В кабинете верховного главнокомандующего стоял тот особый, почти осязаемый полумрак, который возникает, когда солнце за окном опускается за крыши домов. И тогда тяжелые портьеры и пахнущая деревом глухая стена создают в кабинете тени чего-то незримо присутствующего — то ли страха, то ли максимальной сосредоточенности и напряжения. Люди, входящие сюда, мобилизуются до такой степени, что не могут думать ни о чем, кроме дела, по которому их вызвал «хозяин». Пахло пылью на старых коврах, сухим табаком «Герцеговина Флор» и той трудноуловимой, леденящей пустотой, которая всегда предшествует разговору о самом важном.
Народный комиссар государственной безопасности Всеволод Николаевич Меркулов остался в приемной. В кабинет вошел только Виктор Семенович Абакумов — широкоплечий, с тяжелым, словно вырубленным из гранита лицом. Свежевыбритый, он нес с собой запах отутюженной формы, хорошего одеколона и едва уловимую, скрытую тревогу, которую умело прятал за маской деловитой невозмутимости. Абакумов знал: если Сталин вызывает по вопросу нового формирования — Особого отряда Смерш под кодовым названием ИГЛА, — значит, время не терпит, а ставки выше, чем когда-либо.
Сталин стоял у края стола, чуть ссутулившись, с погасшей трубкой в руке. Он не обернулся, давая Абакумову возможность собраться, прочувствовать серьезность предстоящего разговора. Пауза затягивалась. Наконец верховный повернулся. Взгляд его был тяжелым, колючим, проходящим сквозь сукно мундира — прямо к человеческой сути.
— Товарищ Абакумов, — голос «хозяина» звучал тихо, но в этой тишине читался раскат будущей грозы. — Докладывайте. Как ИГЛА — входит в тело врага?
Абакумов вытянулся. Ответил четко, рублеными фразами, каждая из которых, как он хотел показать, была пропитана потом оперативной работы.
— Работа идет полным ходом, товарищ Сталин. Личный состав ИГЛЫ сформирован из лучших оперативников, прошедших школу фронтовой и зафронтовой работы. Первая группа переброшена в тыл врага 1 мая. Цель: разведывательно-диверсионная школа абвера в районе восточнее Варшавы. Задача: не просто ликвидировать, но захватить архив школы с личными делами курсантов и с адресами заброски, явками и паролями. Мы намерены изучить эти материалы, получить имена заброшенных в наш тыл агентов. Важно изучить их вербовочные анкеты, их слабые места. Это поможет быстро и эффективно найти засланных врагов и использовать их в наших целях для дезинформации противника.
Сталин медленно опустился в кресло, не сводя глаз с комиссара госбезопасности. Абакумов продолжил, чувствуя, как под этим взглядом начинают неметь кончики пальцев.
— Группа высажена южнее Барановичей. Местность болотистая, противник активен, но высадка прошла без потерь. Форсировали Западный Буг севернее Бреста. Сейчас группа находится в зоне поиска в двадцати километрах от цели. Устойчивая связь поддерживается. Последнее донесение — группа на месте, ведется разведка по внешним признакам, по агентурным данным. Местная подпольная ячейка получила сигнал о прибытии группы. Пароли отправлены.
В кабинете было слышно, как тикают старинные часы. Сталин молчал так долго, что Абакумов начал чувствовать, как по широкой спине под кителем скатывается холодная капля пота. Он заставил себя не шевелиться. Замер, как часовой на посту, — каменный, уверенный в успехе, готовый выполнить любой приказ.
Верховный медленно поднялся. Подошел вплотную. Теперь их уже не разделял край тяжелого стола, покрытого зеленым сукном. Желтые тигриные глаза смотрели строго и особенно хищно.
— Товарищ Абакумов, — голос Сталина стал совсем тихим, отчего в горле у Абакумова мгновенно пересохло. — Вы отвечаете головой за каждую иголочку. — Он сделал паузу, затянувшуюся в бесконечность. — Но я хочу, чтобы вы поняли другое. Мы планируем серьезные фронтовые операции, мы сломали хребет вермахту в Сталинграде и будем развивать успех. Если кто-то из ваших людей будет выполнять эту работу плохо — проявит трусость, ротозейство или, упаси боже, предательство, тогда… — Сталин чуть наклонил голову набок, и в его светлых ледяных глазах заплясали тревожные искры. — Тогда ИГЛЕ придется поручить работу еще и по поиску врагов в нашем собственном окружении. Как вы считаете, товарищ Абакумов?
У Абакумова перехватило дыхание. Он услышал не угрозу — он услышал приговор. Приговор, который еще не вынесен, но уже подписан невидимыми чернилами. «Искать врагов в своем окружении» — это означало брать за горло своих же, вчерашних соратников, генералов и наркомов. Это могло означать новую большую чистку, новую кровь. И поручить это могли тем, кто не справился с внешним врагом. Секунда. Две. Три. Внутри все сжалось в тугой болезненный ком. Челюсти свело. В висках застучала тяжелая, свинцовая дробь. Горький прилив желчи подкатил к горлу. Он вдруг остро, до тошноты, осознал хрупкость не только своей карьеры, но и жизни — своей и каждого человека из отряда, который сейчас крадется по мокрым лесам Восточной Польши.
