей не хватает, Майя, а ты нужна будешь и во время связи, и когда будем разгребать архив школы. Тебе и Отто придется за всех решать, с вашим знанием языка, что уничтожить, а что брать с собой в Москву. Это понятно?

— Понятно, — тихо ответила Майя.

— Вот как бы еще вам понять, что приказы не обсуждаются. Вы, конечно, человек не военный, но постарайтесь привыкнуть к нашей специфике.

Несколько групп партизан вместе с разведчиками ушли ближе к ночи на поиск. Надо быть на месте к утру, чтобы не терять ни часа светлого времени суток.

Майя, грустная, сидела у костра, когда к ней, опираясь на самодельный костыль, подошел Отто. Он постоял немного, потом уселся рядом на бревно. Некоторое время сидели молча. В лесу было тихо, только сверчки пели свои песни неподалеку в траве да потрескивали дрова в костре. Тепло огня ласкало лицо, а в ясном черном небе искрилась целая россыпь ярких звезд. Майя задумчиво подбрасывала в огонь хворост, а потом вдруг заговорила:

— Отто, я каждый день думаю об одном и том же. Я учила детей языку Гете. Их родители — рабочие, врачи, пекари — казались мне обычными людьми. Совсем недавно у вас было мощное коммунистическое движение. Тельмана знал каждый. И вдруг — Гитлер, исключительная нация, раса господ. Я не понимаю, как немцы приняли это? Ведь вы не глупее нас. Как за семь лет все так перевернулось?

Немец молча смотрел на огонь, положив подбородок на свой костыль. Пожав плечами, он грустно улыбнулся и посмотрел на женщину:

— Майя… ты спрашиваешь как человек, который смотрит на реку и не видит подводных камней. Я сам немец. И это моя боль. Не их, не нацистов, а моя боль за то, что мой народ сделал с собой и с миром.

Отто взял палку и поворошил угли. Искры тут же взлетели вверх и растаяли в темноте.

— Ты говоришь «вдруг», — продолжил антифашист. — Но ничего «вдруг» не бывает. Когда я был мальчишкой, в Гамбурге, после войны, в голодные годы, я видел, как росли цены, как они сжирала наши марки. Мой отец приносил домой чемодан денег, но на них нельзя было купить даже буханку хлеба. Люди теряли все. Им было стыдно. Они искали, на кого этот стыд переложить. Коммунисты говорили: «Виноват капитал, юнкеры, рейхсвер». Но для простого лавочника или безработного слесаря это было слишком сложно. А Гитлер сказал просто: «Виноваты евреи, марксисты и Версаль». Понятно? Унижение превратили в ненависть.

— Но Тельман! — перебила его Майя. — У него за спиной стояли сотни тысяч рабочих. Почему они не удержались?

Отто горько усмехнулся и покачал головой:

— Потому что коммунисты тоже сделали ошибку. Не знаю, но мне так кажется. В тридцать втором году мы называли социал-демократов «социал-фашистами». Мы били их, а не нацистов. А потом, когда Гитлер пришел к власти, — законно, через интриги и страх, — наши вожди растерялись. Тельман верил в последний бой, но ждал, когда поднимется весь народ. Загорелся рейхстаг, и поймали поджигателя с билетом компартии в кармане. Я помню возмущение многих людей, кто пока еще сторонился Гитлера и нацистов. Но Гитлер всех переиграл и получил большинство. Он знал, на каких чувствах народа нужно играть. Тех, кто больше всего ценит домашний уют и сытый желудок. Я не сужу, я просто пытаюсь понять сам и объяснить тебе.

— Но остальные? Те, кто не был коммунистом? Учителя, врачи, инженеры. Они что, поверили в арийскую расу?

Отто поднял на нее глаза, и Майя увидела, сколько в них боли, сколько усталости в этом еще не старом человеке. Немец снова заговорил:

— Знаешь, что сказал мне мой дядя, лютеранский пастор, в 1935-м? Он сказал: «Отто, они дают работу. Они строят автобаны. У моего сына теперь есть форма, он снова мужчина в доме». Вот как это работает, Майя. Не идеология — достоинство. Когда тебя десять лет унижают, а потом приходит кто-то и кричит: «Ты — великий! Встань!» — ты встанешь. Даже если этот кто-то — психопат. Ты закрываешь глаза на то, что он бьет соседа, потому тебе дали надежду.

