Город Кобылин, затерявшийся среди холмов и сосновых лесов, жил своей оккупационной жизнью: патрули на мотоциклах, очереди у комиссариата и сырая тишина, повисшая над рыночной площадью.

Военный комендант барон фон Штольц был из тех прусских аристократов, для которых война служила антуражем для фамильных амбиций. Он слыл человеком желчным, но неглупым. Встретив на пороге комендатуры журналистку, представляющую ведомство доктора Геббельса, барон сразу смекнул: вот она, ниточка, что потянет его из захолустного Кобылина прямо в коридоры власти на Бендлерштрассе, а то и выше. Ему нужны были не просто строки о доблести его трудной работы здесь, в генерал-губернаторстве, среди партизан, ненадежных поляков и прочей опасности, ему требовалась публикация с его портретом, намек на принадлежность к древнему роду, льстивая цитата из уст этой столичной барышни. Барон прекрасно понимал, что фрау Барбара не так проста, как кажется. Да иначе и быть не могло. В такое ведомство простушек не берут.

Барбара Юнг, прибывшая в обтягивающем полувоенном костюме, с первого взгляда очаровала фон Штольца. Светлые волосы уложены строгой волной, улыбка — ледяная вежливость берлинской выучки, а глаза… глаза были слишком внимательные для репортерши, пусть даже и столичной. Они не скользили по фасадам, они видели самую суть людей и событий. В этом комендант убедился после недолгого общения с Барбарой, слушая ее рассуждения и отзывы об увиденном.

— Фрау Юнг, — галантно, чуть прищелкнув каблуками, промолвил барон, открывая дверь своего «хорьха» с мягким верхом. — Кобылин — жемчужина, которую мы отвоевали у большевиков и нечистоплотного польского панства. Я лично покажу вам нашу средневековую ратушу, старый костел, а главное — место, где дух истории встречается с новой германской силой.

Под видом унтер-офицера, сопровождавшего журналистку и являвшегося членом съемочной группы, Отто Клицш всюду находился рядом с Майей. Он постоянно возился с громоздким фотоаппаратом «Лейкой» и штативом. По сути, его фото ничего не значили и не были нужны ни группе, ни партизанам. Но это была легенда, и немец ее добросовестно отрабатывал.

— Прошу внимания, барон, — звонко сказала Барбара, когда машина выехала за городскую черту. — Отто, будьте так любезны, снимите с этого ракурса. Военная архитектура должна соседствовать с величием природы.

Задрав голову, она как будто любовалась силуэтом костела, а на самом деле смотрела на здание военного госпиталя, откуда вывозили раненых. Госпиталь, насколько ей помнилось из рассказа коменданта, закрывался. Значит, и охрана исчезнет вместе с ним.

Отто, кивая и путаясь под ногами, клацал затвором. На самом деле он методично запечатлевал виды улиц и перекрестков, а также моста, виднеющегося вдали. Все это могло помочь в планировании будущей операции. Особенно полицейские посты на западной окраине.

— Здесь, фрау Юнг, — барон снисходительно указал на стену с выщербленными кирпичами, — наши доблестные части отбили атаки диверсантов. Гарнизон у меня небольшой, всего одна рота, но это очень храбрые солдаты. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы усмирить паршивую шайку.

Комендант сам не заметил, как назвал цифру. Барбара, не меняясь в лице, поигрывала карандашом. Рота… пусть около ста человек. По немецким стандартам в каждом отделении пехотной роты есть по ручному пулемету. Плюс охрана школы — еще примерно рота. Восемь пулеметных гнезд по периметру. Два легких бронеавтомобиля и два бронетранспортера, которые стояли возле здания комендатуры. Грузовиков шесть, это трехтонные машины, которые могут взять около двух десятков солдат. Мобильный гарнизон. Это плохо.

— Ах, барон, вы геройствуете, — пропела она. — Но мне говорили, что ваш Кобылин — просто райский уголок. Вы умело используете на строительных работах военнопленных?

Барон фон Штольц заметно напрягся. Он не должен был этого разглашать, но желание блеснуть перед столичной гостьей не давало покоя. Как же подмывало наклонился к ее уху, пахнущему фиалками, и сказать — да, у нас здесь небольшая «курортная зона» для агентуры. Что под его покровительством майор абвера готовит здесь агентуру для работы в тылу врага.

— Ну-ну, барон, — рассмеялась Майя и прижала палец к губам, — я могила. Вы ничего не говорили, а я отражу в очерке ваши организационные способности. Без подробностей.

Они объехали здание разведшколы, Майя даже намеком не выдала своего интереса к этому учреждению под вывеской транспортного управления. Правда, Отто, споткнувшись и уронив штатив, успел сфотографировать ворота. Машина медленно катила по разбитой брусчатке. Барон, разомлевший от долгожданного внимания, уже строил планы, как уедет в Берлин по протекции фрау Юнг. Он не заметил, как Отто сделал контрольный снимок карты на повороте — той самой, что комендант развернул на коленях, показывая гостье границы своей зоны ответственности.

К вечеру, когда солнце окрасило небо в цвет запекшейся крови, Барбара попросилась посмотреть городские казармы: «Для этюда о германском порядке». Барон кивнул. Там, под видом восхищения царившей всюду дисциплиной, она насчитала еще почти два десятка мотоциклов.

Прощаясь у гостевого дома, Майя мягко улыбнулась:

— Барон, я вижу у вас большое будущее. Я напишу так, что сам доктор Геббельс запомнит вас.

Фон Штольц вытянулся, щелкнул каблуками и поцеловал ей руку. Оставшись наедине, Майя и Отто быстро записали мелким почерком на папиросной бумаге все: и численность гарнизона, и расположение дотов, и их состояние. И про перебои с электроэнергией, потому что трансформаторная подстанция «на ладан дышит». Уже через час записка была в руках партизанского связного, который доставил ее Завалкаеву.

— Ну что же, товарищи, — полковник обвел взглядом командиров. — Наши предположения о городском гарнизоне подтверждаются. Враг превосходит нас численностью, но в бою не это главное. Какие есть предложения?

— Если наши разведчики видели, что доты не совсем готовы к бою, то следует их заминировать, — предложил Громов. — Чтобы фашисты не воспользовались ими. Доты перекрывают наиболее уязвимые подходы к городу, а маленькими группами просачиваться в обход мы будем долго.

