Завалкаев отвел Луговича в сторону и приказал ему выбрать место, чтобы дать отдых лошадям. Тот кивнул и незаметно заставил командира повторить и запомнить польскую фразу:

— Konie są zmęczone. Musimy przestać [4].

Группа шла цепочкой: впереди с автоматом наизготовку молчаливый Збигнев с повислыми прокуренными усами, следом рыжий Войцех и Ксаверий. Дальше, как и раньше, две повозки и Завалкаев рядом с первой, которой управляла Майя.

— Лондон, — с заметной завистью произнес рыжий «аковец» и посмотрел на шедшего рядом Луговича.

Ксаверий заметил этот взгляд. В этом человеке появилось что-то новое. Хотя, может быть, как раз старое и всем в его окружении известное — зависть и жадность. Видимо, он уже был уверен: эти молчаливые люди с немецкими автоматами, с тем особым лондонским лоском — не чета здешним партизанам, хотя и одеты очень просто. Эти люди прибыли из-за Ла-Манша от эмигрантского правительства. Инструкторы. Связные. Может быть, будущие командиры. Войцех помнил, что приказано вести их осторожно и с почтением. Будущее Польши ковалось где-то там, за проливом. И эти люди близки к тем, кто будет руководить Польшей после войны. Война кончится, Германии не выстоять против союзников. Они завязли в войне, и этим надо воспользоваться, подготовиться хорошенько к борьбе за будущее Польши. За Польшу от моря и до моря!

— Идем вдоль кромки, — негромко бросил Войцех через плечо, обходя лужу с маслянистой радужной пленкой. — Немцы прочесывают шоссе. Но здесь, на юге от Радома, они не суют нос в чащу. Того и гляди напорешься на своих.

Свои — это «батальоны хлопские», крестьянские отряды, это националисты с таким клубком взаимной ненависти, что любой встречный в лесу легко может стать для них врагом. Советские разведчики молчали. И от их молчания рыжий поляк чувствовал себя не очень уютно. Ему хотелось общения с этими людьми, посвященными в тайну, облеченными неизвестной властью.

Группа вышла из низины, где пахло мокрой корой и гниющим папоротником. Сквозь молодую зелень берез снова заиграло майское солнце.

— Знаете, панове, — погладив рыжую бородку, заговорил Войцех, оглядываясь на темнеющую стену ельника, — сидим мы в этой норе уже который год. А приказ один: в бой не вступать. Ждать. Приказ генерала Ровецкого. Скопить силы, изучить, подготовиться. — Он сплюнул в сторону. — Хорошо готовиться, когда каждый день может быть патруль, облава или, не дай бог, «еврейский крест» на дереве. Ждем. Копим.

Не дождавшись ответа, поляк замолчал, но ненадолго.

— Лондон далеко, — сказал он тихо, с той особой, вымученной злобой человека, который привык повиноваться, но уже начинавший уставать от этого. — Им легко говорить: наблюдайте, не выдавайте присутствия. А здесь, — он указал рукой в серую мглу леса, — здесь немцы — хозяева. В каждой деревне — фольксдойч, в каждой гмине — шуцман. А мы — тени. И когда мы стреляем? — Он прищурился, как будто и правда целился одним глазом. — Мы стреляем, когда нам везет. А везет нам, — голос рыжего потеплел, как у охотника, вспоминающего удачный выстрел, — когда удается накрыть коммунистов.

— Гарды Людовы, — услышав слова товарища, подхватил шедший впереди Збигнев с внезапной, почти детской горячностью. — Сволочи. Они же с немцами воюют, а для нас они хуже немцев. Немец — враг ясный, а эти… они из нашего же народа, а пошли в Москву кланяться. Ихнюю гвардию мы щиплем, где можем. Или советских партизан, если забредут за Буг. Они думают, что пришли освобождать. — Збигнев засмеялся невесело. — Такие же оккупанты, как и немцы. Только другие. Придут — колхозы устроят, комбеды, будут говорить «товарищ» и в Сибирь ссылать. Лучше немца, что ли? Немца ты видишь в каске, а этот — с красной звездой и улыбкой. И такую же Польшу себе заберет.

Он осекся, вдруг вспомнив, что говорит с людьми из Лондона. Лондон, конечно, против немцев и против красных. Но Лондон далеко.

Войцех вздохнул, согласно кивнул, понизив голос до шепота:

— На той неделе повезло: наткнулись на отряд «молодняка» из коммунистического подполья. Спрятались в овраге, дали очередь. Двоих положили, остальные разбежались. — Он достал кисет, неторопливо на ходу свернул самокрутку. — Не геройство, панове. Не победа. Так, укол. Потому что приказано: не бой, только разведка, только накопление. А душа просит… — Он не договорил, остановился, прикуривая. Затушил спичку, сунул назад в коробок и затянулся горьким дымом.