Отто помолчал, поглаживая ноющую щиколотку, потом достал из кармана сигареты, закурил и продолжил:

— Потом пришел 1939 год. Победа над Польшей за два месяца — это опьянило всех. Когда танки идут не на тебя, а от тебя, кажется, что ты прав. А вера в исключительность… это самый легкий наркотик. Она не требует труда. Не нужно учить детей, растить хлеб, строить заводы. Достаточно родиться немцем — и ты уже лучше поляка, русского или еврея. А люди устали думать. Нацизм дал им право не думать.

— Но ты же перешел к нам. Значит, думал.

Отто криво улыбнулся.

— Мне негде было спрятаться, когда меня призвали в армию. Я не знаю, на что я надеялся. У меня и в планах сначала не было переходить на вашу сторону. Думал, найду товарищей антифашистов, тогда вместе и решим, как быть. А потом… я видел, как они расстреливали еврейскую семью возле Бреста. Старик, две женщины, девочка с косичкой. И мой сослуживец, с которым мы пили шнапс накануне, плюнул перед выстрелом и сказал: «Раса». Я понял тогда: это не величие. Это животный страх перед тем, что кто-то может оказаться таким же человеком, как ты. И если это право — убивать за происхождение, то я не хочу быть немцем. Я лучше буду Отто, который хромает сейчас у вашего костра и помогает советской контрразведке.

Майя долго смотрела на огонь, как будто не решалась задать этот вопрос. Но потом все же спросила:

— А когда мы победим… что будет с вашим народом, Отто?

Немец пожал плечами:

— Будет стыд. На несколько поколений. И это правильно. Но я надеюсь, что когда-нибудь немецкий ребенок захочет быть учителем или врачом просто потому, что это хорошо. А не потому, что он «исключительный». Исключительность, Майя, всегда оборачивается войной и кострами. Нашими. И вашими. И ничьими больше.

— Знаете, Отто, пережить можно многое, многое вытерпеть, когда все вместе. Вместе и праздновать, и умирать, наверное, легче. Трудно, когда по одному. Знаете, я никому этого не говорила. Стыдилась, что ли. Или боялась, что меня отчислят из разведшколы. Я боюсь остаться одна в трудную минуту. Один на один со страхом смерти.

— Не бойтесь, Майя. — Немец улыбнулся и положил свою ладонь на ее руку. — Обещаю быть рядом с вами всегда в трудную минуту.

…Через два дня вернулись первые две группы — из Кобылина и Шиклова. Громова еще не было, и Завалкаев ушел совещаться в командирскую землянку с Бурмистровым.

Капитан принес карту и расстелил ее на столе. Завалкаев поводил пальцем и уверенно ткнул в точку на северо-восточной окраине городка.

— Вот здесь — пересечение двух улиц. Напротив разрушенная ткацкая фабрика, на другой стороне — несколько сгоревших одноэтажных домов. Там теперь все поросло молодым осинником.

— Это раньше было какое-то предприятие, — задумчиво произнес капитан.

— Да, там даже вывеска есть. Правда, не знаю, новая она или от прежнего предприятия осталась. Выглядит потрепанной. Там написано, что это «Дорожно-транспортное управление № 38». Вышек нет, но за воротами я видел немецких солдат. Забор глухой, кирпичный, территория довольно обширная.

— А вы уверены, товарищ полковник?

— В шесть утра топот сапог в течение получаса. Судя по звуку, там бежали строем около сотни человек — утренняя зарядка. Машина зашла, груженная под завязку. Груз плотно накрыт брезентом, но в одном месте сыпется крупа. Поставка продуктов питания для кухни. В десяти километрах полигон. Там действующее стрельбище и макеты для подготовки взрывников. Туда курсантов привозят на грузовиках. И это если учесть, что военная комендатура немцев насчитывает не более ста пятидесяти солдат, включая связистов, шоферов, денщиков. Польская полиция — около тридцати человек вместе с отделом криминальной полиции. Сам объект охраняется хорошо — около роты солдат.

