Завалкаев лежал у самой дороги на краю оврага, обильно поросшего кустарником. Кустарник буйно, по-весеннему зеленел, из-за чего пришлось маленькими щепками зафиксировать раздвинутые ветки для лучшего обзора. Митя Бакин и Майя лежали рядом. Полковник посматривал на них и думал, что уверенность в своих силах приходит с опытом. А Митя и особенно Майя слишком доверяются командиру, надеются, что он выручит, в любой момент примет правильное решение. Заметно расслабляются ребята, когда Завалкаев рядом.

Командиру пришлось снять свою немецкую форму и отдать ее Луговичу. Трое, кто на рассвете снова пробрался к каланче, должны быть в немецкой форме и изображать патруль полевой жандармерии.

Вчера очень понравилось полковнику, как преобразился Клицш, когда примерял на себя роль командира патруля, немецкого спесивого и самодовольного унтера. Хорошо Красный Отто знает «материал», он сработает как надо. Ордынцеву придется помалкивать и, как хорошему актеру с опытом, делать страшное лицо и все время угрожать расправой. А вот Ксаверий на немца не очень похож, но если ребята хорошо напугают польскую охрану, то и это будет уже не так важно. Главное, что Ксаверий хорошо говорит и по-немецки, и по-польски. И очень хорошо, что склады в этом городке расположены на самой окраине. Даже за окраиной — на старой заброшенной скотобойне.

Завалкаев увидел две телеги, которые ехали по дороге. Он навел на них бинокль, чтобы разглядеть, кого это понесло, когда на часах не было еще и семи утра. Хотя работящий люд во все времена и во всех странах встает рано — с первыми петухами.

Телеги были добротными, ухоженными, смазанными. Они не издавали скрипа, хотя были заметно нагружены. Не очень много, все укрыто аккуратно брезентом. Не рогожей, не старыми мешками, а зеленым хорошим брезентом. В каждую телегу запряжено по две лошади. И управлял каждой повозкой мужичок средних лет, явно из местных, но не из крестьян, судя по одежде. Оба в шляпах, чистые рубашки под жилетками. У одного даже цепочка карманных часов виднеется. Солидные мужички, торговцы, не иначе.

Командир напрягся, когда обе повозки свернули с дороги в сторону складов.

— Ребята, внимание! — приказал он своим бойцам, не отнимая от глаз бинокля.

Бакин и Майя насторожились. Их задача сейчас была наблюдать за окрестностями, вовремя заметить и предупредить об опасности. Могли показаться немцы или пришедшее раньше времени польское начальство с проверкой или для смены караульного подразделения. Ордынцеву сейчас там, около складов, виднее, что будет происходить, ему и принимать решение. Командир надеялся, что опытный оперативник не подведет, а талант перевоплощения поможет ему в этом деле. Михаил уже понял, что судьба предоставила им неплохой шанс, что этих двоих на повозках могло заставить свернуть с дороги к складам в столь ранний час.

— Посмотри на них, — толкнул Ордынцева локтем Лугович. — Торговцы. И неплохие торговцы. Очень хорошо одеты, к таким польская администрация относится с уважением. За их счет можно поживиться.

— А внутреннего патруля вдоль нашего забора нет, — вставил Отто. — Они его пускают только в то время, когда начальство может появиться, а сейчас еще слишком рано.

— Хорошо! Действуем, — согласился старший лейтенант. — Они наверняка подъедут к главным воротам. Тогда нам придется пробежаться, чтобы застать их врасплох — во время сделки. Мы же немецкий патруль!

Но все оказалось еще проще. Встреча была, судя по всему, запланированной. На ступенях караульного помещения появился польский капрал, он замахал рукой, показывая на южную часть ограждения, к задним воротам. Мужички на повозках натянули поводья, и лошади свернули вдоль забора. Через несколько минут ворота приоткрылись, капрал в расстегнутом мундире о чем-то заговорил с гостями, а за его спиной двое полицейских уже торопливо отпирали один из бараков. Поговорив с приезжими, капрал откинул брезент и стал рассматривать содержимое. Судя по довольной улыбке, оно ему понравилось.