— Согласен, Вадим Сергеевич, — кивнул полковник. — Только это надо будет сделать непосредственно перед атакой. Так мы точно будем уверены, что доты не освоены и быстро разместить в них расчеты гитлеровцы не смогут. Пусть этим займутся ваши минеры. Еще есть предложения?

— Позвольте, пан полковник, — поднял руку Ежи Квятны.

Партизаны, сидевшие под навесом, покрытым еловыми лапами, заметно оживились. Завалкаев понял, что командиры истосковались по масштабным операциям, по серьезному делу. До этого они долгое время воевали каждый сам по себе. А тут такая возможность — ударить сообща.

«Ну что же, будет вам хороший урок, полезный опыт, — решил разведчик. — А вообще-то здесь просто не хватает объединяющей силы, личности, которая повела бы за собой не только свой отряд, но и организовала все партизанское движение в этом районе Польши. Да, Польша, — подумалось Егору. — Была — и нет ее. Целая страна легла под сапог вражеского солдата. Что ж вы, братья-славяне… Ничего, поможем, как всегда помогали. Вы, главное, духом не слабейте, чувствуйте себя нашими братьями, и тогда совместными усилиями все у нас получится. Русские своих не бросают. И не важно, что ты по национальности не русский. Все равно вы остаетесь для нас своими, если мыслите о свободе, сражаетесь за нее».

— Мы город знаем хорошо, — продолжил говорить Ежи, — нам день или ночь — все едино. А вот немцам будет неуютно. Они леса боятся, темноты боятся — понимают, что там мы хозяева. Аварию надо организовать, а при таком состоянии трансформаторного хозяйства это сделать нетрудно. И выглядеть все будет естественно. Есть у меня толковые электрики!

— Договорились, поручик, — кивнул Завалкаев и добавил: — И третье предложение — нам нужен отвлекающий удар. Нужно, чтобы часть гитлеровского гарнизона выехала из города. Желательно с бронетранспортерами и пулеметами. Это должно быть нападение партизан, которое их будет беспокоить, они должны почувствовать там серьезную угрозу. Когда мы атакуем школу, они сразу поймут, что это ловушка, но быстро вернуться не успеют. Нам нужно выиграть хотя бы час.

— Мост, — сразу предложил лейтенант Васильев — молодой парень со шрамом во всю щеку, командир небольшого отряда с юго-востока. — Мост на север отсюда через реку Водяну. Километров пятнадцать будет, но дорога там делает петлю, а напрямик грунтовая колея, по которой не шибко разгонишься.

— Серьезный мост? — Завалкаев пододвинул к себе карту.

— Не стратегического значения, конечно, — усмехнулся лейтенант. — Но все местные перевозки идут через него. Я к этому мосту давно приглядываюсь. Взорвал бы, да только вреда больше полякам, чем немцам.

— Чтобы немцы бросили туда половину гарнизона, нужно что-то серьезное, — задумчиво проговорил полковник. — А если подкараулить там немецкую шишку, потом как бы случайно выпустить и на их глазах начать минировать мост. Паника, звонок сюда, коменданту, неравный бой против партизан…

— Большие силы изобразить сможем, — кивнул Васильев, поглаживая щеку. — А потом взорвем мост и отойдем, чтобы не погнались за нами. На случай, если они попробуют к нам в тыл переправиться, а такое местечко там есть, я им засаду устрою. Свяжу боем на пару часов, это можно.

— Отлично, лейтенант! — похвалил Завалкаев, оценив тактическую смекалку молодого офицера. — Это сработает! Ксаверий, заход солнца?

— В восемь часов десять минут, товарищ полковник…

Все пока складывалось неплохо, но Завалкаева беспокоил Ордынцев. От него не было вестей. При подготовке проникновения в школу они оговаривали несколько вариантов связи. Например, жесты в определенную сторону в определенном месте, где постоянно сидит наблюдатель с биноклем. Малоэффективно, но можно подать какие-то сигналы общего характера — опасности, например, провала. Можно использовать вариант переброски в двух оговоренных местах записки. В конце концов, побег из школы. И в городе, и у реки его постоянно ждали два поста партизан. Но время шло, а вестей не было. Оставалось только начать операцию без сигнала Михаила, но это могло граничить с провалом. А если его взяли, если Ордынцев под пытками не выдержал и выдал готовящуюся операцию партизан? Тогда их ждет ловушка…

Михаил тоже понимал это. И знал, что нужно спешить. Сейчас один он ничего не сделает. Попытаться проникнуть в секретную комнату над кабинетом начальника школы? Шансов мало. Провал, и немцы будут знать, что партизаны охотятся за архивом. А задача, поставленная Завалкаевым, была не засветить настоящую цель операции. Пусть немцы думают, что это просто нападение партизан, которые попытались уничтожить гарнизон и разведшколу, если уж это вскроется. Но уничтожение ради уничтожения, а не ради документов. В противном случае вся агентура, следы которой имеются в архивах школы, будет считаться абвером засвеченной. Ее уже не используешь в игре разведок. А цель была именно такой. Взять агентуру на нашей территории под контроль и гнать врагу дезинформацию. Сама школа разведкой не занимается, но ее работа тесно вплетена в структуру абвера. Все данные по заброшенным агентам есть в местном бюро абвера в Варшаве. А у этого бюро, возможно, есть и другие школы. И там, в этом бюро, должны уверенно считать, что архив школы погиб в огне пожара во время нападения и заброшенные ранее агенты в безопасности.

…Сейчас, когда Ордынцев неожиданно встретил своего старого знакомого по военному училищу Лешку Лазарева, он понял, что опасность разоблачения близка как никогда. Лешка не доучился, его отчислили за кражу, кажется. Приговорили к лишению свободы или нет, Михаил не знал. А потом началась война. Ордынцев попал в особый отдел, и закрутилось…

— Как ты тут очутился, Мишка? — спросил Лазарев, пряча огонек сигареты в рукаве. — Отличник боевой и политической подготовки…

— Как и все, — хмуро отозвался Ордынцев. — Что — отличник? Надо было хорошо учиться, чтобы получить хорошее распределение, вот и учился. В жизни надо использовать любые возможности, которые дает судьба. Не так, что ли? Не сложилось, попал в окружение, потом в плен, бежал, да только назад уже не захотелось. Ну а здесь по простой причине. Тут выжить можно, да и выбора не было: либо сюда, либо к стенке. У тебя разве не такая история?