Но Абакумов был из той породы волкодавов, которые в момент смертельной опасности не скулят, а скалят зубы.
Он выдержал взгляд верховного. Не опустил глаза. На его тяжелом, грубом лице не дрогнул ни один мускул. Только чуть шире раздулись ноздри и угол рта стал жестким. Ответил твердо, чеканя каждое слово, вкладывая в них всю свою волю:
— Товарищ Сталин, я уверен в успехе. Группа не подведет. Личный состав ИГЛЫ прошел жесточайший отбор. Каждый оперативник знает: отступление назад — это смерть. Мною приняты все меры по дублированию связи и путей отхода. Если потребуется, я лично отправлюсь в тыл врага, чтобы возглавить операцию. — Он сделал короткую паузу, мучительно сглотнув тот самый ком. — Враги будут уничтожены там, за Бугом. Или здесь — моей собственной рукой. Но позвольте доложить: второе не потребуется. Мы победим. Это приказ. А приказы в Смерше не обсуждают.
Сталин очень долго смотрел на Абакумова. Затем медленно, по-крестьянски тяжело вздохнул. Обошел вокруг стола, вернулся к трубке, но не закурил. Положил ее на край пепельницы.
— Хорошо, — произнес он глухо. — Ждите результатов. Докладывайте мне лично. Каждые сутки. И помните, товарищ Абакумов: ИГЛА должна войти тихо… но точно.
Он махнул рукой, отпуская собеседника. Абакумов развернулся и, печатая шаг, вышел из кабинета. Только когда тяжелая дверь приемной закрылась за его спиной и он оказался в полутени длинного кремлевского коридора, генерал позволил себе коротко, прерывисто выдохнуть. Схватившись рукой за холодный подоконник, он на секунду прикрыл глаза, чувствуя, как дрожат колени. В голове билась одна мысль: «Там, за Бугом… или здесь. Выбора нет». И, сжав зубы, пошел в свой кабинет.
Предстояло еще раз все обдумать и проанализировать. Возможно, что вторую группу все же придется забрасывать. Так, надо звонить шифровальщикам. Это первое. Второе — снова связаться с Центральным штабом партизанского движения. Пусть проверяют связь с отрядами там, в районе Варшавы. Семь человек не смогут штурмовать школу, а им еще предстоит ее разыскать. Абакумов еще не знал, что в группе осталось только шестеро, что его любимец майор Воронин погиб, отводя врагов от своих товарищей. Эта ночь только начиналась, но для начальника Смерш она уже обещала стать бессонной.
Дождь перестал, но небо не очистилось. Найдя в чаще небольшой овраг, группа развела костер. Нужно было восстановить силы, просушить одежду и обувь. Спали мало, хотя все валились с ног и глаза закрывались сами собой. Нужно было стоять в охранении, ведь группа рисковала, остановившись на ночлег и разведя костер.
Рассвет наступил неохотно, лениво, растекаясь вместе с туманом по реке, пойме и кустарнику на опушке. Лугович и Завалкаев на высоком берегу осматривали в бинокли берег, стараясь разглядеть охрану моста — деревянного, рассчитанного на небольшую нагрузку, в основном гужевые повозки и грузовики. Танки здесь не пройдут.
— Вот он! — показал рукой сержант. — Он здесь есть, я знал. Не может такого быть, чтобы между двумя городами не было крупного моста, рассчитанного на проезд тяжелой техники. Железнодорожный далеко, а этот — вот он, красавчик.
— Похоже, его взорвали еще в 41-м? — задал риторический вопрос полковник. — А мост-то крепкий был. На каменных опорах и пролеты мощные, только два в воду уткнулись. А что, Ксаверий, это ведь то, что нам нужно!
— По конструкции, осторожно, ночью на ощупь? Может получиться! Даже в воду спускаться не придется.
— Что, на год вперед накупался? — усмехнулся Завалкаев.
— Ну да. Хоть и просох немного, а все кажется — выжимай меня как тряпку.
Сзади послышался шорох. Завалкаев перевернулся на бок, приготовил автомат. Это оказался Клицш. Он подполз ближе и вытер рукавом потное лицо.
— Ну что? — спросил полковник.
— Да, здесь я переправлялся через Буг в июне сорок первого года. Наша часть стояла километрах в пяти севернее. Там моста не было, и нам привезли резиновые лодки для переправы. Пока приказа не объявляли, но все понимали, что он может быть со дня на день, и тогда мы перейдем границу. А когда начали снимать колючую проволоку, то сомнений уже не осталось. И я решился переплыть Буг, чтобы сообщить командованию Красной армии о готовящемся нападении.