Сделка состоялась. Полицейские, видимо, все приготовили заранее. Возможно, они даже выполняли приказ своего вороватого начальства. Уж больно хорошо все было обставлено. Пока возчики доставали колбасы, хлеб и бутылки с алкоголем, полицейские укладывали в телеги подготовленные тюки брюк и пиджаков. Были тут и лаковые штиблеты, и хромовые сапоги, и добротная кожаная обувь. А когда появились женские платья, Ордынцев присвистнул.

— Ксаверий, что ты об этом думаешь?

— Я думаю, что эти панове держат в соседних селениях магазины одежды. Торговцы. Торгуют в розницу подержанными вещами, а закупают их вот так, по дешевке, натуральным образом.

— Точно, — согласился старший лейтенант. — Как говорится: «Кому война, а кому мать родна». Ну что, братцы, делаем цурюк? Возвращаем награбленное народу на пользу победы над немецким нацизмом!

Они вышли из-за каланчи так неожиданно, что поляки заметили «немцев» с автоматами, когда те уже подходили к воротам. Ордынцев посмотрел на Клицша и вздохнул от зависти. Вот где настоящее актерское мастерство! Столько было на этом лице самодовольства и спеси!

Отто рявкнул несколько слов на немецком, поляки замерли на месте. Особенно заволновались полицейские. Наверное, поняли, что торговцы-то откупятся, а им теперь несдобровать. Могут загреметь на исправительные работы за колючей проволокой.

— Господин унтер-офицер спрашивает, что здесь происходит, — с готовностью пояснил на польском Лугович и ткнул стволом автомата польского капрала. — Отвечать!

Капрал понял, что над ним лично нависла смертельная угроза, что ситуацию разрешать ему и только ему. И он торопливо начал лепетать, что все совсем не так, как подумал господин немецкий офицер, что если у господина немецкого офицера есть какие-то пожелания… а может, у господина ефрейтора есть красивая фройлен, то они могли бы ему услужить. Тут есть очень хорошие вещи, которые можно преподнести немецкой фройлен, чтобы заслужить ее благосклонность.

Луговичу стоило большого труда, чтобы не расхохотаться, но он усердно хмурил брови и переводил на немецкий весь этот бред, который нес польский капрал. Отто стволом автомата с прежней брезгливостью приподнял край брезента и уставился на продукты, которые поляки не успели выгрузить.

— Как ты смеешь, свинья, предлагать это немецкому унтер-офицеру? — взорвался негодованием Лугович. — Документы! Быстро!

Бледные торговцы полезли в карманы своих жилеток, достали завернутые в узелки документы. Сразу стало понятно, что они действительно поляки и не имеют гражданства в генерал-губернаторстве.

Ордынцев, сурово сведя брови, рассматривал справки поляков, не забывая, что ни к кому нельзя поворачиваться спиной, где на кителе зияла дырка. Отто разошелся в своей роли не на шутку. Он сделал несколько шагов, взял из ящика, в который поляки успели переложить часть угощения и алкоголя, бутылку и посмотрел ее на свет. Небрежно бросил в телегу и отвернулся. Польский капрал и его помощник с готовностью продемонстрировали, что ситуацию поняли правильно. Они снова побросали продукты и вино в телегу и накрыли брезентом вместе с загруженной туда же одеждой.

Клицш объявил торговцам, что они задержаны. Лугович с удовольствием в душе, но с сожалением в голосе перевел слова унтер-офицера. Когда обоз двинулся прочь, полицейские в изнеможении, но с огромным облегчением опустились прямо на землю. Ноги их не держали. Ордынцев, которому пришлось сидеть лицом к задержанным, чтобы не вызвать панику и ненужные догадки раньше времени, едва сдерживался, чтобы не приказать подстегнуть лошадей. Но дорога была пустынной, а до леса ехать всего несколько минут. На опушке Лугович натянул поводья и приказал полякам встать у дерева. Жалости к этим торгашам, которые набивали карманы на беде своего народа, не было ни капли.

Отто, продолжая сидеть на краю телеги и держа автомат на коленях, тыкал пальцем в торговцев и сурово обличал их в воровстве, которое каралось на территории генерал-губернаторства смертью. Не важно, что склад охраняла польская полиция. Все здесь принадлежит Германии, а эти двое решили ее обокрасть.