* * *

Приемная Сталина в тот утренний час походила на аквариум, заполненный вместо воды тяжелым спертым воздухом, в котором перемешались застарелый запах табачного дыма и запредельного нервного напряжения. Начищенный воском пол блестел, как зеркало, отражая лоск сапог, блеск наград и золото генеральских погон. Вызванные на совещание члены Государственного комитета обороны сидели вдоль стен — молчаливые, неподвижные, точно статуи, которых оставили в комнате после закрытия музея.

Виктор Семенович Абакумов занял место ближе к окну, откуда хорошо была видна дверь, ведущая в кабинет верховного. Его тяжеловесная фигура, облаченная в тщательно отутюженный китель, с таким же тяжелым лицом и высоким лбом выглядела глыбой. Однако глыба эта жила своей мучительной жизнью.

На коленях главы Смерш почти перпендикулярно полу лежала толстая кожаная папка. Снаружи — тисненая надпись: «На доклад», внутри — пустота. Вернее, там лежали старые сводки, материалы по разным фронтам за последние сутки, сведения о двух перехваченных группах диверсантов. Всего двух по всем фронтам. Результаты бесполезных опросов агентуры и карта с нанесенным предполагаемым районом, где, по всем данным, вот уже три недели должна была находиться разведывательно-диверсионная школа абвера под Варшавой. Должна была. Но не находилась.

Руки Абакумова лежали на папке. Пальцы — толстые, с квадратными ногтями — с силой стискивали кожаные края мертвой хваткой. Стоило ему чуть ослабить хватку, и генерал тут же чувствовал, как от пальцев к локтю, а затем к плечам бежит противная позорная нервная дрожь. Дрожь, которую невозможно было остановить силой воли. Воля кончилась сутки назад, когда из-под Варшавы в последний раз пришло лаконичное: «Объект не обнаружен».

Абакумов смотрел прямо перед собой, на двойные дубовые двери с массивными бронзовыми ручками. Он не поворачивал головы, но краем глаза видел соседа слева — командующего артиллерией, который сидел с абсолютно белым лицом и что-то неслышно шептал, уж не молитву ли? Абакумов не молился. Он старался не дышать. Внутри все сжалось, как перед выстрелом в спину. Мысль работала с пугающей ясностью, свойственной приговоренным. Он знал, что Сталин спросит. Обязательно спросит. Вождь сегодня в дурном расположении духа — это чувствовалось по тому, как нервно метался туда-сюда его секретарь Поскребышев. Спросит: «Ну что, товарищ Абакумов, нашли школу? Где диверсанты, которых уже месяц ждут на железной дороге под Минском?» Ответ был только один. Честный и смертоносный: «Не знаю, товарищ Сталин». Три слова. Короткая фраза, которая отдавалась в ушах звоном погребального колокола. В другое время это стоило бы должности. В лучшем случае — ссылки в Свердловск начальником областного управления. Но сейчас, когда каждый день приносит фронтовую сводку с «огромными потерями» и «оставлением невыгодных рубежей», ответ «не знаю» от наркома госбезопасности мог стоить головы. Буквально.

По спине Абакумова текла одинокая, непрошеная капля пота. Он не мог ее вытереть, не мог шевельнуться. Пальцы, сжимавшие папку, снова дрогнули. Он сжал ее с такой силой, что хрустнули суставы. «Тихо, — приказал он себе голосом, похожим на скрежет лопаты по мерзлой земле. — Только не руки. Пусть думают, что я спокоен».

Генерал справа от него, неудачник из Генштаба, пытался незаметно поправить очки на переносице. Абакумов видел, как у него дрожали ресницы. Ему вдруг стало от этого немного легче.

Время превратилось в вязкую пасту. Секунды скрежетали, как траки танка по голому асфальту. Абакумов смотрел на папку и видел вместо нее собственную могилу. Он уже слышал голос Сталина — глухой, с грузинским акцентом, тягучий, как патока, в которой топили: «Абакумов, вы нас подводите…» И тут же воображение рисовало картину, как он выходит из кабинета уже не генералом, а тем, кого ведут под руки двое из охраны.

Он даже начал подбирать слова для последнего «политического» доклада, как вдруг дверь приемной приоткрылась.

Это был адъютант Абакумова — молодой майор, почему-то бледный до синевы, с лихорадочным блеском в глазах. Он скользнул вдоль стены, бесшумно, как тень, и наклонился к самому уху генерала. Щека майора была холодной и влажной от испарины:

— Виктор Семенович… Радио. ИГЛА передала. Только что. Школа найдена. Начата подготовка операции.