— Значит, там дальше моста тоже нет? — решил уточнить Лугович.
— Нет. Я думаю, что и этот, который тут охраняют, появился позже. А вон тот я видел еще до 22 июня. Он целый был. Его взорвали позже, уже во время боев.
— Хорошо, значит, на том и порешим. — Завалкаев опустил бинокль. — Ночью по обломкам пролетов переберемся на другой берег. Он наверняка патрулируется. На том берегу нам придется решать две задачи. Первое: нам нужна база в восточной части Варшавского дистрикта. Там мы начнем искать место, где дислоцируется разведшкола абвера. Но, чтобы добраться туда, нам нужна гражданская одежда, чтобы не бросаться в глаза и немцам, и полякам. Это второе.
С одной стороны, Завалкаев пожалел, что было принято решение не нагружаться лишним имуществом. Конечно, прыгать в брюках и пиджаках невозможно. Скорее всего, такая одежда порвется и придет в полную негодность уже в момент высадки с парашютом. Но брать с собой лишний груз было опасно, потому что группе придется на первых порах преодолевать значительные расстояния, а возможно, прорываться с боями. Что, собственно, и случилось. Вопрос экипировки предстояло решать уже здесь, исходя из обстоятельств.
Обстановка в генерал-губернаторстве была не самой простой. Завалкаев перед отправкой получил кое-какие сведения. Например, некоторые формы польской администрации нацисты для удобства управления сохранили или восстановили. Была возрождена польская полиция. Разумеется, она полностью подчинялась немецкой администрации, превратившись в орудие борьбы с собственным народом. Да и занималась полиция только борьбой с уголовными преступлениями и охраной порядка на улицах. Для этих же целей нацистами был сохранен польский суд. Распоряжением от 26 ноября 1939 года вводились польское и немецкое судопроизводства. Были сохранены некоторые формы польского местного самоуправления: гминные управления, войты и солтысы из числа лиц, изъявивших желание сотрудничать с оккупантами. Так что ждать добровольной помощи от населения не стоило.
— Отто, что там было в сорок первом в тех местах, где дислоцировалась твоя часть? — спросил командир.
— Несколько сел, городишка какой-то, — стал вспоминать немец. — Недалеко аэродром был. Военный. Да, там еще склады были. Нас туда несколько раз отправляли на погрузочные работы. Продукты, обмундирование, другое тыловое имущество. Но эти склады, я думаю, были временными, созданными непосредственно перед началом вторжения. А так, пара небольших заводиков, вроде несколько городков небольших. Да, в том городке, куда нас возили на работы, в 41-м был еще один склад. Его местная полиция охраняла.
— Что за склад?
— Как это назвать по-русски… конфискованное имущество, — нахмурившись, ответил Отто. — Все, что остается от арестованных или отправленных на принудительные работы. Мебель, одежда, другие вещи…
— В концлагерь? — сразу же спросил Лугович, и желваки на его скулах шевельнулись от нахлынувшей ненависти. — Вещи узников?
— Нет-нет, — замотал головой немец. — У узников все отбирают в концлагерях. Там действуют эсэсовцы. Они все собирают, учитывают, вагонами отправляют в рейх. Они за все получают деньги. Узники как будто сами платят за свое пребывание в лагере и даже за собственное умерщвление. А здесь — местные власти. Они выселяют евреев в гетто с минимумом вещей, а все остальное сдают на склады, под охрану полиции. Туда можно приехать с документом… с разрешением и выбрать себе что хочется. Чаще, правда, за деньги. Иногда можно просто дать денег охране и унести старенькую, но вполне еще пригодную дамскую шубу.
— Вот беда-то, — хищно оскалился Лугович. — А у нас и денег нет. Кошелек в другом пиджаке оставил! Как вам идея, товарищ полковник?
— Спасибо, Отто, это очень ценные сведения. — Завалкаев похлопал Клицша по плечу. — Потом покажешь туда дорогу. А пока для нас самое главное — переправиться через Буг на другой берег. Ребята, наблюдайте за берегом, смотрите, есть ли там патрули. Я в лагерь…
Вода — черная, с белыми гребнями пены — струилась, омывая каменные опоры разрушенного моста, плескалась в камышах у берега. Ветер не унимался, но сейчас это было даже хорошо. Немцев поблизости не было — только пост у деревянного моста в двух километрах ниже по течению, да еще откуда-то, наверное, от ближайшего населенного пункта, ветер доносил обрывки гортанной речи или ленивый лай овчарки. Группа лежала, вжимаясь в сырой прибрежный песок. Месяц то выглядывал из-за туч, то снова прятался. Вслед за ним, как по мановению волшебной палочки, появлялись и тихо исчезали тени.