— Такая, — усмехнулся Лазарев. — Примерно. Ладно, бывай здоров, Мишка. Пошли спать.

Затоптав окурок, Лазарев пошагал в направлении соседней казармы. «Значит, мы в разных взводах, — с удовлетворением подумал Ордынцев. — Это хорошо или плохо? Были бы в одном, он был бы на моих глазах все время. А что мне это дало бы? Выдаст или нет? Это подозрительно, что я назвал другую фамилию начальству. Заподозрят, что я подосланный? Запросто. Рано сегодня спать. Утро может преподнести сюрприз».

* * *

Майор Либо стоял у темного окна. Огонек сигареты он заметил сразу. Двое прятались под темным навесом у второй казармы. Время около полуночи! Кто из курсантов не спит?

— Карл! — начальник школы подозвал унтер-офицера. — Выясните, кто из курсантов не в казарме и почему. Проверьте, кто еще выполняет хозяйственные работы. Только тихо.

Спустившись на улицу, Либо подошел к тому месту, где видел двоих курсантов. Посветив фонариком, он разглядел затоптанный окурок. Свежий, немецкая сигарета — дрезденская Mokri. Солдаты охраны курили польские и чешские сигареты. Тыловым службам было проще поставлять в войска местные табачные изделия. Сам майор Либо курил только немецкие сигареты, и именно пачку Mokri он вчера подарил новичку Новикову.

Либо видел, как унтер-офицер остановил курсанта у входа в казарму и, освещая его лицо фонариком, допытывал нарушителя:

— Какая группа, фамилия?

— Лазарев я, — начал виновато объясняться курсант. — Из третьей группы, господин унтер-офицер. С работы шел. На кухне чинил электропроводку.

— С кем ты тут курил пять минут назад? — спросил подошедший майор.

— Ни с кем, господин майор! Я спать шел после выполнения задания…

Либо сразу почувствовал знакомый запах табака. Скрывает? Почему?

— В карцер его, — приказал майор.

В казарме дневальный сообщил, что курсант Новиков с конюшни еще не возвращался. Либо заподозрил неладное. Сработала интуиция опытного разведчика. Он мгновенно сопоставил несколько факторов и вызвал начальника караула.

— Поднять караул по тревоге. Прочесать территорию, особенно тщательно — котельную, автопарк, конюшню, мастерские, продуктовый склад и склад вооружения. Задержать нарушителя. Стрелять только в самом крайнем случае, если попытается скрыться.

Солдаты выбегали один за другим и исчезали в темноте. Метались лучи фонариков. Ордынцев сразу же уловил тревожный топот десятков ног и бряцание оружия.

«Лазарев! Сволочь! Неужели выдал? А насколько это опасно? Ну и что, что я назвал чужую фамилию? В этом нет преступления. А если Лазарев знал, что после училища я попал служить в особый отдел? Нет, неспроста столько солдат мечется в темноте по городку школы. Ищут именно его. Прорваться к административному зданию, прямо к сейфу?»

Эти мысли метались в голове оперативника, и, как он ни крутил их, получалось, что ситуация безвыходная. Оставаться здесь нельзя. Доверия нет, и в школе его не оставят. Для группы в качестве арестованного он бесполезен.

Осторожно прижимаясь в темноте к холодной стене конюшни, Михаил добрался до спрятанной взрывчатки. Там он положил еще и два химических взрывателя, которые удалось стащить на полигоне. Обычно на брикет тротила они использовали по два-три взрывателя замедленного действия. Но после взрыва уже не определишь, сколько их было. Парочка у Михаила осталась, и сейчас эти два взрывателя могли спасти ему жизнь. Вот только время взрыва рассчитать трудно. Взрыватели старого образца, и разброс по времени у них приличный — от одной минуты до пяти. Только бы не сразу…

Михаил сложил взрывчатку у кирпичного забора. Воткнул одну ампулу химического запала, другую. Теперь сломать, и процесс пошел, начнется реакция…

— Стой!

Голос хлестнул по ушам, Ордынцев вздрогнул. Но рефлексы не подвели. Да и выхода у него другого не было. Он мгновенно вскочил на ноги и бросился вперед. Все получилось как надо. Караульный не ожидал нападения, к тому же ему приказано было не стрелять. Михаил успел поднырнуть под ствол автомата, рванув его вверх, а затем сильной подсечкой опрокинул немца на землю. Автомат выпал из рук солдата, пальцы незнакомца стиснули горло. Солдат хрипел и царапался. Но отчаянное положение только прибавило Ордынцеву сил. Он увидел рядом круглый камень. Мгновенно схватив его и нанес немцу удар в висок. Голова солдата безвольно мотнулась в сторону, тело обмякло.

Отбросив окровавленный камень, Ордынцев схватил автомат. Взрыва все не было, зато топот приближался. Михаил отскочил к стене конюшни, укрываясь от взрыва, и вскинул оружие. Первый же солдат, выбежавший из-за угла, напоролся на короткую автоматную очередь. Он рухнул как подкошенный лицом вниз, только пилотка полетела Ордынцеву под ноги. Остальные автоматчики остановилась за углом каменного здания. Как и ожидал Михаил, один из солдат быстро высунулся, увидел лежащего на земле товарища и тут же спрятался назад. Следом из-за стены показался ствол автомата, и длинная очередь веером прошила пространство. Пули пробили доски, разбили старый кирпич забора. На территории школы уже раздавались крики, слышались приказы офицера, метались лучи фонарей.

И тогда в голову Михаилу пришла мысль. Так он хоть еще немного продержится, убьет еще несколько врагов. После длинной очереди в его сторону он громко вскрикнул и издал долгий протяжный стон. Немцы решились высунуться, но, ничего не разглядев в темноте, выбежали на открытое пространство. Ордынцев этого ждал. Он дал очередь почти сразу, стоя на одном колене. Первый немец мгновенно опрокинулся на спину, второй в состоянии ужаса, что его сейчас убьют, заметался, но скрыться не успел. Следующая очередь свалила его на камни.