Лугович, сняв с плеча автомат, переводил, поляки бледнели все больше, чувствуя, что сейчас их расстреляют прямо здесь. Оба упали на колени и наперебой стали умолять не казнить их, обещая златые горы и бесконечную благодарность от всех своих потомков.

— Господин унтер-офицер считает, что спорт — основа здоровья любой нации, — снова стал переводить Лугович. — А вы не любите спорт, это плохо. Господин унтер-офицер сказал, кто первый из вас добежит вон до той березы, останется жить. А теперь — бегом! Вперед!

Поляки бросились бежать через поле к одинокой поломанной березе, торчащей метрах в пятистах. К хохоту «немцев» примешивался еще и женский смех. На опушку вышли Завалкаев, Бакин и Майя. Отто поднял автомат и дал в воздух короткую очередь. Торговцы заметались из стороны в сторону, пытаясь бежать зигзагами.

— Они не то что станут рассказывать о нас кому-то, они постараются даже не вспоминать этот случай, — рассмеялся Клицш.

— Давай в лес! — приказал командир. — Они еще не скоро спохватятся. Так что даже их документами можно будет какое-то время попользоваться.

— Господи, какие подонки! — покачала головой Майя.

Оперативники уходили в лес подальше от дорог и населенных пунктов около двух часов. Наконец в глухой чаще, среди старых, почерневших от времени дубов Завалкаев остановил группу. Все поспешно переоделись, кроме самого командира и Отто Клицша. Они остались в немецких мундирах. Остальные подобрали себе одежду примерно по размеру. Теперь группа вполне могла сойти за местных жителей. Летные комбинезоны командир велел закопать. Разжигать огонь было опасно, тем более что и в кострище при желании можно найти остатки одежды. Таких следов лучше не оставлять.

Когда яму с комбинезонами накрыли пластами дерна, Завалкаев отдал приказ двигаться дальше. Нужно было выйти к местечку Гнездич — старому городку с ткацкой фабрикой, которую полякам удалось восстановить и с разрешения немецкой администрации запустить заново.

Карта нужна, понимал Завалкаев, без карты им придется тыкаться, как слепым котятам. Определив направление, он оставил вести телеги Ордынцева, Бакина и Майю. Бросать приобретенное имущество и продукты пока смысла не было. Автономность в тылу врага дорогого стоила.

Немецкую форму пришлось снять и переодеться во все гражданское. Форма могла выручить в какой-то момент за городом, на дороге. Так, как она, например, выручила у складов. Но в городе она наоборот будет привлекать внимание. Тем более что немецкого гарнизона там нет, могут лишь оказаться на какое-то время некоторые подразделения или группы солдат. А вот слиться с местным населением гораздо проще.

Оставив группу с повозками в лесу, Завалкаев и Лугович после долгого наблюдения с опушки леса наконец вошли в Гнездич. Городок был небольшой, но магазины работали, кафе и рестораны тоже. Кроме фабрики в городе работала лесопилка и небольшой кирпичный заводик. Прохожих на улице оказалось достаточно, чтобы затеряться и добраться до нужного адреса — Stara ulica, 16.

Стояла теплая тихая погода. Но от этой тишины не веяло покоем. Наоборот, она вызывала в душе тревогу, это была тревога разрушенного некогда устоявшегося мира. Пришла война, появилась нация, объявившая себя вершительницей судеб других народов. Она растоптала этот мир, прошла по нему гусеницами танков и грязными сапогами, оставила следы на улицах городов и в душах людей. Здесь уже никто не ухаживал за цветниками и парками, никто не мыл тротуары. Выщербленные мостовые, обрывки газет, набившиеся в закоулках дворов и улиц.

Нужный дом стоял недалеко от перекрестка, приткнувшись к стене бывшего костела. Двухэтажный, с облупившейся штукатуркой, он выглядел сиротливо. Окна первого этажа были наглухо заколочены досками — видимо, там раньше была лавка. На втором этаже, где располагалась явочная квартира, запыленные стекла тускло отражали лучи полуденного майского солнца.