Впереди, в двадцати метрах от края воды, чернел призрак моста. Два года назад при отступлении его взорвали, и с тех пор никто не притрагивался к этим искореженным фермам. Теперь два пролета, что когда-то гордо простирались над рекой, рухнули в середине, образовав хаотичную конструкцию, торчащую из воды. Стальные балки, скрученные взрывом, смотрели в небо рваными краями. Часть руин ушла под воду, часть еще держалась на честном слове, цепляясь за уцелевшие опоры. Примерно семьдесят метров до противоположного берега по этим балкам и швеллерам. Через две наполовину разрушенные каменные опоры.
Здесь, на левом берегу, пока тихо, но это не значит, что немцы не появятся с минуты на минуту. Они вполне могут сообразить, что партизаны, напавшие на передвижной радиопеленгатор, двинутся к Бугу. Именно в этом направлении ехали грузовик и захваченный ранее мотоцикл, который немцы вполне уже могли найти. Надо спешить. Кажется, на противоположном берегу тоже пока все спокойно.
Завалкаев чуть стукнул в плечо старшего лейтенант Ордынцева — начали!
Михаил легко поднялся и побежал по песку к мосту. Он ступил ногами на первую балку, та глухо загудела под ногами. Металл был холодным, скользким от ночной влаги, местами покрытым слоем рыжей ржавчины, которая сыпалась из-под ног мелкой ядовитой пылью. Ордынцев перебирался медленно, стараясь не делать нового шага, пока рукой не дотянется до другой балки, за которую можно схватиться.
Вторым пошел Лугович. Он запомнил наиболее опасные участки и теперь почти полностью повторял маршрут Ордынцева.
— Отто, давай ты, — шепнул Завалкаев немцу. — Попробуй правее по наклонной балке. Мне кажется, там будет проще. А перед первой опорой остановись — поможешь Мите с рацией.
Клицш шагнул на балку и, торопливо перебирая ногами, добрался до первого переплетения балок. Ухватившись рукой за угол, он легко перепрыгнул на следующий участок, и тут же под ним зашаталась часть конструкции. Немец замер на месте, пытаясь одними пальцами удержаться за угол балки. Все затаили дыхание, глядя на Отто. Прошло не меньше минуты, пока конструкция успокоилась, и немец поудобнее ухватился за конструкцию.
— Митя, ты следующий, — приказал командир. — Береги рацию. Отто тебя будет ждать у первой опоры. Передашь ему рацию — и забирайся наверх. Примешь вещмешок — и жди его. Так парой и идите до конца.
Бакин внутренне собрался, как перед подъемом по отвесной стене. Когда-то, в студенческие годы, он немного занимался альпинизмом, и сейчас его мышцы вспомнили былой опыт. Лейтенант нес вес больше, чем кто-либо в группе. Он понимал всю меру ответственности, и это не пугало Бакина. После той страшно тяжелой ночи, когда у него совсем уже не осталось сил двигаться, когда после слов командира его организм почувствовал второе дыхание, он стал верить в себя, относиться по-другому к своей работе. Теперь уже было стыдно вспоминать свои слезы беспомощности, которые видел полковник. Позор, позорище просто!
Митя шел, осторожно переставляя ноги, перехватываясь руками. Он хорошо помнил, что при подъеме обязательно должно быть три точки опоры. И сейчас, на мосту, в этом страшном переплетении уродливого металла, он действовал именно так. Две руки, одна нога. Потом две ноги и одна рука. Второй рукой перехватиться, и можно поднимать одну ногу. Так он добрался до Клицша.
— Сейчас, подожди. — Немец распахнул китель и стал разматывать на поясе веревку.
Небольшой кусок тонкой веревки, длиной метров двадцать. Бакин не сразу понял, что хочет сделать немец, ведь веревка не выдержит человека, да и подниматься на такой невозможно — слишком тонкая, она будет врезаться в ладони. Но альпинистский опыт все же пригодился.
— Ты где ее взял? — шепотом спросил Бакин.
— А, в машине, — улыбнулся Отто, — решил, что когда-нибудь пригодится. Вот и пригодилась. Привяжись и лезь наверх. Потом поднимешь рацию. И не надо с такой тяжестью лазить по рваному железу.
Завязав узел на своем ремне, Митя посмотрел вверх. Прямо по опоре не подняться. Мало щербин и выбоин, чтобы было куда поставить ногу и за что ухватиться пальцами. А вот если по металлу, по переплетению швеллеров, то на верхней трети можно и на опору стать. Там разрушенная часть, а значит, подняться будет легко.
Митя сплюнул в воду и полез по металлу.
Ржавые края впивались в ладони. Местами конструкция была нарушена и еле держалась. Но Митя чувствовал опасность интуитивно и, меняя направление движения, перестраховывался, не наваливаясь сразу всем телом на опасный участок. Несколько раз он останавливался и смотрел вниз на воду и берега. Ветер и мешал, и помогал одновременно. Иногда оперативники соскальзывали, и над рекой слышался глухой стук сапога о металл, скрип ржавой железки. Но до берега эти звуки не доходили.