Советские разведчики молчали. Майя, погоняя лошадей, слушала разговор, но, не понимая польского языка, чувствовала, как запах прелой листвы, эту чужую, почти физически осязаемую ненависть — к немцам, к коммунистам, к советским партизанам и, наверное, даже к тем, кого они вели через этот лес.

— Дальше нельзя ждать, — покуривая, сказал Войцех себе под нос, но все же достаточно громко, чтобы его услышали и другие «люди из Лондона». — Немец слабеет, а Красная армия прет. Вот кончится война — и что? Опять двадцать седьмой? — Лондону бы развернуться, а не сидеть с приказом «не бой». Но мы — солдаты. — Он выпрямился, прикоснулся пальцами к старому, стертому до блеска польскому орлу на петлице. — Приказ есть приказ.

Поляк бросил окурок, втоптал его каблуком в мягкую землю и поправил ремень.

— Идем, панове. До первых домов еще километров пятнадцать. А там шоссе. И чуть что — вы за нами, мы выведем.

— Лошади устали, — громко сказал сзади Завалкаев выученной польской фразой. — Надо остановиться.

Полковник ушел в боевое охранение первым, пока остальные разжигали костер и разогревали НЗ. Убедившись, что за ним не следят, разложил карту. Всю дорогу он запоминал ориентиры, примерно определял пройденное расстояние и направление. Сейчас Завалкаев примерно представлял, где они находятся. Большие дороги в стороне, населенные пункты тоже. К вечеру надо будет искать способ избавиться от «провожатых». Группе незачем двигаться в сторону Варшавы, а «аковцам» незачем знать, куда двинутся их «подопечные из Лондона». Ночью или рано утром надо сворачивать на северо-запад, чтобы выйти к городкам Шклов, Кобылин, Нувый Свят. Там искать школу, там произойдет встреча с командирами советских партизанских отрядов. Это надежнее, чем польские повстанцы.

Отдых закончился. Разведчики забрались в повозки и тронулись в путь. Снова «аковцы» и с ними Лугович шли впереди, а Завалкаев — рядом с первой телегой, которой управляла Майя. И Бакин, и Полянская держались уверенно, с достоинством, в разговоры не вступали.

Так можно было спокойно продержаться в компании поляков до вечера. Но тут колонна вышла на опушку леса и сразу оказалась на околице небольшого села. Лугович сбавил шаг и насторожился, схватившись за автомат, но Войцех его успокоил, беспечно махнув рукой, не снимая своего оружия с плеча.

— Тут немцев не бывает, — заверил он. — Они сюда не заглядывают, а наши бойцы часто наведываются. Здесь спокойно.

Но слово «спокойно» совсем не соответствовало шуму, который раздавался в селе. Войцех и Збигнев уверенным шагом вели гостей по улице. Из-за заборов на них смотрели женщины и старики. Смотрели настороженно и не очень приветливо. Было не видно ни детей, ни молодежи. Завалкаев хорошо знал этот признак населенных пунктов на оккупированной территории. Врага ждали каждую минуту, ждали тех, кто будет грабить, насиловать, угонять на работы молодежь. Бакин и Майя крутили головами, пытаясь разглядеть лица селян. Завалкаев тоже беспокоился, что можно нарваться на немцев или попасть в переделку. Лугович, похоже, не сразу среагировал. Надо было остановиться и отказаться ехать через село. Но что сделано, то сделано. Вскоре они вышли на центральную площадь села, на открытое пространство.

Солнце уже клонилось к закату, длинные тени пересекали пыльную площадь. Первое, что увидел Завалкаев, — это была толпа. Крестьяне стояли молчаливым, плотным полукольцом. Внутри, у старого колодца с облупившимся журавлем, маячили серые шинели «аковцев». А между ними — двое обреченных.

Они стояли на коленях, с заломленными за спины руками. Один, коренастый, с окровавленной повязкой выше локтя. Другой — совсем молодой, белобрысый, со сжатыми от злости скулами. И, что сразу отметил командир, лица этих двоих не выражали страха. Только глухую, поистине звериную ненависть. Ничего необычного в этих пленниках не было. Одеты как и все местные. Но судя по тому, что глумились над ними именно поляки, именно «аковцы», жертвы были или из Армии Людовой, или из партизан, возможно, даже советских.

Телеги остановились, но никто не обратил на них внимания. Местные стояли, опустив головы. Ясно, что их согнали силой смотреть на казнь. Войцех и Збигнев переглянулись и обменялись какими-то фразами, которых Завалкаев не расслышал. Но, судя по внешнему виду, сопровождающие были довольны зрелищем.

— Еще минута, — тихо сказала сидевшая в повозке Майя, — и их казнят. Они же всерьез, командир.

Полковник не ответил. Он осматривал толпу, пытаясь понять, есть ли там еще вооруженные люди, жаждущие крови. А потом он услышал главное. Один из «аковцев» говорил с пленниками по-русски.