Завалкаев и Лугович прошли мимо дома, не поднимая глаз. Обычные прохожие, одеты прилично, но не шикарно: ношеные костюмы, темного цвета рубашки, крепкие башмаки. На голове у Завалкаева обычная для этих мест фетровая шляпа, Лугович в сдвинутой чуть на затылок кепке. Обычные люди — рабочие или даже инженеры с фабрики. А может быть, мелкие коммивояжеры или служащие.

Напротив дома, на другой стороне маленькой, выложенной булыжником площади, работало захудалое кафе «Kawiarnia Stary Młyn». Название тоже говорило о многом. Если есть Старая улица, то почему на ней не может располагаться кафе «Старая мельница»? Старел, умирал старый мир, культура. И весь процесс отражался в названиях.

Веранда была завешена грязными марлевыми занавесками. Разведчики заняли столик у окна, заказав по кружке эрзац-кофе из желудей и козий сыр. Кроме них за столиком в глубине сидели две пожилые пани, сейчас они разговаривали с кельнером, да какой-то старик с остывшим кофе, бумагами и разложенными на столе счетами.

Час наблюдения — вечность. Завалкаев, не поворачивая головы, изучал окна «своей» квартиры. Лугович следил за прохожими и посетителями напротив. В кафе вошли двое железнодорожников. Они долго о чем-то поговорили с кельнером, потом купили сигареты и ушли. По улице прошел немецкий обер-ефрейтор, потом прокатила свою тележку тощая продавщица цветов.

Завалкаев прошептал:

— Смотри на второе окно слева. Сигнала провала нет?

— Чисто, — шепнул Лугович. — За час вошли трое местных. У двоих корзины с продуктами. «Хвоста» за ними нет.

Но этих наблюдений было мало. Хозяин явки мог быть арестован и работать «под колпаком». Знак могли и не успеть оставить, если арест произошел быстро.

Оставив на столе мелочь, оперативники вышли из кафе, разошлись в разные стороны и встретились через тридцать минут за домом, у водосточной трубы, как два старых знакомых, чтобы поздороваться и покурить.

— Что у тебя, Ксаверий?

— Проверил прилегающие подворотни, понаблюдал за чердачными слуховыми окнами и крышами сараев. Прямо напротив входа сидел пьяный, сам с собой разговаривал. Вроде все натурально, но сапоги у пьяного были новые, армейские, а пальто — явно с чужого плеча.

— Думаешь, наблюдатель? Изображал пьяного? — насторожился Завалкаев.

— Был момент, появились сомнения. Но он быстро ушел, шагал неровно, а на углу встретил такого же, и они подались вниз по улице. А вообще вокруг без подозрений. Голуби на карнизе сидели спокойно — значит, под крышей и на чердаке никого нет. Не спугнули. Можно сказать — чисто. Думаю, засады нет. Посторонних машин у обочины не наблюдается. Немцев, кроме того, в кафе нет. Да и не стали бы они открыто сажать человека в форме.

— Согласен, — медленно затягиваясь сигаретой, ответил Завалкаев. — Второе окно слева я проверил. Там висит льняная выцветшая занавеска. Она не задернута, а собрана аккуратно резинкой именно к правому краю окна, оконное стекло открыто ровно на две трети. Все точно — это сигнал, что опасности нет.

— Могли и не успеть, — вздохнул Лугович. — Ну что? Будем рисковать?

— Будем, — кивнул командир. — Остаешься снаружи. Если я не выйду через семь минут или не покажусь в окне, а тем более если услышишь выстрелы, уходи к нашим в лес. Не спасай меня, понял? И обязательный доклад в Москву.

— Есть, — глухо ответил Лугович, бросая на землю окурок и отходя к углу дома, где возвышалась куча дров.

Завалкаев затоптал сигарету и, сунув руку в карман, неторопливо пошел по улице в сторону 16-го дома. Двери были раскрыты настежь, солнце освещало пыль и мусор на полу подъезда. Жили здесь скверно, а может, и не осталось уже жильцов. Чьи-то же вещи свозят в такие склады, как в местечке Озоркув.

Полковник стал подниматься по лестнице. Здесь он обратил внимание, что середина ступенек немного чище, чем по краям. Значит, ходят по лестнице, только мести ее некому, не моют ее уже давно. Пахло неустроенностью и тоской. Старый каменный дом, в котором почти не осталось жильцов, не осталось жизни.