Вот и верхняя часть мостовой опоры. Пальцы стали шарить по выщербленному бетону. Есть удобная выемка, теперь надо поставить ногу… Готово! Вторая рука — и подтянуться… Бакин через несколько минут оказался наверху и привязал свой конец веревки к стальному пруту.
— Давай, сержант! Принимаю.
Вещмешок с рацией медленно пошел наверх. Опаснее всего было дать ветру раскачать груз и ударить его о металл или бетон. Еще несколько секунд, и рация была в его руках. Довольно улыбаясь, Митя вытер рукавом пот со лба. «А все-таки я молодец!»
Майя кивнула — полковник разрешил ей идти. Небольшого роста, гибкая, она стала быстро перебираться по разорванным мостовым конструкциям. Этот путь поначалу казался легким. Но на середине пролета, там, где конструкция висела над самым глубоким местом, она наступила на железный элемент, который держался на единственной заклепке. Тот качнулся, мерзко, с присвистом, заскрипел. Майя на секунду замерла, глядя вниз, в маслянистую черную воду. Ветер донес запах тины и ила — запах дна, куда так легко уйти с грузом оружия и амуниции. Она коротко вздохнула и сделала шаг — не назад, а вперед, переступая на соседнюю балку в тот самый миг, когда предательский элемент с тихим всплеском упал в реку.
Завалкаев шел последним и потому видел все: как качаются под товарищами балки, как от вибрации срываются вниз мелкие обломки, как где-то совсем рядом, в пяти метрах, поддерживающая ферма медленно отползает от опоры, увеличивая трещину с каждым новым движением человека. Ничего изменить уже нельзя, и этот путь надо закончить. Как всегда: вперед, только вперед!
Они перебирались почти два часа. Два часа непрерывного, выматывающего до ломоты в суставах напряжения. Два часа, за которые никто не проронил ни слова — только сбивчивое дыхание да иногда приглушенный мат сквозь стиснутые зубы. Два часа, за которые с них сошло семь потов, а руки были ободраны в кровь от острых кромок рваного металла. И когда командир последним из отряда оттолкнулся от крайней балки и рухнул в песок на другом берегу, никто не крикнул «ура». Просто не было сил, не было слов.
Они лежали и приходили в себя. Вразброс, как мешки, сброшенные с телеги. Кто на спине, кто ничком, уткнувшись лицом в прохладный речной песок. Песок был мелкий, прилипал к мокрым сапогам, к комбинезонам, пропотевшим насквозь, забивался в раны, но никто не отряхивался. Влажная земля пахла весной, прошлогодней листвой и свободой.
Отто лежал на животе и мелко трясся — огромное тело сотрясала нервная дрожь, которую он не мог унять. Губы его шевелились, будто в молитве, но звука не было слышно. Бакин скинул рацию и растянулся звездой, глядя в небо, где уже начало светать, — грудь ходила ходуном, как кузнечные меха, каждый выдох вырывался с присвистом. Одинцов привалился спиной к замшелому валуну и закрыл глаза — в тусклом свете начинающегося рассвета его лицо казалось восковым, мертвым, только тонкая струйка крови из рассеченной брови медленно ползла по виску, и он не вытирал ее.
Майя лежала на животе, щекой на песке, и медленно приходила в себя. Пальцы ее правой руки все еще сжимали ремень автомата, и разжать их не получалось — судорога свела. Она чувствовала, как песок холодит разбитые пальцы, как где-то глубоко внутри утихает колотящееся сердце, как из уха течет — не то вода, не то кровь. Но она была жива. Они все были живы. И она верила, что им теперь все по плечу, они все смогут. Ради погибшего капитана Воронина, ради Родины.
Никто не говорил. Зачем слова? Все, что нужно было сказать, осталось на том берегу, на ржавых, стонущих, смертельно опасных обломках моста. Впереди был враг, было серьезное задание, смерть, которая могла прийти в любую секунду. Но сейчас эти пять минут они могли просто лежать на песке, чувствуя, как земля успокаивает их, уставших, ободранных, мокрых, но живых.
Полковник Завалкаев, не открывая глаза, хрипло прошептал:
— Подъем, ребята. Клицш со мной в голове, Лугович замыкает. Уходим в лес, ищем склад, про который говорил Отто.
За час до рассвета, не встретив ни одного патруля, группа углубилась наконец в лесной массив. Приказав всем отдыхать, Завалкаев взял с собой Клицша и отправился на высокий холм, откуда открывалась панорама окружающей местности. Два небольших населенных пункта, в которых не было ни одного здания выше двух этажей; шоссе на северо-западе пересекались и убегали между лесами в одну сторону — на Брест, в другую — на Миньск-Мазовецки, а дальше, наверное, на Варшаву. От шоссе и железной дороги группе надо держаться подальше.