— А ну сказывай, где ваши! — рявкнул сутулый «аковец» в офицерской фуражке без кокарды, лихо сдвинутой на одну бровь. Он размахивал пистолетом, целясь то в одного, то в другого. — Где схрон? Где остальные комиссары?

Раненый молчал, только тяжело дышал, раздувая ноздри. Тогда к нему шагнул один из поляков и занес над головой винтовку. Удар прикладом пришелся прямо в плечо, в свежую рану. Несчастный охнул сквозь зубы, но не упал — его тотчас подпер плечом белобрысый.

— Не трожь! — сказал вдруг молодой, и голос его, хриплый, но удивительно спокойный, перекрыл площадь. — Не трожь, палач. Мы солдаты. Ты тоже, говорят, солдат. Так убивай по-солдатски. Без цирка. Без надруганья.

Он поднял на «аковца» светлые, почти прозрачные глаза.

— Мы не в гестапо. И вы не бандиты с большой дороги. Или я ошибся?

Повисла тишина. Завалкаев подивился тому, сколько в этом парне силы воли и бесстрашия. Кто-то из баб всхлипнул в толпе. Но поляк в фуражке только скривился в усмешке и махнул рукой. Двое «аковцев» тут же шагнули вперед, накидывая на шеи пленным веревочные петли. Один конец перебросили через сук старой раскидистой ивы.

— Сейчас мы проверим, какие вы солдаты, — прошипел поляк. — На воздух их, хлопцы!

И тогда командир принял решение. Он повернулся к Бакину и Майе, кивнул им и поудобнее взял автомат.

— Пошли, — сказал он негромко.

Он миновал переднюю повозку, по пути толкнул локтем Луговича, а потом протиснулся через толпу, которая боязливо и с готовностью расступилась. Здесь боялись перечить. Люди были запуганы войной.

Все дальнейшее заняло всего несколько секунд.

Войцех и Збигнев уже стояли в первых рядах зрителей в предвкушении зрелища. Завалкаев хладнокровно дернул затвор автомата и направил его на своих «проводников». Две короткие очереди, и жители села с криками и визгом бросились в разные стороны. Оба поляка повалились на землю, даже не успев испугаться. Четверо «палачей» мгновенно повернулись на звуки стрельбы, схватились за оружие, но Лугович, держа автомат у пояса, длинной очередью свалил двоих «аковцев». Двое других бросились в сторону. Одного из них пристрелил Завалкаев, второй попытался укрыться за старой ивой. Он не понял, что эта женщина в городской одежде тоже окажется врагом. Майя, как на полигоне, вскинула автомат. «Аковец» не успел выстрелить — длинная автоматная очередь свалила его на землю под ветвями старой ивы. Майя медленно опустила автомат, холодно глядя на убитого врага.

— Нервы, Майя, нервы, — укоризненно сказал Завалкаев, держа автомат в опущенной руке и подходя к пленникам.

Лугович уже срезал веревки на их руках и помог вместе с молодым партизаном подняться на ноги раненому. Освобожденные пленники молчали, все еще не веря в чудо своего спасения. Им было трудно говорить, ведь только что они смотрели в глаза смерти.

— Быстро за нами, — бросил Завалкаев. — Вопросы потом.

Жители села разбежались с площади по своим дворам. И сейчас прятались за закрытыми ставнями, за наглухо запертыми дверями — ни звука, ни голоса. И это молчание было тяжелее любых криков и проклятий. Местные не любили немцев. Но и русские партизаны здесь были опасными чужаками, за которых немцы жгли целые деревни.

— Уходим, — коротко бросил Завалкаев, помогая раненому забраться на повозку к Майе.

Женщина посмотрела на партизана, потом обернулась на село. Позади, в сгущающихся сумерках, над площадью стояла тишина. Никто не вышел сказать «спасибо», никто не перекрестил уходящих.

— Потерпи, браток, — сказал Завалкаев раненому. — Надо подальше уйти отсюда, чтобы «в спину не надуло». Перевяжем тебя, да и поговорим заодно.

Темнело быстро, и Майя вместе с Бакиным нахлестывали лошадей. Командир с Луговичем шли рядом с повозками, посматривая по сторонам. Лес стал гуще, сержант забрался в телегу и стал управлять сам. Он делал это более умело, чем городская женщина. Повозка перестала цепляться за кустарник, наезжать на пеньки и поваленные трухлявые деревья.

Наконец стемнело так, что в нескольких шагах стало ничего не видно. Небо было пасмурным, низким, но ветра не ощущалось совсем. Завалкаев принял решение устроить передышку. Дать отдых лошадям, сделать перевязку раненому. Ну и побеседовать: кто эти двое, попавшиеся полякам?

— Сержант Переметин, родом из Рязани, — с готовностью представился белобрысый. — Командир отделения пулеметной роты стрелкового полка. В плен попал осенью 42-го. Бежал из поезда с военнопленными. Всю зиму скитался по Польше, пытался уйти на восток, пока не повстречался с нашими партизанами. Здесь, в Польше.