Завалкаев нащупал в кармане пистолет, сжал его в ладони, готовый в любой момент выхватить и открыть огонь.

Двери на площадке второго этажа были массивные, темные от потрескавшегося лака. На левой двери тускло блеснула медная табличка. На правой нет ничего. Завалкаев постучал. Условного стука не предполагалось, пароль должен был прозвучать на словах. За дверью ни звука. Полковник снова постучал. «Если сейчас откроется дверь напротив и мужской голос мне скажет, что „пани больна и ее отвезли вчера в больницу“…»

Прошла еще минута напряженного ожидания. Наконец дверь явочной квартиры открылась. На Завалкаева смотрела немолодая женщина. Лицо в морщинах, платок повязан узлом назад, одна рука в муке. Разведчику подумалось, что женщина специально долго не открывала дверь, чтобы посмотреть в окно и прислушаться. А рука в муке для того, чтобы оправдать, что так долго не подходила к двери.

Лицо хозяйки было спокойным, но в глазах читалась тревога. Завалкаев почему-то поверил в то, что перед ним настоящая подпольщица. Сработала интуиция. Но все следовало делать по правилам. Нельзя сразу показывать свое удовлетворение, ведь по легенде они совершенно незнакомые люди. Полковник спокойно произнес по-польски выученную фразу:

— Pani Maria przesyła pozdrowienia z Lublina i prosi o sól do zupy [1].

Женщина вздрогнула. Глаза ее расширились. Она секунду молчала, словно проглатывая ком в горле, а потом, глядя прямо в глаза Завалкаеву, произнесла отзыв:

— Sól już na stole. A w Lublinie deszcz pada? [2]

Мысленно Завалкаев улыбнулся, заметив, как спадает напряжение на лице женщины. Но он снова сдержался и ответил как положено:

— Pada, ale już przestaje [3].

Женщина вдруг обмякла, прислонилась спиной к дверному косяку, по ее щекам потекли слезы. Она схватила гостя за рукав плаща, потянула внутрь и, забыв о тишине, прерывисто зашептала по-польски:

— Panie… Towarzyszu! — Но потом перешла на русский с сильным акцентом: — Вы из Москвы? Из самой Москвы? Мы уже и не надеялись… Эти годы… нацисты! Страх каждой ночи и надежда!

— Тише, тише, — Завалкаев приложил палец к губам, на его обветренном лице наконец тоже появилась улыбка. Он по-братски тепло обнял женщину за плечи и прошептал: — Из Москвы. С Большой земли. Принимайте гостей, только тихо. Там еще один человек внизу. Я сейчас позову.

Увидев командира в окне и поняв его знак, Лугович мгновенно вышел из-за поленницы, не спеша пересек улицу и скользнул в подъезд. Женщина, назвавшись Марией, говорила, почти не переставая. Она смотрела на гостей с робкой нежностью, как на собственных детей, как на мечту, которую страшно спугнуть.

Накормив гостей вареной картошкой и жареной речной рыбой, хозяйка заявила, что ей нужно оставить сообщение о приходе гостей. Русские могут остаться здесь. Тут не опасно.

Связной от подполья пришел утром. Это был молодой русоволосый улыбчивый поляк лет тридцати в железнодорожной тужурке. По-русски он не говорил, поэтому Луговичу пришлось стать переводчиком.

— Зовите меня просто Марек, — предложил парень. — Нам велели оказывать вам любую помощь. Но, по законам конспирации, пока встречаться с вами буду только я.

— Это разумно, Марек, — согласился Завалкаев. — Меня можешь звать… Гжегож, а моего товарища…

— …Кшиштоф, — подсказал Лугович с улыбкой.

Доверие доверием, но настоящие имена, звания и должности в такого рода операциях — информация лишняя. Достаточно того, что руководство подполья знало о задании группы и получило указание к действию. Здешнее подполье, как Завалкаеву рассказали еще в Центральном штабе партизанского движения, вышло на связь с Москвой около года назад. Местные патриоты не относились ни к Армии Крайовой, ни к Армии Людовой. Это были люди, люто ненавидящие нацизм и готовые бороться за освобождение своей Родины. Были тут и коммунисты, были и беспартийные. И, главное, местное польское подполье имело тесные связи с русскими партизанскими отрядами, сражавшимися на территории Польши.