— Где ваша часть стояла перед вторжением? — спросил полковник, глядя в бинокль.
— Сначала мы стояли километрах в десяти от границы. А потом нас перебросили прямо к границе. Не могу точно назвать место на этом берегу. Но там, где я переплыл Буг, был населенный пункт, кажется, Новоселки. Меня задержали пограничники.
— Аэродром там был?
— Да, был аэродром. Но временный, без бетонного покрытия. Когда нас увозили к границе, я видел, что на аэродроме начали выкладывать металлические листы с дырками. Он как-то назывался. Кажется, на букву «Л».
— Лосице?
— Не помню. Не могу точно сказать.
— Посмотри вон туда, Отто, — Завалкаев показал рукой. — Что это там торчит над лесом?
— Это? Вышка какая-то… — Отто замолчал, потом обрадованно вспомнил: — Слушайте, это же пожарная каланча. Точно, склады были недалеко от сгоревшей пожарной части. И каланча там была! Я таких больше нигде тут не видел, когда на машине нас возили.
После трех часов сна люди с трудом поднялись, стали, кряхтя, разминаться. Болело тело, ныли многочисленные ушибы. После того как вскипел в котелке чай, быстро перекусили сухим пайком и стали собираться в дорогу. Впереди был переход километров десять по неизвестным лесам. Завалкаев видел, что лесной массив почти сплошь тянется до нужного населенного пункта. Но как там на самом деле, предстояло узнать.
— Ну все, — завязывая свой вещевой мешок, сказал Ордынцев. — Алес гутен морген!
— Миша, — укоризненно покачала головой Майя. — Ну почему вы все время коверкаете немецкий язык. Нахватались всяких там «цугундеров», этих вот «алес гутен морген», «швайн кляйн абер майн». Вы что, из школьного курса совсем ничего толкового не помните? Вам бы заняться немецким языком посерьезнее, при вашей тяге цитировать всякие словечки.
— Понимаю, Майя Сергеевна, — рассмеялся Ордынцев. — Ваш слух учительницы немецкого языка коробит мое произношение. Такой уж вот я непостоянный и непоседливый. Но совет ваш приму к сведению. Вот вернемся, буду у вас уроки брать!
Полянская опустила глаза и покачала головой. Клицш, наблюдавший эту сцену, улыбнулся. Как это получилось у русской учительницы? Это сокрушенное покачивание головой, это выражение недовольства учеником. Так ведут себя, наверное, все учителя мира. Вообще-то немецкий солдат был согласен с Майей. Ему вот понадобилось, и он выучил русский язык. И когда освоил его так, что мог бегло изъясняться, стал читать в подлиннике русские книги — Пушкина, Толстого.
Немец подвинулся к Майе и тихо сказал:
— Как же ты права. Выучить язык другого народа — это как прикоснуться к его культуре. Не было бы такого пренебрежения, если бы Михаил мог почитать в подлиннике Гете, Гейне, Шиллера.
— Слушай, Отто, — Майя с интересом посмотрела на немца, — а ты никогда не рассказывал, кем ты был до войны. Там, в Германии. Уж не учителем ли?
— Нет, — засмеялся Клицш. — Все гораздо проще, Майя. Я был типографским рабочим. Одно время наборщиком, потом печатником. Это была не самая крупная типография в Гамбурге, но мы печатали не только газеты, но и книги. Правда, когда к власти пришли нацисты…
Отто замолчал и развел руками. Его лицо изменилось, и Полянская вдруг почувствовала, что этот немецкий рабочий и правда очень любил немецкую культуру — музыку, литературу. Любил, ценил и очень тяжело переживал гонения от нацистов. Женщина улыбнулась и похлопала немца по руке:
— Все пройдет, камерад!
— Да, я помню, — кивнул Отто. — «И это пройдет». Так, кажется у какого-то древнего мудреца?
— Так. Мудрый царь Соломон. А у Гете? «Смерти можно бояться или не бояться — придет она неизбежно».
— Так! — улыбнулся немец. — Главное, чтобы рядом был близкий человек в эту минуту или верный друг.
— У капитана Воронина рядом не было никого, когда он умирал, — прошептала Майя и отвернулась.
Увидев на дороге указатель с названием городка «Ozorków», Завалкаев облегченно вздохнул. Ну хоть здесь повезло выйти в нужный район. Перед отправкой полковнику показывали карту и несколько населенных пунктов, в пределах которых должна находиться разведывательно-диверсионная школа абвера. И этот Озоркув был в числе тех городов. А на север от городка находился другой небольшой населенный пункт — Гнездич. В Центральном штабе партизанского движения Завалкаеву дали адрес и пароль явочной квартиры. Через подпольщиков нужно было выйти на партизан. А здесь были польские отряды и отряды бывших советских военнопленных, которым удалось вырваться на свободу и кто ушел в леса сражаться с нацистами.