— А я ефрейтор Важин, — морщась от боли, пока его рану обрабатывала и перевязывала Майя, представился второй солдат. — Волжанин я, из Астрахани. Сапер. Партизаню тут уже почти год, как из лагеря бежал с двумя товарищами.

— А меня зовите пока просто — товарищ полковник, — усмехнулся Завалкаев.

— В окружение попали? — понизил голос Переметин и понимающе кивнул головой: — А ловко вы этих поляков перестреляли. Мы уж думали с Евсеичем, что нам крышка.

Оперативники не стали переубеждать слишком «понятливого» сержанта. Не время и не место открывать карты. Да и незачем этим солдатам знать об их группе, как незачем пока им знать и об Особом отряде Смерш ИГЛА. Поэтому, не вдаваясь в подробности и вполне обоснованно, Завалкаев попросил провести их в партизанский отряд и встретиться с командиром. Свидетельства этих двоих будут очень уместными. Бывшие пленники смогут поручиться за своих освободителей перед командиром отряда.

Это был бы самый быстрый и короткий путь в партизанскую среду. Неизвестно, сколько подполье будет выходить на связь с отрядами советских партизан. Да и гарантии городского подполья не всегда самые надежные. Городские неизвестные вполне могли быть подосланы гестапо, раздобывшим пароли и установившем явку. Немцы не оставляли попыток подослать свою агентуру в городское подполье и в партизанские отряды. А тут быстрая и умелая расправа над «аковцами». Правда, сомнения могли возникнуть и в этой ситуации. Формально и Армия Крайова, и фашистская Германия были врагами, но, по сути, активных боевых действий между ними почти не было.

К концу следующего дня повозки втянулись в старый сосновый лес. Колеса мягко катились по песчаной почве, густо усыпанной хвоей. Переметин шел рядом с Луговичем, показывая дорогу. Они же составляли передовой дозор. Оба шли молча, обмениваясь только короткими фразами по поводу выбранного пути, где могли пройти телеги.

А вот с раненым ефрейтором Важиным Завалкаеву удалось поговорить. Он умело развязал язык партизану, и тот довольно подробно рассказал о боевых акциях. Надо отдать должное, о командире и численности отряда сапер ничего не рассказал, но не удержался, чтобы не похвалиться работой. Опытному разведчику было достаточно и этой информации, чтобы сложилось впечатление о действиях партизан. А сделал отряд, судя по рассказам сапера, немало.

Отряд большой, но разбит на несколько подразделений, и у каждого свое место базирования в лесу. Это Завалкаев понял. Командир — кадровый советский военный, хорошо знающий штабную работу. Иначе бы он не смог наладить взаимодействие подразделений, снабжение и решать другие вопросы. Значит, в Красной армии он был на должности гораздо выше, чем командир роты. А значит, и звание не ниже майора. А еще у этого человека хороший житейский опыт, скорее всего, он родом не из города, а деревенский парень, который попал в армию и сделал там карьеру командира. Чувствовалась основательная хозяйственная хватка. Нет, он не был тыловым командиром, он умел смотреть широко. А может, у него за плечами и военная академия, но уж точно боевой опыт до июня 1941 года.

Почему так решил Завалкаев? Да потому, что, если исходить из рассказов ефрейтора, командир их отряда имел хорошую связь и умел наладить взаимодействие с другими отрядами, в том числе и с польскими. Смог же он весной этого года разгромить гарнизон одного польского города. Там на станции останавливался эшелон с медикаментами. Перебить гарнизон общей численностью около двухсот человек трудно, не имея хотя бы трехкратного перевеса в бойцах и вооружении. Трудно, если ты еще и не хитрец из хитрецов. А говоря по-военному — талантливый тактик боевых действий. Учебник и его разделы «Стрелковая рота в наступлении» и «Стрелковый батальон в наступлении» — это одно, а вот выстроить схему и реализовать ее на чужой территории, организовав для этого не своих, а дружественные части партизан, — это совсем другое.

— Стой, кто идет! — раздалось из-за кустов.

Лугович сразу остановился, чтобы дозорный за деревьями не расценил его поведение как опасное.

— Свой, не стреляй! — крикнул сержант.

— Это ты, Переметин? — снова раздалось из кустов.

— Давай сюда один, остальные на месте!

Переметин повернулся, поднял руку и скомандовал повозкам остановиться. Бросив Луговичу, что все нормально, это свой дозор, пошел на голос. Лугович стиснул зубы. Да, бывают такие минуты, что ты начинаешь жалеть, что совершил тот или иной поступок, что встретился с тем или иным человеком, что вообще ввязался в это дело, когда проще было пройти стороной. Проще и спокойнее.