И, не дожидаясь ответа, адъютант испарился так же тихо, как и появился.

С Абакумовым случилось то, чего он сам от себя не ожидал. Чудо, но не святое, а земное, офицерское, вымученное годами оперативной работы. Он не вскочил, не заулыбался, не перекрестился. Только на секунду закрыл глаза. Спасибо тебе, полковник Завалкаев…

Мир разжал свои челюсти. Спазм, сжимавший горло, прошел. Сердце, которое стучало где-то в основании черепа, медленно и послушно спустилось обратно в грудную клетку. Пальцы. Господи, эти несчастные пальцы! Он с удивлением ощутил, что больше не нужно так стискивать папку. Руки лежали спокойно, тяжело, как два заряженных орудия на передней линии.

Абакумов аккуратно, не издав ни звука, расправил плечи. Он больше не был статуей. Он снова был хозяином своей судьбы, своего страха и своей папки, которая теперь наполнилась невидимым, но плотным содержанием победы. Он бросил короткий взгляд на соседа-артиллериста и чуть заметно, только уголком рта, улыбнулся. Тот не понял — но так было даже лучше.

В эту минуту дверь сталинского кабинета распахнулась, и на пороге возник Поскребышев с блокнотом в руке.

— Товарищ Сталин вас ждет, — ровно произнес он.

Абакумов поднялся первым. Легко, без единого лишнего движения. Папку он взял под мышку — не прижимая к груди, как мертвого младенца, а небрежно, почти артистично. Он шел к дверям, чувствуя, как под подошвами приятно пружинит ковровая дорожка. Голова была ясной, как осеннее небо после грозы. За спиной остался страх. Впереди был вопрос Сталина, но теперь у Абакумова был на него ответ. И ответ этот пах порохом и пóтом арестованных немецких агентов. Он переступил порог кабинета, и — впервые за все это долгое невыносимое утро — его пальцы не дрожали. Абакумов уверенно и с готовностью посмотрел в глаза верховному.

* * *

Через сутки вернулись другие группы партизанских разведчиков. Сомнений больше не оставалось — на окраине городка Кобылин находится та самая разведшкола абвера, которую они искали. Капитан Бурмистров оставил возле школы двух наблюдателей и теперь сам отправился в Кобылин на встречу со своим человеком из местного подполья.

Завалкаев собрал свою группу в землянке.

— Приступаем к активным действиям, — заявил полковник, вглядываясь в глаза разведчиков. — Объект найден, через час выходим все. Митя, рацию оставляешь в отряде. Вы с Майей будете нужны мне оба. Отто, как твоя нога?

— В полном порядке, командир, — кивнул немец. — Готов к работе.

— Отлично. Вам приготовили немецкую форму, у партизан с осени стоит в лесу немецкий «мерседес». Бурмистров обещал, что подпольщики изготовят вам с Майей документы. Несколько дней продержаться сможете. Вы журналисты из Берлина, у которых барахлит машина, и поэтому вы вынуждены остановиться в этом городке. Журналисты не хотят терять время даром, они решили подготовить небольшой репортах о жизни гарнизона в генерал-губернаторстве. Ваша задача — узнать как можно больше о школе, о состоянии боевой готовности гарнизона. Но ни в коем случае не идти на контакт с руководством школы. Это абвер! Они сразу заподозрят неладное, и легенда с журналистами рассыплется.

— Когда подойдут партизаны? — деловито спросил Ордынцев.

— Думаю, рассчитывать надо на двое суток, — ответил командир. — Громов связался с другими отрядами, даже поляки придут. Но я не думаю, что получится многочисленная группа. У майора боеспособных — только двадцать пять человек. Если придут хотя бы еще человек тридцать, будет хорошо.

— 50–60 человек для штурма школы — это очень мало, — покачал головой Лугович. — Это не лес, тут засаду не устроишь. Атаковать придется гарнизон за стенами, а там казармы и прочие строения. Нам тройной перевес нужен, и то… — Сержант красноречиво покрутил в воздухе пальцами, так и не подобрав подходящих слов для описания возможной неудачи.