Остатки дня ушли на то, чтобы присмотреться к городку с опушки леса, проверить подходы к складам, на которые указал Клицш. Весенняя зелень леса уже хорошо укрывала, и Ордынцев рискнул снова взобраться с биноклем на дерево.
Ночью Завалкаев и Отто, одетые в немецкую форму, должны будут пробраться непосредственно к складам, чтобы понаблюдать за охраной, наметить места возможного проникновения. Не хотелось испортить такой удачно подвернувшийся шанс с приобретением гражданской одежды. Трое в группе были одеты в немецкую форму, причем у Ордынцева на спине красовалась дырка от ножа. Другие все еще были одеты в летные комбинезоны, в которых группа прыгала с парашютами. Теперь нужно было устроить что-то вроде базы, если не удастся получить помощь от подпольщиков. С этой базы придется проводить розыск немецкой разведшколы.
Лугович, Митя Бакин и Майя залегли в ельнике на опушке. Они почти не шевелились, только изредка стряхивали с себя бесцеремонных муравьев и другую живность, которой кишела лесная трава. Их дело вместе с Ордынцевым, сидевшим сейчас в густой кроне березы, было ждать, слушать, прикрывать и, если что, уходить в чащу, уводя за собой погоню. За это время, пока не стемнело, из этой части городка проехало всего несколько машин и подвод, запряженных лошадьми. Немцев не было видно, польская полиция тоже не появлялась. От леса не было видно даже охраны складов. То, что к ним никто не приезжал на смену, означало, что охрана выставляется на сутки и смена будет только утром.
А впереди, в ста метрах от складов, на самой окраине городка возле сгоревшего в 1939 году пожарного депо стояла старая каланча. От огня она не пострадала, боевых действий здесь не было. Так что коричневая прочная башня не получила пробоин от пуль, снарядов или осколков. Лишь от времени прогнили некоторые ступени и доски пола наверху.
Это не помешало Завалкаеву и Отто забраться на самый верх и, лежа на животе, наблюдать за складами, которые охраняла польская полиция. Командир лично пошел вместе с немецким антифашистом потому, что оба были одеты в немецкую форму. К тому же Завалкаев неплохо владел немецким языком, так что, если они попадутся полякам, будет несложно усмирить их пыл и взять на испуг. Даже если появятся немцы и заинтересуются странным солдатом и унтером, все равно остается шанс выпутаться.
Склады находились на выгоне, за городской бойней, — три длинных амбара из некрашеного теса, крытые ржавым железом. Вдоль них тянулся забор из колючей проволоки, кое-где уже провисшей. Внутри, как рассказывал Отто, бывавший здесь летом 1941-го, штабелями лежало то, что когда-то было частью жизни: детские ботинки, женские пальто на вате, теплые платки, валенки — все, что захватчики отобрали у еврейского населения, согнанного в гетто, и у поляков из окрестных деревень, «принудительно эвакуированных», как гласил аккуратный канцелярский язык комендатуры.
Охраняли добро поляки из так называемой синей полиции генерал-губернаторства. Грязно-синие мундиры, унылые лица — люди, которым чужая война давно опротивела, но надо было как-то жить.
Оперативники уже довольно долго наблюдали за охраной и складами. Ночью придется вернуться к своим в лес и договориться о совместных действиях. А пока только лежать, смотреть и запоминать.
— Плохо несут службу, — сказал Завалкаев негромко. — Ты гляди, Отто. Вон тот, у будки, уже второй раз прикуривает. Пока смолит, он ничего не видит.
Клицш молча кивнул. Он заметил больше: смена караула происходит ровно через два часа, но приходят не все. Два поста всегда пустуют. Может, их выставят ночью? Кто-то бегает в городок — за сигаретами, за крепким польским самогоном, бимбером, — а кто-то, видимо, отсыпается в бараке за дальним углом. Часовых на двух вышках нет. Судя по всему, эти вышки находятся в таком плачевном состоянии, что на них опасно подниматься. Два поляка с южной стороны совершали обход, а потом присели покурить. Один курит задумчиво, а второй, чуть выше, с обвисшими рыжими усами, вообще, кажется, задремал, уткнув подбородок в воротник.
Перед самыми сумерками началось главное. К складам подкатил грузовичок с брезентовым верхом. За рулем сидел поляк в гражданском, рядом — двое полицейских с немецкими МР-40, висящими на ремнях через плечо. Из кузова выпрыгнул низенький юркий человек в фетровой шляпе — сразу видно, делец. Завалкаев для себя почему-то определил его как скупщика краденого. Было в нем что-то такое… криминальное.
Охранники, до того вялые, как мухи в ноябре, вдруг ожили. Один из них, с нашивкой старшего капрала, отпер висячий замок на воротах амбара под номером два. Другой, толстый, с отечным лицом, стал помогать дельцу вытаскивать тюки. На свет появились: связки добротных мужских костюмов, новые армейские ботинки — видно, с какого-то военного склада, даже радиола в деревянном кожухе. Толстый полицай, оглянувшись по сторонам, сунул себе за пазуху пару шерстяных чулок.