Много мыслей промелькнуло в голове сержанта. Но самой яркой, от которой трудно было избавиться, была мысль, что они своими ножками, добровольно пришли в засаду. И очень яркой эта неприятная, мягко говоря, мысль была потому, что Лугович торчал сейчас на лесной дороге на открытом участке, видимый со всех сторон, как одинокий куст посреди поля. И, главное, ничего уже изменить нельзя. Неприятная мыслишка. Гаденькая.

Торчать пришлось до тех пор, пока снова не раздался тот же самый властный голос. Куда делся Переметин, Лугович выяснять не стал. Тут так: в чужой монастырь пришел, чужому уставу и поклоняйся. Голос приказал с места не двигаться, оружие держать на ремне. Не разговаривать. Ждать.

Лугович не удержался и съязвил:

— А по нужде отойти можно?

— Дуй где стоишь, — ответил другой голос, помоложе и позадорнее. — Если невтерпеж!

Следом кто-то хохотнул, но его осадил строгий командирский голос. Ясно — боевое охранение, отправили нарочного с сообщением командиру. Оттуда прибежит дежурное подразделение и сопроводит незваных гостей под охраной на базу. Ну что ж, хлопцы службу знают, только вот ноги уже сами не свои после трех суток ходьбы. Хорошо им там сзади, они хоть в телеге посидеть могут.

Погода никак не налаживалась или просто пыталась соответствовать ситуации.

Митя Бакин вздрогнул, когда из леса вышли с десяток партизан с трофейными автоматами и винтовками. Смотрели они на гостей настороженно. Никто в разведчиков открыто не целился, но было понятно, что команда может прозвучать в любой момент. Мужики разного возраста: кому едва стукнуло двадцать, как показалось Бакину, а кому уже перевалило и за пятьдесят.

Они шли сначала по еле заметной дороге, а потом напрямик, через лес. Он встречал их не птичьим щебетанием, а сырой, въедливой тишиной. Партизаны открыто не рассматривали гостей, но Важина узнали.

Лагерь они увидели не сразу. Сначала запах: терпкий дух прелой хвои, смешивающийся с дымом, который не поднимался вверх, а стелился низко, будто боялся неба. Потом — первая рогатка на тропе и окрик. Из-за поваленной сосны выросла фигура в телогрейке с дырой на локте, с винтовкой, направленной в грудь незнакомцев. Их встретили без выстрела, но и без хлеба с солью.

Командир отряда принял гостей в своей землянке — низкой, с потолком, пронизанным корнями, которые свисали, как жилы. Это был сухой, поджарый человек лет сорока в галифе и польском военном кителе без знаков различия. Только по выправке да по тому, как он разговаривал, чувствовалась командирская выправка Красной армии.

— Документы, — коротко бросил он.

Документов не было. Завалкаев спокойно высказался на этот счет.

— Какими документами мы можем располагать? — спросил полковник. — Настоящие советские — это смертный приговор, если мы попадем в руки гестапо. Любые поддельные ничего не стоят. В том числе и в ваших глазах.

— Обыскали? — проигнорировав замечания незнакомца, спросил командир отряда. — Разведите их по разным землянкам. Пусть не торчат под дулами на дворе. Женщину — в медпункт.

Завалкаев не двинулся с места, когда партизаны стали выводить остальных наружу по ступенькам. Командир отряда не возражал. Значит, поговорить удастся. Сейчас ему доложат обстоятельства знакомства с Переметиным и Важиным и дальше будет легче. В любых обстоятельствах лучше все-таки говорить, а потом уже стрелять. Увы, часто бывает наоборот.

Развели их быстро, без лишних слов. Мужчин — по землянкам, разбросанным по склону оврага так, что из одной не было видно другую. Их вели не под дулами, но все же не как друзей или дорогих гостей.

Когда Бакин и Лугович попали внутрь этих простых по устройству жилищ, внутреннее пространство рассказало им о многом. Особенно сержанту, который знал толк в блиндажах, землянках и дзотах, в отличие от Бакина. Землянки были не просто жильем. Это были норы людей, которые уже умирали один раз — в немецком плену. Внутри пахло горелой глиной, махоркой и тем сладковатым запахом, который бывает от долгого ношения одежды. Нары в два яруса. Меж бревен — влажный мох, который при малейшем ветре ронял на спящих мелкие капли. Света почти нет: коптилка из артиллерийской гильзы чадила маслянистым пламенем, выхватывая из тьмы обветренные лица. У стены в ящике несколько немецких гранат на длинной ручке. В центре между нарами небольшой стол, сколоченный из разномастных досок. По сторонам две лавки.

В одной из таких землянок Луговича встретил хозяин — бородатый человек без двух пальцев на правой руке. Он сидел, поджав ноги, и точил нож о кусок кирпича. На гостя, которого привел молодой автоматчик, даже не глянул. Сказал только хрипло, простуженным голосом:

— Сядь в углу. И не дергайся. Третьего дня одного с «языком» спутали — закопали. Отоспался потом.