Михаил не успел облегченно выдохнуть, как возле стены раздался мощный взрыв почти полутора килограммов тротила. Вспышка на миг ослепила разведчика, взрывная волна ударила по ушам с такой силой, что он схватился за голову. Стараясь не отключиться, он успел подхватить выпавший из рук автомат и бросился к образовавшемуся пролому.

Часть старой стены обвалилась, превратившись в груду кирпича. Ордынцев перемахнул через нее одним прыжком и бросился к реке. На территории школы после взрыва несколько секунд стояла гробовая тишина. Немцы были поражены случившимся. Этим затишьем надо было воспользоваться. Михаил бежал, в темноте слабо разбирая дорогу… Спуск, колючий кустарник, скользкие доски под ногами, потом тропа, идущая зигзагами вниз… Споткнувшись, он полетел по склону, чудом не выронив автомат.

А со стороны школы уже трещали выстрелы.

Чертыхаясь, Ордынцев вскочил на ноги и, хромая, поспешил к реке. Он сильно ушибся при падении, но река близко, там, на другой стороне, секрет партизан. И тут длинная очередь хлестнула по траве, несколько пуль просвистели так близко, что внутри все похолодело. Михаил, спотыкаясь, ускорил шаг. Пули свистели совсем рядом, но он не останавливался. Река! Подняв автомат над головой и скрипя зубами от боли в колене, он поспешно вошел в воду. Сначала было мелко, удавалось идти быстро. Но вот вода дошла до пояса, он бросил автомат и поплыл, резко выбрасывая руки вперед. Вода приятно холодила ноющее колено, успокаивала. В воду немцы не бросятся, лодки на берегу нет. А плыть ему всего метров пятьдесят. Еще несколько пуль ушли под воду совсем рядом, одновременно что-то тупо ударило в бедро. Михаил даже не сразу понял, что случилось, решив, что зацепился за корягу. Но нога вдруг стала неметь, перестала слушаться, а потом тупая нестерпимая боль сковала ее до самого паха. Ранили!

Ордынцев бешено греб руками, стараясь помогать себе здоровой ногой, но силы заметно таяли. Дыхание сбилось, сердце стало колотиться так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Разведчик дважды хлебнул ртом воду. «В третий раз точно захлебнусь, — подумал он со злостью. — Греби!» Но руки переставали слушаться. Какая-то странная апатия вдруг накрыла его, голова закружилась, холодная вязкая масса окутала тело.

Но вдруг… Чьи-то сильные руки внезапно схватили его и приподняли над поверхностью воды.

— Держись, парень! — раздался возле самого уха незнакомый хриплый голос.

Другие руки потянули Ордынцева за одежду, он внезапно ожил и сам стал цепляться за все, что подвернется. Лодка? Пальцы вцепились в мокрое дерево, еще усилие — и измученное тело перевалилось через борт плоскодонки.

— Свои, лейтенант, свои! — На этот раз голос показался Ордынцеву знакомым.

Михаил открыл глаза и увидел лицо Важина. Ну да, это же партизанский секрет на берегу. Значит, все в порядке…

— Иван Евсеевич, надо передать, — заговорил Михаил, но голос его был таким слабым, что он не слышал сам себя. — Иван Евсеевич, полковнику передать надо. Срочно!

— Передадим, лейтенант, что надо, все передадим.

— Сейф с архивом в мансарде над кабинетом начальника школы! Запомните, в мансарде над кабинетом начальника школы…

Ломота в раненом бедре стала до такой степени нестерпимой, что в голове Ордынцева помутилось. Но лодка уже ткнулась в противоположный берег. Важин проговорил строго:

— Андрюха, ты запомнил, что лейтенант сказал? Давай, паря, дуй во весь опор. У тебя ноги молодые, а я пока перевяжу его.

— Запомнил, Евсеич! — заверил Переметин, тряхнув белобрысым чубом, и скрылся в темноте.

Стрельба за рекой поутихла. Солдаты еще долго метались вдоль берега в поисках сбежавшего курсанта. Майор Либо схватился было за телефон, чтобы связаться с комендантом, потребовать от него лодку или катер, чтобы прочесать противоположный берег, но вовремя остановился. Медленно положив трубку телефона, он откинулся на спинку стула. А зачем? Чтобы поползло известие об этом инциденте, чтобы дошло до Варшавской абвергруппы? Что, в конце концов, произошло? Этот человек был заслан партизанами, советской разведкой. Так его миссия провалилась. Что он такого узнал, чего не знала советская разведка?

— Курсанта Лазарева ко мне!

Допрос длился минут тридцать. Лазарев сразу признался, что узнал старого знакомого по военному училищу. Михаилом его зовут. Михаил Ордынцев. Они покурили и разошлись. А что не сразу признался, так это с испугу. Либо смотрел на этого человека, и решение пришло в голову само. Вот и будет это самое объяснение. Никаких прочесываний, никаких поисков. Вот он, человек, из-за которого и случилась ночная стрельба.

Утром после подъема вместо утренней зарядки школу построили на плацу. Хмурые невыспавшиеся курсанты смотрели на человека, лежавшего посреди плаца, раскинув руки и ноги. Его сразу узнали — курсант Алексей Лазарев. Вон оно как получилось. Тихий, тихий, а взрыв устроил, на караул напал. Чего рыпаться, коли попал сюда. Все одно по-твоему не будет. Либо по-русски коротко объяснил, что произошло ночью, что засланный русский диверсант выявлен и убит при попытке к бегству.

* * *

Когда Завалкаев получил сообщение, что Ордынцев вырвался из школы, что он жив, только серьезно ранен, то сразу же понял, что начинать операцию нужно сегодня. Вряд ли руководство школы и начальство в абвере решит, что это подготовка к нападению на школу. Скорее всего — обычное дело: человек решил, что из концлагеря надо попасть в школу, оттуда легче сбежать. Вот и вся история.

Партизанские группы весь день выходили на рубежи атаки. Лейтенант Васильев, услышав приказ, поднес руку к армейской фуражке, прыгнул в коляску трофейного мотоцикла и умчался к своей группе. В семь вечера партизаны были у моста на реке Водяна. Двое из них, что дежурили тут уже сутки, доложили о движении по мосту, о польских полицейских и немецком патруле фельджандармерии.