— Мы, когда получили задание из Москвы, сразу начали поиски этой разведшколы немцев, — начал рассказывать Марек. — Мы послали связников в другие подпольные ячейки. Ничего обещать в ближайшее время не могу. У нас мало кто имеет контакты с властями или с полицией.

— Ничего, мы поможем, Марек, — успокоил поляка Завалкаев. — Составим инструкцию вашим людям. Больше поручайте мальчишкам. Они все вокруг знают, везде бывают. Они глазастые и сообразительные, и, главное, на них у немцев и полиции вряд ли падет подозрение в причастности к подполью. А принцип простой: у каждой организации, в зависимости от специфики ее деятельности, есть многочисленные внешние, только ей присущие признаки, по которым можно определить ее место расположения. Если есть котельная, то у нее обязательно должна быть высокая постоянно дымящая труба. Если речь идет об очистных сооружениях, то обязательно должны быть большие отстойники и неприятный запах.

— Да-да, я вас понимаю, — заулыбался Марек.

— У подразделения абвера, которое готовит разведчиков и диверсантов, — продолжал переводить Лугович, — тоже есть свои внешние признаки. Во-первых, армейская охрана, казалось бы, невоенного объекта, территории или учреждения с абсолютно нейтральной вывеской. Например, какое-нибудь Управление дорожного хозяйства. Во-вторых, мощная антенна, потому что у разведшколы есть свой узел связи. В-третьих, у школы есть свой полигон, на котором курсанты учатся взрывному делу. А на полигоне макеты зданий, элементы мостовых конструкций, участки железнодорожного полотна. А еще там есть казармы, спортивный городок с полосой препятствий, есть стрелковый полигон, где стреляют из боевого оружия. И все это можно определить на слух. Понимаете меня?

— О да, товарищи, — с готовностью закивал поляк. — Я это запомню и передам товарищам. А еще с территории школы на эти полигоны будут возить курсантов на грузовых автомашинах, закрытых брезентом. Это в том случае, если полигоны находятся не на территории школы, а сама школа расположена в населенном пункте.

— Гляди-ка, — улыбнулся Завалкаев, — схватывает на лету! А еще, Марек, нам нужны карты нескольких районов. И связь с русскими партизанскими отрядами.

— Карты будут. С командирами мы вам устроим встречу.

Ордынцева и Отто Завалкаев оставил в лесу. Им предстояло осмотреться в Гнездиче, не вступая в контакт с подпольщиками и не показываясь на явочной квартире. Школа могла располагаться и здесь. Остальная часть группы двинется в направлении других небольших городков: Шиклов, Кобылин и Нувый Свят. В одном из этих трех населенных пунктов тоже могла находиться разыскиваемая разведывательно-диверсионная школа абвера. Командир исходил из того, что неподалеку находится военный аэродром Лосице. Оттуда вполне могли забрасывать диверсантов в советский тыл. Возить за триста километров парашютистов смысла нет. А еще неподалеку находились концентрационные лагеря Собибор, Майданек, да и Треблинка тоже. Оттуда сотрудники абвера могли черпать кадры для своей школы. Убедить, завербовать заключенного концлагеря гораздо легче, чем простого гражданина с улицы.

Отряд тронулся в путь вчетвером. Ордынцев получил свежую, прошлого года выпуска карту района Гнездича. Ему и Отто предстояло найти какую-нибудь дыру, подвал или чердак для ночевки, где можно оставить свое имущество и запасы провизии. Оттуда пара будет делать рейды в поисках школы.

Перед расставанием командир развернул карту:

— Вот здесь, в лесном массиве, между Кобылином и Шикловом, на карте есть значок родника. Туда регулярно будет приходить наш человек и оставлять вам записки. Это и будет местом нашей встречи.

— Есть, товарищ полковник! — вытянулся по-военному Михаил. — Искать, явку не спалить, немцам не попасться!

— Удачи, ребята! — Завалкаев пожал руки и обнял своих бойцов.

Ночью прошел дождь, и теперь сосновые лапы тяжело роняли на трухлявую подстилку холодные капли. Группа шла уже третьи сутки, стараясь сберечь лошадей, обходя немецкие гарнизоны и полицейские посты. Люди вымотались: под глазами залегли синие тени, сапоги чавкали по перенасыщенной влагой лесной земле.