Смеяться не хотелось. Луговой сел на крайние нары, откинулся спиной на бревенчатую стену и стал ждать. Все равно ситуация разрешится положительно. Скорее всего. Завалкаев свое дело знает получше любого здесь. Им и не снилось, какие он операции проводил, из каких передряг выпутывался. Обойдется. Нужно только время.

Майю отвели под навес, возле которого виднелись двери двух землянок. Под навесом висели пучки каких-то трав, наверное, лекарственных. Автоматчик кивнул на гостью и сказал девочке-медсестре:

— Вот, Анютка. Пусть пока у вас тут побудет. Так командир велел. Я рядом, если что.

Медпункт оказался самой большой землянкой, вырытой у подножия старой ели. Порогом служила дверца от немецкого кузова — с еще видимым номером части. Внутри горел фонарь «летучая мышь», Майя сразу зажмурилась, чтобы после яркого дневного света привыкнуть к слабому освещению.

Здесь были нары в один ярус аж в четыре ряда по всей землянке с узкими проходами между ними. Вдоль стен лежали люди: раненые, изможденные, изломанные. У стены два пустых места, застеленные одеялами. Майе вдруг показалось, что оттуда недавно вынесли умерших. Вместо стола — две доски на чурбаках. На них йод в пузырьке, горсть тряпок, ножницы, заржавевшие от крови. На подоконнике — вырезанная из дерева кукла. Чья-то тоска по дому.

Майе запомнился парень лет двадцати без ноги. Ампутация была сделана, видимо, обычной пилой — край жгута торчал, и бедро распухло, как колода. Рядом с ним лежал старик с перевязанной, неестественно запрокинутой головой, он дышал часто и неглубоко, как загнанная лошадь. В углу, поджав под себя уцелевшую ногу, лежал солдат в фуфайке, пробитой осколком. Медсестра, девочка лет восемнадцати в телогрейке не по размеру, меняла ему повязку. Она повернулась и спокойно посмотрела на Майю:

— Садись у печки. — Голос у нее был не по годам взрослый, грудной. — Топится она плохо. Зато не замерзнешь.

Печка была сделана из жестяной бочки, проржавевшей насквозь. В ней слабо догорали сырые ветки. Дыма было больше, чем тепла.

Майя сняла с себя жакет и прошла между лежанками к девочке.

— Давай я тебе помогу.

* * *

Командир отряда кивнул, и Завалкаев сел на лавку.

— За это спасибо, — устало выдохнул полковник. — Трое суток почти без остановки топаем.

— Далеко собрались? — вскинул бровь партизан. Терпения и решительности этому человеку было не занимать.

— Послушайте. — Завалкаев посмотрел внимательно в глаза командиру. — Я не знаю, как вас зовут, но думаю, что в Красной армии вы имели звание майора. Или подполковника? Хотя нет, майора.

— Это к делу не относится, — спокойно ответил командир отряда. — Речь о вас, а не обо мне.

— О вас тоже, но не прямо сейчас, — отрезал Завалкаев непререкаемым тоном. — Надеюсь, вам достаточно того, что мы с боем освободили двух ваших бойцов, когда их хотели казнить «аковцы»? Достаточно для того, чтобы доверять нам?

— Нет, не достаточно, — спокойно возразил партизан. — Вы перебили группу поляков, которые пусть и не любят нас и являются нашими врагами, но они враги и для немцев тоже. Разве не могло гестапо разработать такой план? Еще бы, спасение товарищей героями, о которых я ничего не знаю, но должен поверить им на слово!

— А вы молодец, — улыбнулся Завалкаев. — У вас очень живой ум. Немудрено, что вы создали такой отряд и так умело действуете. Хорошо, не будем обмениваться подозрениями. Я даже не буду пытаться объяснять вам, что и ваш отряд мог быть подставлен нам гестапо по вашей же хитрой схеме с гибелью нескольких «аковцев». Не будем терять время. У меня при себе рация и связь с Москвой. Если у вас есть связь с Центральным штабом партизанского движения, то вам там подтвердят, что мне можно доверять. И даже передадут, что вы должны мне помочь.

— Я? Должен? — Спокойствие и рассудительность вдруг изменили партизану и он, побагровев, уперся руками в самодельный стол и поглядел на гостя с недоумением. — А кто мне помог, когда я тут кровью харкал? Я один собрал людей, создал этот отряд. Я вооружил его, организовал другие отряды и теперь могу наносить серьезные удары по врагу!

— Хвалю, — спокойно ответил Завалкаев. — Хочу спросить только… так, на всякий случай, а то вдруг мы не понимаем друг друга… А что все остальные командиры Красной армии в это время делали? Я не думаю, что кто-то еще из старших командиров, даже не находясь в строю, сможет вот так заявить о своем неподчинении командованию. Думаю, что эту тему мы с вами поднимать больше не будем. Поговорим вот о чем. Если у вас есть связь с Гнездичем, можете спросить о нас у руководителя их подполья.