Завалкаев хотел сказать, что многое зависит от того, как будет спланирована операция, что часть сил надо каким-то образом отвлечь, но тут руку, как в школе за партой, поднял Ордынцев:

— Разрешите, товарищ полковник? Мыслишка есть одна. Чисто оперативная!

— Излагай, — кивнул командир.

— Чтобы бить наверняка и малыми силами, нам точно надо знать, куда бить и как. Для этого в школе нужен свой человек. А у нас нет времени искать кого-то, кто подошел бы для вербовки. Значит, надо засылать своего. Я что думаю… хороший материал для школы тут в большом дефиците. Ну ищут они по концлагерям отчаявшихся, согласных на все, лишь бы выжить. Народ там изможденный и ненадежный для вербовки. Немцы сами понимают, что больше половины после высадки в наших тылах сразу сдадутся. Я сам с такими встречался.

— Что конкретно ты предлагаешь, Миша?

— Подставить меня под вербовку. Я все-таки в контрразведке не первый день. Оперативную работу знаю. Главное, легенду понадежнее придумать. И не обязательно, чтобы она могла выдержать проверку. Остальное — на мне. Все-таки в народном драмтеатре играл.

— Рискованно, — проговорил задумчиво Лугович. — Но может сработать. Тут старший лейтенант прав. Голод у них на хорошие кадры, должен быть голод. А если патруль задержит не подозрительную личность, а сразу, как по заказу, готовую для работы, а?

— Вот-вот, — обрадовался Ордынцев поддержке. — Я как раз прикинул тут варианты. Например, сбежал из эшелона военнопленный. Проверять, из какого именно эшелона и были ли там на него документы, — это время. А я сразу признаюсь, что из штрафной роты или вообще разжалованный. Пробираюсь не на восток, к своим, а ищу теплое местечко, где спрятаться и пересидеть в тепле и сытости. Мелкий, подленький, гаденький, но не перегибая палку. Скажу, например, что и у партизан был, они, мол, меня подобрали, а я и от них сбежал.

— Показать ложный лагерь? — сразу ухватился за эту мысль Завалкаев. — Это хорошая мысль.

…Через пару часов вернулся Громов, а потом начали прибывать и командиры других отрядов, готовых участвовать в операции. Марек тоже был здесь. Спрыгнув с коня, он махнул кому-то рукой и поспешил к Завалкаеву.

— Пан полковник, представляю вам поручика Ежи Квятны, командира польской группы Армии Людовой.

Невысокий молодцеватый поляк подошел быстрым шагом и вскинул два пальца к черному берету.

— Пан полковник, польские патриоты с вами. Рад вместе с вами бить проклятых швабов!

— Спасибо, поручик. — Завалкаев крепко пожал руку поляку.

Пожимая руку, полковник бросил взгляд на группу людей, от которой отделился польский офицер. Группа была небольшая, всего десять человек. Ну что же, и это помощь, когда каждый боец на счету.

Громов вытер потный лоб и с шумом выдохнул:

— Ну вот, семьдесят два человека собрали. Если честно, я и на это не рассчитывал. Отряды невеликие, разбросаны на большой территории. Да и не могу я ручаться за всех. Здесь только те, на кого я надеюсь как на своих.

— Отлично, майор, собирайте командиров в землянку!

К вечеру Ордынцева переодели в старую одежду, чтобы он выглядел как сбежавший из эшелона военнопленный. «Случайно попасться» немецкому патрулю он будет должен в самом Кобылине, а лучше на окраине при попытке якобы покинуть городок. Это будет знаком, что он в Кобылине ничего не ищет. Если Ордынцева задержат в другом населенном пункте, то могут и не связаться с разведшколой абвера, могут запросто отправить в лагерь, а это уже полный провал. На всякий случай несколько человек будут наблюдать за задержанием, а потом проследят, куда поведут старшего лейтенанта. Если не в школу, тогда придется проводить операцию освобождения. А это уже бой, а бой в Кобылине может насторожить абвер. Одним словом — нежелательное развитие событий.

— Давай, Миша, — напутствовал Ордынцева Завалкаев. — Помни, главное — вжиться в образ. Будут бить — сыграй благодарность, униженную благодарность. И помни: ты не предатель, ты типичный прохиндей, ты человек, который во всем видит свою личную выгоду, и плевать ему на все народы мира. Но не перегибай палку, для такого прохиндея преклонение перед германской расой должно быть на первом месте!