Этот патруль был очень кстати. Лейтенант наблюдал за немцами, которые на двух мотоциклах остановились у въезда на мост, но никого не останавливали, а только внимательно рассматривали проезжающие крестьянские повозки, редкие легковые автомашины и грузовики. Васильев предположил, что стрельба на окраине городка беспокоила немцев, и они на всякий случай выставили дополнительные посты. Движение, которое и днем было не очень активным, к вечеру совсем прекратилось. «Не уехали бы немцы», — подумал Васильев и подозвал своего помощника сержанта-сапера.

— Открывайте огонь по немцам, только дайте одному из них уйти. Лучше на мотоцикле, а то будет неправдоподобно. И сразу тащите ящики, делайте вид, что минируете мост.

Партизаны через кустарник двинулись к объекту, но тут появился грузовик с польскими полицейскими. Немецкий ефрейтор махнул рукой, слез с мотоцикла и не спеша пошел к полякам. Старший открыл дверь машины, спрыгнул на землю, и в этот момент Васильев крикнул:

— Огонь, хлопцы! Больше шуму!

Ефрейтор и полицейский были убиты на месте. Фельдполиция метнулась за мотоциклы, в кузове грузовика заметались и попадали на пол несколько поляков. Партизаны продолжали вести вялый огонь по удалявшейся машине, немцы завели мотоциклы, но, как только они прыгнули на сиденье, попали под шквальный огонь. Еще двое были убиты, и только один, отчаянно виляя на дороге, умчался живым в сторону города.

Партизаны потащили ящики с взрывчаткой и с песком. На имитацию минирования тратить драгоценную взрывчатку не хотелось. Васильев то и дело смотрел на наручные часы. Прошло пятнадцать минут. Солнце все ниже. Еще пятнадцать минут продержаться, и стемнеет. А в темноте не повоюешь.

— Павло, давай с пулеметчиками к броду, — крикнул лейтенант. — Остальным занять позиции у моста.

Три немецких мотоцикла с пулеметами и два польских грузовика появились через десять минут. Огонь по мосту они открыли сходу, партизаны, имитировавшие минирование моста, быстро разбежались и залегли. Немцы командовали, польские полицейские, то поднимаясь, то ложась, пытались развернуться в атакующую цепь. Партизаны открыли ответный огонь, атака захлебнулась — обленившаяся польская полиция не была способна на такие операции. Еще около тридцати минут продолжалась бессмысленная перестрелка. А потом появились еще два грузовика и немецкий бронетранспортер. Вот теперь шутки кончились. Это подошла колонна из Кобылинского гарнизона. Немцы начали атаку сходу, поливая позиции партизан из пулеметов. И все же и эта атака захлебнулась.

Серые сумерки опустились на берег, над рекой поплыл туман. Васильев рассматривал противника в бинокль. Немцев из Кобылина прибыло человек тридцать. Не справились. Значит, должны прислать еще. В городе ребятам будет легче. А это что? Немецкий офицер и поляк трясли какого-то крестьянина, а тот, втягивая голову в плечи, испуганно тыкал рукой куда-то вниз по течению реки. Отлично, он им про брод рассказал. Значит, скоро будут нас и оттуда пытаться прощупать. Ну мы готовы!

…Барон фон Штольц был близок к панике. Что это такое, какой скандал! Во вверенном ему районе объявились партизаны? Мост? Когда пришло сообщение, что отправленный им взвод с бронетранспортером наткнулся на ожесточенное сопротивление русских, которые, судя по всему, готовятся взорвать мост, майор принял решение. Он отправил к мосту еще один взвод из гарнизона и второй бронетранспортер. Если есть возможность обойти партизан вброд ниже на реке, то нужно их взять в клещи. Гауптман Фогель — офицер опытный. Если он принял такое решение, значит, так и надо. Главное, спасти мост, иначе потом долго придется оправдываться перед начальством.

Черт побери, тут еще эта Барбара из Берлина! Только бы она со своим унтером не пронюхала. Нет, второй бронетранспортер я туда не пошлю, а то в городе ничего не останется. В школе ночью была стрельба. Правда, начальник школы Либо сказал, что взбунтовавшегося курсанта казнили, но все же.

«Темнеет. Машины ушли, а мне надо эту фрау Юнг занять чем-нибудь», — решил комендант. Постояв немного у зеркала, он вытер платком потное лицо, одернул китель, поправил манжеты рубашки с дорогими запонками и вышел из комнаты.

В столовой играла музыка. Фрау Барбара, красиво закинув ногу на ногу, сидела в кресле с бокалом и дразнила обтянутой тонким чулком коленкой молодого лейтенанта-связиста. Отто торчал возле проигрывателя и перебирал пластинки.

— Скучаете, господа? — осведомился майор, потирая руки и улыбаясь как можно естественнее. — Позволите мне вас чем-нибудь развлечь?

— А что там за стрельба, господин майор? — не поворачивая головы и продолжая разбирать пластинки, спросил унтер-офицер. — Как будто недалеко?

— О! Вам не о чем беспокоиться! — взмахнул рукой барон. — Это всего лишь плановые учения.

— И вы отправили туда еще одну группу солдат? — Отто повернулся и вопросительно уставился на коменданта. — Как же так? Фрау Барбара просила вас помочь ей сделать хороший репортаж о вашем гарнизоне! Не так ли, фрау Барбара?

— Нет-нет, — со смехом отмахнулся Штольц. — Учения будут проходить до самого утра, а утром я отвезу вас, и вы сами увидите результаты. Мы сейчас будем только мешать моим молодцам!

— Ну тогда веселимся? — спросила Майя и поставила бокал на столик возле кресла. — Можно и музыку сделать погромче.

Клицш повернулся к проигрывателю и сделал звук на полную громкость. Комендант поморщился, удивленно глядя на унтер-офицера. Лейтенант-связист продолжал сидеть и глупо улыбаться. И в этот момент Майя выхватила из-под лежащей рядом декоративной подушечки пистолет и дважды выстрелила в коменданта. Лейтенант вскочил, уронив бокал себе на колени, но на него уже смотрел второй пистолет в руках унтер-офицера. Еще два выстрела, и второе тело упало на пол. Отто убавил звук.

— В общей сложности они туда отправили больше пятидесяти солдат. Но второй бронетранспортер остался. Пошли!