Лугович шел первым, выбирая удобный путь для повозок, обращая внимание на приметы, точно ориентируясь в лесу. Невысокий, коренастый, с цепким взглядом, он был человеком, который в этих лесах чувствовал себя почти как дома. Да это и был его дом. Много мытарств из-за Первой мировой войны, из-за передела Восточной Европы претерпели местные жители. Говорил он по-польски без акцента, знал диалект многих районов Польши и Западной Белоруссии, знал, с какой ноги заходить в костел, какую женщину называть «пани», а какую — «паненкою» и когда нужно снять шапку перед придорожным крестом. Именно эти его знания и способности сейчас должны были помочь группе.

Завалкаев шел рядом с первой повозкой, которой управляла Полянская. Она несколько раз попыталась заговорить с командиром о том, что ее беспокоило, но каждый раз полковник подносил палец к губам — лес не любит шума.

Рация хранилась в вещевом мешке — один из самых важных грузов. Последний выход в эфир был вчера. Москва получила сведения о действиях группы, о положении в генерал-губернаторстве, о контакте на явочной квартире и начале совместной работы со здешним подпольем. Никто, конечно же, подробно не описывал события и планы. Все этапы были расписаны и продуманы до начала операции, а сейчас во время коротких сеансов связи Митя Бакин лишь отправлял кодовые фразы, которые в Москве могли правильно расшифровать. Лейтенант сейчас вел вторую повозку, держа автомат на коленях. Он был арьергардом группы, со своим планом действий на случай, если головная часть колонны попадет в засаду.

За поворотом лесной дороги, где старая береза расщепилась от молнии, Лугович вдруг поднял руку. Группа замерла. Ни скрипа колес, ни топота копыт. Тишина. Даже лошади перестали фыркать и трясти головами. Сержант уловил легкий хруст веток, слишком частый для зверя, и запах махорки пополам с мятой. Свои такую не курили.

— Легавые, — шепнул Лугович едва слышно. — Или поляки. Немцев тут нет.

Ксаверий сделал жест рукой, который означал «смотреть вокруг, приготовиться к встрече с чужаками». Только теперь Завалкаев увидел их. Из-за валежника выступили пятеро. В гражданской одежде — стеганые безрукавки, картузы набекрень, у двоих немецкие автоматы, у остальных польские «вислицы». Ксаверий сразу определил, что перед ним люди военные. Слишком прямая спина у того, кто вышел первым, командирский поворот головы, властное выражение лица — поручик, судя по тому, что на вид ему лет двадцать пять. Обветренное лицо с тонкими чертами и холодными глазами. Второй, с рыжей бородкой, держал палец на спусковом крючке, готовый выстрелить в любой момент. За ним еще трое — молодые, злые, нервные, именно такие шастают по лесам в поисках «советских диверсантов» или немцев. Это «аковцы», почему-то сразу понял Лугович.

— Стоять! — резко бросил поручик по-польски. — Руки перед собой. Кто такие?

Лугович медленно разжал кулаки, выпрямился, но руки поднимать не стал — только отвел их чуть в стороны, открывая ладони. Жест, показывающий, что угрозы нет, что я свой, а не враг.

— А вы, панове, из подполья? — спросил он в ответ очень спокойно на безупречном польском, на котором говорят в варшавских салонах и в штабах Армии Крайовой на улице Новы-Свят. Никакого восточного «оканья» или белорусского «дзеканья».

Поручик чуть прищурился. Он ждал немецкого акцента или русского «што», а услышал чистейшую речь мазовецкого шляхтича. Это его сбило с толку.

— Назовитесь. И без фокусов, — потребовал поляк, однако ствол опустил.

— Сержант Владислав Ковальский, прикомандирован к отделу связи при правительстве в Лондоне. — Лугович назвал фамилию, которую они отрепетировали до автоматизма: Ковальский — одна из легенд, которые он мог использовать, владея небольшой долей истинной информации. — Сопровождаю курьеров до Прушкувского предместья. Есть пакеты для делегатуры. Ваши люди должны были нас встретить на мельнице у Гродзиска. Но видно, что-то не получилось. — Он обернулся к Завалкаеву: — Прикрой оружие, Коцюба. Не пугай панов.