Завалкаев толкнул Отто в плечо:
— Видишь проход между вторым и третьим амбаром? Забор там давненько не чинили. Проволока висит. И кусты.
Клицш навел бинокль на указанное место, посмотрел внимательно. Да, действительно, узкая щель, заросшая прошлогодним репейником. Оттуда можно выйти прямо к торцу крайнего склада, а оттуда — к окну. Окно было заколочено досками крест-накрест, но доски, казалось, давно сгнили. Он мысленно прикинул: через пролом в заборе, потом по стене, перелезть через парапет и внутрь. Если спешить — пять минут. А если идти тихо — десять.
Дождь, собиравшийся весь день, так и не начался. На закате из-за туч показалось низкое, еще теплое солнце. В его косом свете полицаи совсем разомлели. Капрал, тот что со старческим лицом, достал из-под плаща дамское пальто на лисьем меху — вещь явно дорогую, из тех, что полагалось отправлять в рейх. Показал ее дельцу. Тот крутил пальто в руках, подносил к носу — нюхал, что-то быстро говорил, видимо, сбивал цену. Наконец сторговались. Деньги перешли из рук в руки. Пальто уехало в грузовике.
— И это люди, которым доверили охранять имущество, — прошептал Отто с горькой брезгливостью, которая бывает только у немца, знающего свою нацию изнутри. И добавил тихо: — Сволочи. Такие везде есть. Но сейчас это очень полезные для нас сволочи.
Завалкаев не ответил. Он посмотрел на часы — двадцать ноль-ноль. Сейчас будет смена караула, потом стемнеет, а ночью наблюдать будет сложнее. Но все равно надо еще посидеть тут, чтобы понять, как охрана ведет себя ночью. Но он уже видел: караульный у задних ворот уселся на лавку под грибком, закурил. А от караульного помещения отделился еще один полицейский и, не спеша, вразвалочку пошел в сторону поселка.
Смена прошла. На песчаной дорожке между бараками никого не было. Патруль не вышел. Скорее всего, и не выйдет. У главных ворот тоже никого. Оба охранника толкались у амбара номер один, греясь у бочки с тлеющим углем — ее выкатили из сторожки.
— Вот оно, — сказал полковник. — Наше окно. В двадцать ноль-ноль у них ужин. Остается один часовой — у задних ворот. И тот будет пить. Смотри, у него фляжка в кармане. Достал, пригубил…
Время тянулось медленно, как деготь. Завалкаев и Клицш осторожно спустились с каланчи и отползли назад, в лес. Там, собрав группу, полковник начертил прутиком на сырой земле план. Говорил коротко, рублеными фразами:
— Лугович, подготовь несколько распорок для проволоки. Она ослабла, провисла, ее можно не резать. Надо только приподнять и подпереть, чтобы можно было под ней проползти. Отто, ты у забора на страховке. На случай, если появятся поляки или немцы. Ксаверий, остаешься у проволоки, прикрываешь тыл. Митя, вы с Майей остаетесь в лесу с рацией. Я и Михаил идем внутрь. Дайте-ка я на вас посмотрю, чтобы с размерами не ошибиться. Кроме одежды и обуви постараемся захватить одеяла.
— Головные уборы, — подсказал Лугович. — Здесь с непокрытой головой не ходят. Шляпы или кепки. И кроме пиджаков, если получится, захватите какие-нибудь куртки. Кожаные, брезентовые. Плащи, может быть. Нам в городе ходить, под пиджаком автомат не спрячешь.
— Хорошо, — кивнул Завалкаев. — Я об этом тоже думал.
Он посмотрел на небо. Ночь уже полностью вошла в свои права. К двум часам должна взойти луна, но до того оставалась густая, хоть глаза выколи, темень. Лучшего времени и не придумаешь.
— Выдвигаемся, — приказал Завалкаев и оглядел каждого. — Идем тихо. Ни звука. Вопросы есть?
Вопросов не было. Дрогнула ветка — пробежала белка, все обернулись на звук.
Группа неслышно приблизилась к складам. В этот миг со стороны ворот заиграла губная гармошка. Полицаи у бочки отбивали ногами такт. Кто-то затянул песню — пьяную, тоскливую, про Вислу и про то, что дома ждут не дождутся.
— Пошли, — сказал Отто по-немецки и встал, поправляя мундир. Сейчас он был точь-в-точь унтер-офицер из тылового патруля — скучающий, слегка наглый.
Тени исчезли. Бакин с Майей стояли под деревом на опушке леса и прислушивались. Над городом, над руинами бойни, над амбарами, полными чужого горя, зажигались тусклые немецкие фонари, но в лесу было темно и сыро, почти уже привычно — как в тесном фронтовом окопе, из которого надо идти в атаку. Но им сегодня надо было остаться и ждать.