На улице было уже почти темно. Клицш высунул голову наружу. Во дворе никого не было. Он спокойно, с деловым видом вышел из двери и направился к автомобильной стоянке. В багажнике автомобиля лежала канистра с бензином. Но Отто остановился возле бронетранспортера. Двое солдат, громко разговаривая о перестрелке у моста, прошли по двору. Еще двое торчали ближе к воротам. Чуть дальше — часовой у самых ворот.

Убедившись, что на него никто не смотрит, Отто быстро нырнул под бронетранспортер и в несколько движений перерезал тормозной шланг. Теперь эта машина станет неуправляемой на дороге.

Майя с нетерпением ждала его в помещении. Отто вошел с канистрой и подмигнул подельнице — все в порядке! Они прошли по коридору до телефонного коммутатора. Дежурный телефонист, положив ноги на стоящий рядом стул, читал журнал по радиотехнике. Увидев входящего унтер-офицера и фрау из Берлина, о которой уже знал весь гарнизон, солдат с готовностью вскочил на ноги, журнал упал на пол.

— Ничего, дружище, сиди, — усмехнулся Отто и, вскинув руку, выстрелил солдату прямо в лоб.

Этот выстрел могли услышать, но это было уже не важно. Двадцать литров пылающего бензина — это стихийное бедствие, остановить которое никто не в силах. Отто щедро полил мебель и аппаратуру.

Потом они вышли в коридор, оставляя за собой широкую бензиновую дорожку. Бросив канистру, Отто зажег спичку и прошептал:

— Будь ты проклята, коричневая чума!

Синяя дорожка огня побежала к двери коммутатора, Отто и Майя тем временем уже выскочили на улицу и сели в машину коменданта. Они едва успели тронуться, когда со страшным хлопком вылетели наружу окна телефонного коммутатора. Яркий сноп огня вырвался наружу, полыхнул и исчез. На смену ему возник страшный всепожирающий жар, черная копоть повалила из окна.

Навстречу им метнулась фигура часового, но Клицш даже не притормозил, сбив солдата ударом крыла. Тот отлетел в сторону, а «хорьх», протаранив ворота, полетел по ночной улице в сторону разведшколы.

…Завалкаев ждал с часами в руках. Первый бой у моста начался ровно десять минут девятого. Потом он поутих, как и следовало ожидать. Посыльный сообщил, что комендант отправил к мосту еще две машины с солдатами и бронетранспортер. То, что вторая броневая машина, вооруженная пулеметом, осталась в городе, было плохо, но и это было предсказуемо. Вскоре в районе моста снова началась страшная стрельба.

— Держись, лейтенант, — прошептал Завалкаев, — держись, Васильев. От тебя сейчас многое зависит.

А потом в районе комендатуры в темное небо взлетел столб пламени. Завалкаев кивнул и стал застегивать на руке ремешок часов. Ну вот и все. Запланированное сделано. Теперь штурм. Перебежав дорогу вместе с Громовым и несколькими партизанами, полковник оказался в сотне метров от школы. Партизаны бежали вдоль внешнего забора и бросали внутрь гранаты, тротиловые шашки и бутылки с зажигательной смесью. Они падали на стоянку автомашин, на подсобные здания, на кладовку.

Солдаты охраны заметались в растерянности. Взрывы, всполохи огня, осколки гранат. Майор Либо и гауптман Фогель бегали по плацу, отдавая приказы. Курсанты тащили шланги, ведра с водой, багры. Все были как на ладони среди огня и разрушений, и тогда заработали снайперы. Один со старой колокольни, другой с крыши трехэтажного здания. Выстрел за выстрелом они выбивали солдат. Очень быстро офицеры поняли, что попали под прицельный огонь, и приказали курсантам и охране отходить к казармам.

Взрыв развалил участок стены, полетели обломки кирпича, в пролом кинулись, расстреливая всех на своем пути, партизаны. Немцы заняли оборону и открыли ответный огонь. Еще немного, и атака захлебнется. Силы, несмотря на панику, пока еще слишком неравные.

— Огонь, больше огня! — командовал Громов. — Пулемет на правый фланг. Не давай им уйти внутрь, мы их оттуда потом не выбьем!

Майор крикнул и отшатнулся к стене. Завалкаев схватил его за плечи и буквально оттащил за угол. Громов прижимал к груди руку, через рукав сочилась кровь.

— Серьезно? — обеспокоился полковник.

— Да нет… Левая… обойдется.

Откуда-то из темноты в брезентовой куртке не по росту выскочила Анютка с индивидуальным пакетом в руке. В это время раздался второй, последний из запланированных взрывов. Стена около административного здания рухнула, тут же в ворота, снося ослабшие створки, врезался грузовик. Поляки поручика Квятны мелькнули в проломе, среди огня и исчезли внутри. Сам Ежи бежал впереди, стреляя от пояса из немецкого автомата.

Завалкаев взглядом нашел окно кабинета начальника школы и мансарду над ним. Держа в каждой руке по пистолету, он бросился в задние. Поляки сражались на первом этаже, немцы огрызались огнем из укрытий. Завалкаев двумя выстрелами свалил немецкого унтера и побежал вверх по лестнице. Боковым зрением он уловил движение справа и мгновенно пригнулся, почти упал на ступени. Автоматная очередь прошла над головой, расщепляя перила и балясины. Выставив руку, полковник сделал наугад два выстрела, и немецкий автоматчик полетел с лестницы вниз.

Завалкаев стрелял то с одной руки, то с другой. Когда в правом «вальтере» закончились патроны, он бросил его и перехватил из левой «люгер». Последними выстрелами он сразил еще двух автоматчиков и ударом ноги выбил дощатую дверь. В кабинете никого не было, но дверь в углу комнаты, еле заметная на вид, была закрыта неплотно. Полковник бросился туда. Небольшая деревянная винтовая лестница вела в комнату размером около десяти квадратных метров. Майор Либо стоял возле раскрытого сейфа, выдергивая оттуда папку за папкой, бегло просматривал документы и бросал их на пол. В стоящем рядом ведре горела бумага. Начальник школы пытался уничтожить важные документы.