Разведчики замерли с непроницаемыми лицами. Больше всего поляков насторожила женщина на первой повозке, рядом с которой лежал автомат. Поручик недоверчиво скользнул взглядом по группе. Люди как люди — потертые куртки, обычные пиджаки. Но взгляд у каждого спокойный, цепкий.

— Как вы намерены пройти к Варшаве? — спросил поляк, все еще недоверчиво глядя на четверку чужаков. — Без проводника, не зная местности?

— Я знаю местность, пан поручик, — спокойно ответил Лугович, делая едва заметный акцент на «поручике». — Пришлось повоевать в 39-м. Если вы те, кто должен нас встречать, то напомню, что пакет в Лондон с подтверждением приема подписывал лично пан Грот. Если хотите, могу назвать пароль на встречу: «Висла не замерзла до Яблонны». Но вы, я так понимаю, отзыва не знаете. Или знаете? Уж не вы ли нас бросили на месте высадки?

Рыжий с бородкой подавил усмешку, сообразив, что ситуация очень серьезная и может закончиться неприятностями. Лондон есть Лондон. Поручик оставался серьезен, упрямо сжимая тонкие губы.

— Назовите имя офицера связи нашей хелмской бригады.

Это был капкан. Если бы Лугович начал гадать или замялся — все, полное недоверие вплоть до попытки разоружить группу. Но предварительная оперативная подготовка включала в себя не только знание общей обстановки. Они имели информацию о перемещениях отрядов АК, полученную от перебежчиков и через агентуру в Варшаве. Хелмская бригада была рассеяна немецкой облавой еще в марте, и ее офицер связи, некто капитан Жуковский, пропал без вести. Лугович сделал вид, что искренне удивлен:

— А вы, пан поручик, давно из Хелма? Жуковский, насколько мне известно, не выходит на связь седьмую неделю. Мы в Лондоне полагали, что он в гестапо на Шуха. Но если у вас есть другие сведения… — Лугович развел руками, изобразив легкое беспокойство. — Впрочем, может, мне и не стоит знать все ваши секреты. Мы всего лишь почтальоны.

Молодой польский офицер выдержал длинную тягучую паузу. Где-то высоко над лесом прошел самолет — «рама», немецкий разведчик. Все невольно пригнулись. И тут поручик принял решение.

— Документы, — коротко бросил он.

— Он что, идиот? — по-немецки громко спросила Майя. — С какими документами мы должны пройти до Варшавы этими лесами?

Поляки напряглись, услышав немецкую речь и уловив властные интонации в голосе женщины. Поручик, видимо, знал немецкий и понял упрек. Да и все прозвучавшее только что показалось ему убедительным. Возможно, что «аковцы» и правда ждали гостей из Лондона. Наверняка такие визиты не были редким явлением.

— Сержант Ковальский… Ладно. Но провожать мы вас не обязаны. У самих задание.

— А мы и не настаиваем, — неожиданно легко согласился Лугович. — Только дайте людей хотя бы до первой поляны за мостом. Дальше мы сами. Не хотите брать грех на душу, если курьеры нарвутся на фельдполицию? Пан полковник в Лондоне, говорят, будет менять всю сеть именно под наши явки. Мне не хотелось бы докладывать: «Связные погибли, потому что патруль Армии Крайовой пожалел пары сапог».

Он улыбнулся открыто и чуть устало — как человек, который делает одно общее дело и не ждет благодарности, но внутренне уверен в своей правоте.

Рыжий толкнул поручика локтем. Тот поморщился, потом нехотя кивнул.

— Двое идут с вами до развилки у Свентокшиских высот. Дальше, простите, не могу. — Он сплюнул сквозь зубы. — И передайте там, в Лондоне… пусть не забывают, что тут люди кровь проливают, а не только бумаги пересылают.

— Обязательно передам, — серьезно ответил Лугович, вкладывая в эти слова ровно столько искренности, сколько нужно, чтобы не переиграть. — С богом, панове.

Они двинулись дальше — теперь уже в сопровождении двух поляков. Одним из которых был тот самый, с рыжей бородкой.