— Понял, Егор Степанович, — улыбнулся Ордынцев. — Буду стараться. Понимаю, что в этом театре за плохую игру закидают не гнилыми, а свинцовыми помидорами.

Остаток ночи Михаил провел в Кобылине, в теплом подвале рядом с котельной. Он оставил после себя характерные следы ночевки с газетами, на которых спал, со скудными объедками. А еще рваные носки, брошенные потому, что удалось раздобыть относительно целые.

Под утро, убедившись, что на улицах появились дневные патрули, Ордынцев начал пробираться к юго-западной окраине городка.

Утро было теплым, тихим и спокойным. Михаил, одетый в замызганную брезентовую куртку не по размеру и в стоптанные рабочие ботинки, вышел из тени кирхи ровно в тот момент, когда немецкий патруль — трое мрачных солдат с винтовками на плече — заворачивал за угол. «Главное, не перестарайся, — говорил Ордынцев сам себе. — Будешь хорошо убегать, они поленятся догонять и откроют стрельбу».

Он не ошибся в расчете. Сделав вид, что заметил патруль слишком поздно, Михаил заметался, как загнанный зверь, побежал не в переулок, где можно было скрыться, а вдоль забора, открыто и глупо. Этот бег был спектаклем: он специально спотыкался, хватался за штакетник, но ни на секунду не ускорялся настолько, чтобы исчезнуть из виду. За спиной раздался гортанный окрик, потом выстрел в воздух — короткий, резкий, как удар хлыста. Ордынцев упал — не стоило рисковать. Лежал, сжавшись в комок, пока грубые руки не рванули его за ворот и не перевернули на спину.

Избивали его без желания, так, ради развлечения. Несколько раз ударили прикладами, пнули сапогом, чтобы в следующий раз не пытался бежать. В воспитательных целях, так сказать, но губу все же разбили. Михаил не стонал, не кричал и не сопротивлялся. Он обмяк, закрыл лицо руками, очень убедительно стонал. Ему было важно, чтобы немцы не пристрелили его на месте. И он добился своего. После нескольких слов о пощаде, сказанных им на русским языке, его подняли и тычками в спину погнали в комендатуру.

В здании было чистенько, пахло свежей краской. Видимо, тут недавно сделали ремонт. Дежурный, брезгливо осмотрев задержанного, велел не прислонять его к стенам и вообще не давать этому грязному человеку прикасаться к чему-либо. Даже не садиться на чистые стулья. Помощник коменданта, обер-лейтенант с обрюзгшим лицом и холеными пальцами, сидел за столом, рядом с ним пристроился переводчик, вечно кашляющий поляк в немецкой форме. Ордынцева поставили посреди комнаты, он чуть покачивался, изображая усталость и голод. Немец, надувшись от важности, стал допрашивать, а переводчик с холуйским видом старательно переводил.

— Господин офицер спрашивает: кто ты такой, что делал в городе? — Голос поляка был до тошноты неприятный.

— Ничего не делал, — ответил Ордынцев, старательно шмыгая носом и вытирая кровь с губы. — Так и скажи господину офицеру, что, мол, ничего не делал. Искал, где прижиться можно, чтобы я никого не трогал и меня никто не задевал.

Холуй перевел, но немец чего-то не понял. Видимо, очень уж не верилось ему в миролюбивость этого русского. Они с переводчиком несколько минут что-то обсуждали, пока обер-лейтенант наконец снова не обернулся к Михаилу:

— Ты так и не ответил на вопрос, кто ты такой. Почему нет документов, что ты, русский, делаешь в генерал-губернаторстве? Отвечай, или по тебе плачет концлагерь!

Михаил сделал вид, что совсем сник от такой угрозы. Офицер, ожидая ответа, сверлил его взглядом, переводчик подобострастно топтался рядом с немцем и тоже таращился на незнакомца, взгляд у него был не менее жалкий, чем у задержанного. И тогда Ордынцев начал, тиская в руках грязную кепку, виниться и каяться, что не хотел ничего плохо ни против поляков, ни против Германии. Просто хотел выжить. Он сказал, что фамилия его Новиков, что он был лейтенантом Красной армии, что его разжаловали за драку с особистом. А потом он в составе штрафного подразделения попал в окружение и решил не возвращаться к своим и сдался немецким солдатам. Потом — сортировочный лагерь и эшелон с пленными на запад.