Повернув голову и увидев вооруженного незнакомца в штатском, Либо рванул из кобуры пистолет. Но выстрелить не успел. Он только повернулся навстречу полковнику, как Завалкаев махнул рукой, и майор, взмахнув руками, повалился на пол. Из его горла торчал десантный нож. Партизаны унесли три мешка, набитых папками и бумагой. Тело Либо тоже спустили вниз, чтобы не наводить на размышления тех, кто будет потом расследовать это происшествие. Завалкаев запер пустой сейф и бросил ключи поручику Квятны:

— Ежи, сунь в карман майору! Уходим!

Партизаны, отстреливаясь, уходили к проломам в стенах. Здание уже вовсю горело. Пусть горит. Деревянное старое здание огонь сожрет в два счета. А сейф в кабинете Либо не выдержит такой температуры. Разберись потом, чего и сколько там сгорело. Сейф заперт, а ключи в кармане убитого начальника школы, лежащего у самых ворот.

Ксаверий и Митя Бакин, черные от сажи, сдерживали немцев у ворот. Сержант, прижимая к плечу приклад немецкого пулемета, бил короткими точными очередями. Это была последняя лента, а командир все не выходил. Но вот мелькнула фигура полковника, его группа и партизаны стали откатываться. Лугович стиснул зубы и разрядил длинной очередью ленту до конца. Немецкие автоматчики залегли, несколько человек отошли назад, к бараку.

— Командир! — Митя кинулся к воротам, где упал Завалкаев.

Полковник с пистолетом в руке отползал в укрытие. Митя сразу понял, что командир ранен. Откуда-то снова появилась Анютка. Они вдвоем оттащили полковника в сторону, девушка стала перетягивать ему ногу жгутом.

— Время запомните! — кричала она. — Там осколок.

Двое партизан бросили мешки и кинулись к полковнику, но Завалкаев страшным голосом закричал:

— Документы! Взять мешки — и вперед!

Бакин и Лугович схватили мешки, партизаны подхватили под руки полковника и поспешили к машине. В свете пожара нападавшие исчезали как призраки. Отход был продуман разными маршрутами. Завалкаева и группу на грузовике вывозили к лесу. Следом Отто вел «хорьх» коменданта и посматривал на Майю, которая не выпускала из рук уже полностью разряженный пистолет.

— Успокойся, уже все позади, — улыбнулся немец.

Майя посмотрела на него, устало улыбнулась и бросила оружие себе под ноги. На опушке леса машины бросили. Для Завалкаева быстро соорудили из жердей носилки. Полковник все время старался не выпускать из поля зрения мешки с документами. Шли быстро, почти без передышки, только меняя друг друга с носилками.

На рассвете группа натолкнулась на отряд фельджандармерии.

— Расходимся! — крикнул Бурмистров. — Разными путями!

Четверо партизан и Лугович с Бакиным понесли документы и командира в самую чащу, где через болото можно было выйти к месту посадки самолета. Митя уже три раза говорил полковнику, что передал в Москву кодовое сообщение и вызвал самолет. У Завалкаева начинался жар, он очень боялся потерять сознание. Группа шла быстро, но немцы не отставали, как будто знали, что нагоняют слишком малочисленную группу. Изредка наугад стреляли. Пули пролетали над головой, иногда бились в стволы деревьев, но партизаны и разведчики шли быстрым шагом, стараясь не останавливаться. Скоро болото, а там спасение. Немцы этих троп не знают.

Майя охнула от тупого удара в спину, и весь мир пошатнулся. Она только что шла быстрым шагом, и вот уже земля полетела ей навстречу. Женщина едва успела ухватиться рукой за гладкий ствол березы и тут же сползла по нему на землю. Пуля угодила ей в спину с левой стороны. Майя дрожала и не могла встать, не могла ползти. Она только цеплялась за корни дерева, пыталась подтянуться, но боль нарастала, заполняя все тело. А где-то уже совсем рядом кричали немцы, она слышала их голоса. И пистолет пустой, и она одна… как же это страшно, ребята…

Отто очень испугался, когда, оглянувшись, увидел, что Майи рядом нет. Он заметался среди деревьев, потом побежал назад, навстречу немецким автоматчикам. Он увидел поблескивающие от утренней росы глубокие каски, прижатые к груди автоматы, то и дело выплевывающие смертоносные пучки огня.

Майя сидела у большой березы, сжавшись, сквозь пальцы, скрещенные на груди, текла кровь. Она смотрела на Отто с такой болью, что у того на глаза навернулись слезы.

— Что ты, что ты… все хорошо.

Он попытался подхватить Майю под спину и поднять на ноги. Может, еще удастся уйти. Вон туда, в овраг. Она так боялась остаться умирать одна… Но поднять не получалось. Майя хваталась пальцами за руку немца, оставляя кровавые следы, в глазах умирающей было столько мольбы, что сердце Клицша сжалось от боли.

— Я с тобой, — проговорил он, проведя пальцами по ее щеке. — Я же говорил, что буду с тобой в самый трудный момент…

— Ты не бросишь меня? — прошептала Майя.

Она протянула было руку, но та безвольно упала. На Отто… нет, теперь мимо него — на утреннее небо смотрели уже мертвые глаза.

— Не брошу, — ответил он тихо, опуская тело на траву и доставая из кармана последнюю гранату.

Партизаны на миг остановились, услышав за спиной взрыв. Но надо было спешить… Впереди тропа через болота, которая выведет их в безопасное место. Каждый уже понял, что означал этот глухой взрыв.

Лес кончился внезапно. Впереди, насколько хватало глаз, расстилалась хмарь — зыбкая, дышащая холодом топь. Ржавая вода хлюпала между кочками с острой, как штыки, осокой. Идти было некуда. Назад нельзя, там — немецкие автоматчики; только вперед, в эту жижу. Четверо подхватили носилки — наскоро притороченную к двум ольховым слегам плащ-палатку. На них, бледный, с закрытыми глазами, лежал командир. Его голова мерно качалась в такт неровным шагам; идущий рядом то и дело поправлял сползающую повязку на его ноге…

Митя Бакин переживал больше всех — Майя Сергеевна была его подчиненной, а он ее не уберег. Но сейчас он почему-то вспоминал ее не как радистку, а как учительницу — тихий голос в довоенной школе, где пахло мелом и яблоками. «Дети, не шумите», — говорила она в классе, как и многие учителя. А здесь, в лесу, она так же тихо выстукивала ключом шифровки, принимала радиограммы из Центра. Она шла последней. Так получилось, так распорядилась судьба, а он, командир Бакин, недоглядел. Как это было? Когда очередь прошила кусты, она даже не вскрикнула. Только ахнула, как от неожиданного ветра, и осела на колени, прижимая ладонями расползающуюся гимнастерку. Митя мотнул головой, отгоняя видение. Сердце сжималось так, что нечем было дышать.