— Ждите утра, — после короткого молчания ответил командир отряда и кивнул автоматчику, чтобы тот увел гостя.

Завалкаева отвели в землянку, где спали двое бойцов. Автоматчик указал на свободную лежанку и сказал, что на ней можно отдохнуть. Сам уселся у двери и положил автомат на колени. «Ну и хорошо», — решил полковник и, натянув пиджак на голову, задремал.

За стеной стонал раненый. Сыпалась земля с потолка. Где-то в темноте фыркали лошади, укрытые под общим навесом из жердей и лапника — там пахло конским потом и солдатской кашей. «Может, и покормят», — подумал он, проваливаясь в глубокий сон.

Перед тем как отключиться, Завалкаев успел подумать, как там Ордынцев и Клицш. Ребята опытные, но не случилось бы беды. И на старуху бывает проруха…

* * *

Михаил Ордынцев думал об этом же ближе к вечеру, когда с окраины небольшого польского городка они с немцем двинулись к лесу. Их миссия закончилась, нужно было двигаться к месту встречи с группой. Никаких признаков школы абвера они тут не нашли. Значит, прав командир: искать ее надо в районе Шиклова, Кобылина и Нувого Свята.

Скоро сумерки. Небо темнело над польским местечком, выбеливая стены костела и превращая лужи на разбитой брусчатке в зеркала свинцового цвета. Ордынцев и Отто, тесно прижавшись к стене сарая на окраине, осматривали опушку леса. Последний шаг — метров четыреста — и все, лес. Дальше напрямик к месту встречи с группой и доклад командиру. Эту часть работы они с Красным Отто выполнили.

Старший лейтенант Михаил Ордынцев чувствовал, что опасность еще не миновала. То ли интуиция, то ли какие-то едва уловимые признаки, за которые цепляется взгляд.

Отто толкнул напарника в бок:

— Чего замер? Пошли. Скоро стемнеет, надо до ночи убраться отсюда подальше. Вдруг тот патруль в городке, который нас видел, сообщит, что двое неизвестных прячутся в развалинах. Перекроют выход из города, и тогда нам… как ты там говоришь? Алес?

— М-да, — не поняв шутку, задумчиво пробормотал Михаил. — Алес гутен морген.

Он чувствовал, как под гимнастеркой по спине течет липкая струйка пота — не от жары, а от напряжения. Еще вчера Отто Клицш сделал свой вывод: «Пусто, Миша. Их тут нет. Только комендатура и жандармы». Его немецкое гортанное «р» звучало сейчас, в тишине, особенно зловеще.

Михаил зло сплюнул. Значит, она западнее. Ближе к Варшаве, в ста километрах отсюда. Путь туда лежал через леса, болота и сплошную линию немецких постов. Но медлить нельзя — группа ждала их с данными, а Москва ждала срочный доклад. Не любят в Москве ждать, ох не любят!

Кивнув напарнику, Михаил двинулся дальше. Они прошли огородами, мимо заколоченных хат, пахнущих терпкой полынью и гарью.

Лес встретил их тишиной, которая на войне зачастую воспринимается хуже любого взрыва. Ордынцев первым почувствовал неладное и замер, подняв кулак. Отто застыл каменным изваянием. Они прислушивались к тому, что удалось различить за шорохом листвы в кронах деревьев. Щелчок взводимого курка был едва слышен, но он прозвучал как выстрел. Из-за густого орешника и старых дуплистых сосен появились фигуры. Зеленые петлицы с желтой нитью — полевая жандармерия. «Цепные псы»!

Фельдфебель с металлической бляхой на груди «Feldgendarmerie», поигрывая автоматом, лениво наставил ствол на Ордынцева. «Выследили! Поняли, где нас ждать. Значит, там, в городе, уже расставили секреты вокруг городка. Грамотно действуют сволочи!»

За спиной фельдфебеля маячили еще шестеро, с довольными, сытыми рожами. Конечно, это же не фронт. Для них это развлечение и возможность получить отпуск.

Положение было хуже некуда. Два пистолета против семи стволов в двадцати шагах. Мгновение, и их просто скосят очередью. Рука Михаила дернулась было к карману куртки, но вовремя остановилась. Не так, не успеть. Нужно иное решение. Нужен какой-то ход.

Выручил напарник, сообразив, что нужно сделать. Отто, продолжая, как и Михаил, держать руки чуть приподнятыми, сделал шаг вперед. Он нахмурился, изобразил суровое выражение лица и, глядя прямо в наглые глаза фельдфебеля, заорал зычным командным голосом, на котором говорят только в Берлине:

— Halt! Reichssicherheitshauptamtes! Schnell, die Waffen senken! [5]

Фельдфебель опешил. В его глазах промелькнуло что-то похожее на разочарование. Произношение, манера — все это было хорошо знакомо и требовало беспрекословного подчинения. Немцы замерли, инстинктивно опуская стволы вниз. Документы, конечно, придется проверить… вдруг и правда из гестапо? Секунда замешательства. Секунда чужого сомнения, но именно этого Ордынцев и ждал.