— Вот с этого поезда мне и повезло сбежать, — виновато развел руками Ордынцев. — Уж больно не хотелось мне в лагерь, хотелось тихой жизни где-нибудь в захолустье. Вот уже третью неделю прячусь по окрестностям.

— Тебя схватили в городе! — напомнил переводчик.

— Да век бы его не видать, этот ваш город, — замахал руками Михаил. — Думал ночью стянуть чего-нибудь из одежки. Жратва попалась, я и заночевал в подвальчике. Хотел под утро пораньше уйти на запад, в деревню какую-нибудь поглуше, да проспал. Давно не ел так вкусно. Сморило. А тут ваши, с винтовками…

— Почему не идешь на восток? — переводчик задал вопрос с заметной насмешкой.

Ордынцев устало пожал плечами:

— Не хочу. Навоевался. Там пусть другие воюют, кому охота под пули лезть. А я свою выгоду в другом вижу. Хочу в тепло, к сытной пани, пересидеть, пока все не кончится.

Он сказал это с таким наглым спокойствием, что немец, услышав перевод, удивленно поднял бровь. В его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. Фанатиков и запуганных они видели каждый день. Но вот такого — битого, но не сломленного, готового торговать собой, — таких было мало. Обер-лейтенант вдруг взялся за телефон. Ордынцев не понимал, что говорит немец.

После звонка допрос продолжился. Расспрашивал немец в основном о том, где воевал разжалованный советский офицер, где и как попал в плен.

Через сорок минут в комендатуру въехал серый «опель», из которого вышел немецкий майор. Михаил сразу понял, что попал туда, куда хотел. Этот человек с тяжелым подбородком и светлыми, ничего не выражающими глазами приехал не просто так. Он сел напротив Ордынцева, долго молчал, разглаживая перчаткой скатерть на столе. Потом заговорил — на удивление по-русски, с чуть заметным акцентом. Вопрос был задан вполголоса, но для арестованного он должен был показаться угрожающим грохотом. Для любого другого, но не для Ордынцева — он был готов к таким расспросам.

— Ты встречался с партизанами? — спросил майор.

Ордынцев выдержал пару секунд и кивнул:

— Был и у них. Две ночи. Кормили, расспрашивали, поверили не сразу. Я им сказал, что хочу бить немцев. А потом тайком ушел. Не понравилось. Дисциплина жесткая, комиссар глазастый, каждое слово под подозрением. Да и толку с них? Сидят в лесу, ждут чего-то, кострами греются. А мне жить хочется.

Майор медленно наклонился вперед:

— Ты ушел от них. Живым. Как?

— Сказал, что пойду на разведку, — улыбнулся Ордынцев. — Верить перестали, но и стрелять не стали. Так и ушел в сторону фронта. А потом болото обогнул и обратно. Дураки!

Немцы промолчали. Михаил понял, что сейчас решается его судьба.

Майор спросил, почти шепотом, но с азартом:

— Ты можешь показать, где их лагерь?

Ордынцев даже усмехнулся сквозь разбитую губу — с готовностью, с охотой, как человек, который только и ждал, чтобы его об этом попросили. А чего не показать, если за это благодарность будет.

— Могу и показать. Лес за Кобылином, километров двенадцать на северо-восток. Там топи, но тропа есть. Я запомнил. Можем хоть сейчас пойти, если дадите хлеба и пару сигарет. Укажу, как на карте.

Он не врал. Лагерь там был, только партизаны, чтобы помочь внедрению Ордынцева, ушли оттуда еще вчера.

Немецкий майор, кажется, не нашел в его словах ни тени фальши. Он смотрел холодно, но чувствовалось, что взвешивает свои ощущения, примеривается к этому русскому. Продает тот себя за миску горячего и крышу над головой или способен на большее?

— Мы завтра же поедем туда, — сказал наконец немец. — И ты с нами. Если обманешь — повешу.

Ордынцев опустил голову, вздохнул и тихо ответил, глядя в пол:

— Не обману. Мне терять нечего. Кроме жизни.

Этой ночью в камере комендатуры он спал на голых досках, подложив под голову собственную кепку. Спал чутко, но ровно и спокойно, как человек, выполнивший трудную и нужную работу.