А Лугович думал об Отто. Он долго не верил немцу. Перебежчик, антифашист — слова, которые тяжело мешались с ненавистью, выжженной в каждом сердце. Но он брал на себя самое опасное и никогда не улыбался. Когда Майя упала, Отто вернулся за ней, он не оставил раненую врагам.

Один из партизан попытался что-то сказать о погибших, но Лугович его осадил:

— Молчи, ты их не знал.

Но молчать было труднее всего. Потому что в тишине этого гнилого, чавкающего болота каждый слышал последние секунды чужой оборвавшейся жизни. В бою не так страшно, когда ты защищаешься, стреляешь во врага, и пуля выбирает именно тебя. А вот так — остаться и умереть. Как он обнял ее за плечи, как прижал к себе, а потом — пустота. И тишина…

На закате группа была уже на месте. Самолет развернулся и замер на опушке леса. Его винты еще вращались, когда распахнулся боковой люк, и летчик спустил металлическую лестницу.

Завалкаев лежал на носилках бледный от потери крови, но взгляд его был ясным. Ежи Квятны протянул руку и грустно улыбнулся. Поручик потерял в этом бою восьмерых солдат. Держа советского полковника за руку, поляк сказал:

— Знаете, придет время, и, может быть, кто-то забудет о том, как мы сражались бок о бок. Я обещаю, что лично убью каждого, кто скажет, что этого не было или это все было напрасно.

— Не надо убивать, — улыбнулся Завалкаев.

— Хорошо, — кивнул поляк, — тогда просто набью морду.

— Ты знаешь, что Бурмистров погиб? — спросил Громов, сидевший рядом с перевязанной рукой. — Толковый был парень, пограничник. На нем у меня вся разведка держалась. Теперь после таких потерь придется уходить в глухие леса.

— Война, Вадим Сергеевич, — спокойно ответил полковник. — На войне всегда кого-то теряешь, чтобы другие потом жили в мире и спокойствии. Такая у нас с тобой работа, майор. Мы присягу давали Родине и народу.

— Я знаю. Вы скажите, эти бумаги правда стоят таких жертв?

— Эти бумаги бесценны, — успокоил Громова раненый. — С этим архивом мы сможем выйти на заброшенных в наш тыл агентов. У нас есть их личные дела, есть места заброски, адреса явочных квартир, пароли, имена и фамилии по новым документам, легенды, под которыми они будут действовать. С этими документами мы сможем предотвратить много бед. Мы с тобой, майор, сделали такое… Так что твои герои погибли не зря. И мои тоже…

— Ладно, счастливой дороги, Егор Степанович. — Громов поднялся, поглаживая раненую руку.

— Спасибо, — кивнул Завалкаев и, когда его носилки стали поднимать, торопливо продолжил: — А насчет помощи не сомневайся. Теперь ты в штате нашего Штаба партизанского движения. С тобой свяжутся. Жди помощи.

Самолет взмыл в вечернее небо и скрылся за облаками.

Завалкаев, лежа на носилках, подозвал Бакина:

— Митя, скажи штурману, чтобы связался с Москвой. Передай на нашей частоте: «Груз получен».

Лейтенант ушел в кабину пилотов, а Завалкаев бессильно откинулся на свернутый под головой ватник. Сергей Воронин — капитан-пограничник… Майя Полянская — учительница немецкого языка… Отто Клицш — рабочий из гамбургской типографии… Какие вы все разные, но сделали такое… Спасибо вам, ребята!

* * *

Михаил Ордынцев, небритый, в несвежей майке и спортивных штанах с вытянутыми коленями, тяжело оперся на костыль и заковылял к двери.

— Ну кого там еще черт принес?

Он откинул крючок, дверь старенького дома на берегу Волги со скрипом отворилась. На пороге стоял мужчина средних лет в чистеньком, но достаточно заношенном пиджаке и кепке, надвинутой на глаза. Ордынцев погонял папиросу во рту, хмуро глядя на гостя.

— Ну и? — ядовито спросил он. — Я по понедельникам не подаю.

— Что-то ты недобрый какой-то хозяин, — рассмеялся гость. — Ты в детстве сказок, что ли, не читал. В сказках как: ты меня накорми, напои да спать уложи, а потом спрашивай.

— А пошел бы ты! — изображая похмельное недовольство, отозвался Ордынцев и попытался закрыть дверь, но незнакомец подставил ногу в добротном ботинке и вполголоса произнес:

— Привет тебе, малой, от тетки из Казани. Кланяться велела, сетует, что не пишешь.

— Третьего дня только написал ей, — недоуменно ответил Михаил отзывом на пароль. — Неужто не получала?

— Может, запамятовала?

— А нет, — вздохнул Ордынцев. — Это я даты перепутал. Заходи!

Наутро в условленном месте появилась записка следующего содержания:

Прибытие агента «Знахарь» из «кобылинского списка» подтверждаю. Предположительная цель — создание агентурной ячейки, нацеленной на саратовский авиационный завод и железнодорожный мост. Лесник

Через два часа в кабинете Абакумова на совещании, на котором присутствовали руководители отделов Смерш, комиссар госбезопасности сообщил:

— Итак, товарищи, отмечу, что операция ИГЛЫ прошла в целом успешно. Работа с архивом «кобылинской школы» дает результаты. Выявлено и взято под контроль двенадцать вражеских агентов в разных городах Советского Союза. По явочным квартирам и адресам, которые удалось установить, ведется работа. Вскрыто двадцать восемь замороженных ячеек из забросок прошлого года. Архиву, который добыл полковник Завалкаев в Польше, поистине нет цены. Майор Грибанов, пока Завалкаев в госпитале, вам поручается руководство Особым отрядом ИГЛА. Вплотную прошу заняться разработкой саратовской ячейки. Там, кажется, уже начал работать капитан Ордынцев из польской группы Завалкаева. Очень толковый оперативный работник…