Михаил не выхватил оружие, не стал терять драгоценные секунды. Быстро сунул руку в карман куртки и сразу нажал на спуск, стреляя через карман. Первая пуля вошла фельдфебелю в плечо, заставляя его выронить автомат. Второй выстрел в голову солдату слева, он рухнул на бок, ломая кустарник. И только после этого Ордынцев вытащил руку с пистолетом из кармана и бросился в сторону.

— Врассыпную! За деревья! — крикнул он по-русски, и оба бросились в разные стороны.

Немцы, выходя из ступора, бросились за деревья и открыли беспорядочный огонь. Пули засвистели над лесной опушкой, сбивая кору с сосен и срезая ветки. Отто выстрелил дважды наугад, пригнувшись, отскочил в сторону, упал, перекатился за толстый ствол упавшей ели. Не мешкая, он высунулся из-за укрытия и хладнокровно послал две пули в живот ближайшему солдату, который неосторожно высунулся из-за дерева. Тот закричал и, выронив оружие, мешком осел на землю. Михаил выстрелил еще дважды, продолжая метаться из стороны в сторону, не давая немцам вести прицельный огонь. Ему удалось укрыться за крайними деревьями. Он увидел краем глаза движение — один из немцев попытался обойти его справа. Ордынцев метнулся за толстый дуб, упал на спину и выстрелил снизу вверх. Пуля вошла немцу под подбородок.

— Уходи через лес! — заорал Отто, пытаясь перекричать звуки выстрелов.

Он сменил обойму в пистолете, выскочил из-за своей ели, пока немцы сосредоточились на русском, и всадил несколько пуль в спину очередному противнику. Тот упал лицом в папоротник. Четверо были убиты, один ранен. Оставшиеся двое, обезумев от страха, вместо того, чтобы стрелять прицельно, ударили длинной очередью наугад из автоматов, особо никуда не целясь. Пули взрыли землю прямо там, где только что лежал Михаил, но разведчик, сделав кульбит, оказался в кювете рядом. Высунув руку, он не глядя дважды нажал на спуск. Одна пуля ушла мимо, но вторая нашла свою цель — попала в бок автоматчику.

Последний немец, увидев, что из семи человек остался он один, да еще подвывающий раненый фельдфебель, бросился, ломая ветки, через молодой осинник. Отто хладнокровно прицелился, выждал секунду и выстрелил. Беглец ударился лицом в ствол молодого деревца, а потом сполз на землю всем телом, оставляя кровавый след на тонкой коре.

Тишина, повисшая над опушкой, показалась зловещей.

— Бежим! — выдохнул Михаил. — Через десять минут тут будет целая рота. Они нам перекрывают путь в лес.

Понимая, что им невероятно повезло, разведчики бросились в чащу. Сначала они бежали, продираясь через заросли кустарника, не разбирая дороги, перепрыгивая через валежник и увязая во мхах. Ветки хлестали по лицу, раздирали щеки. От сумасшедшего бега оба взмокли, сердце колотилось, дыхание перехватывало. Но постепенно, углубившись в лес, они перешли на быстрый шаг, а потом и совсем сбавили темп. И только когда за спиной, где еще недавно гремел бой, больше не слышалось ни криков, ни выстрелов, ни звуков моторов, пришло облегчение.

Такое дурманящее, сладкое спокойствие, какое бывает только на войне, когда смерть, которая уже дышала тебе в затылок, вдруг выбрала кого-то другого. Отто остановился, прислонившись спиной к шершавой сосне, и беззвучно засмеялся. Михаил сорвал кепку, вытер лицо рукавом. Кровь стучала в висках.

— Живы… — прошептал он. — Живы… Обошлось на этот раз.

Опасность миновала. Там, на опушке, остались трупы немецких автоматчиков. Сейчас начнется облава, но у них есть фора. А значит, теперь — только на запад звериными тропами, без привалов, пока не кончатся силы.

Они двинулись дальше, оставляя за спиной дымный майский вечер, трупы врагов и кровавый след среди мхов и лишайников. Где-то впереди, в темноте леса, их ждала группа боевых товарищей.

Только к утру, смертельно уставшие, они повалились на траву неподалеку от родника, где была назначена встреча. Отлежавшись, разведчики поднялись на ноги и стали искать следы. Но ни условного знака, ни записки, ни каких бы то ни было признаков человека здесь не было. Неужели что-то случилось?

Отто заволновался, вопросительно глянул на Михаила.

— Ждать! Будем ждать, — приказал Ордынцев. — Пока у нас другого выхода нет. Мы не на Невском проспекте, тут ситуации разные бывают. Как у нас с тобой недавно, а?