На совещании Генштаба Абакумов сидел как на иголках. Чувство тревоги не отпускало. Не сегодня — завтра Сталин спросит, что с его идеей активного противостояния вражеским разведкам? Смерш стал работать лучше, чем прежние Особые отделы? Что изменилось в лучшую сторону и так ли товарищи поняли его указание?

После окончания совещания Абакумов направился в свой кабинет, только отмахиваясь в коридоре от подчиненных, которые обращались к нему с вопросами. Адъютант вскочил со стула, когда Абакумов ворвался в помещение, как вихрь. И только в своем кабинете комиссар госбезопасности смог снова справиться со своими чувствами. Походив из угла в угол и постояв у окна, он снова вернулся к столу и нажал кнопку селектора, вызывая адъютанта:

— Что от группы Завалкаева?

— ИГЛА молчит, — твердым голосом ответил молодой подполковник. — Вторая группа готова к вылету. Прикажете отдать распоряжение на вылет?

В кабинете повисла пауза. Абакумов замер над столом, как будто окаменел, глядя перед собой. В голове вихрем проносились самые разные мысли. Он прокручивал вариант за вариантом, вспоминал самого полковника Завалкаева. Нет, Егор не мог так легко пропасть. Не тот уровень, не тот опыт и подготовка. Погибнуть может каждый, никто не застрахован от случайностей, но Завалкаев обязательно нашел бы способ послать сообщение.

— Нет! — наконец отрезал Абакумов. — Будем ждать.

* * *

Сутки группа уходила от места последнего боя. Леса спасали. За это время несколько раз были слышны звуки автомобильных и мотоциклетных моторов — дороги патрулировала фельдполиция. Там проводился досмотр всего автомобильного и гужевого транспорта, шли обыски.

Завалкаев понимал, что нужно спешить, что провал на этом этапе повлечет за собой новые потери. Если он не выйдет на связь в ближайшее время, Абакумов в авральном порядке соберет новую группу и забросит ее следом. Значит, нужно решать две задачи: искать способ быстро покинуть этот район и любой ценой выйти на связь с Москвой, чтобы сообщить, что группа жива и продолжает выполнять задание.

Старший лейтенант Ордынцев, самый спортивный в группе, в третий раз полез на дерево на опушке леса уже к вечеру. Пока в глубине леса группа готовила ужин, Ордынцева ждали внизу Завалкаев и лейтенант Бакин.

— Где могут быть коротковолновые радиостанции? — размышлял вслух Митя. — У патрульных групп фельдполиции я не видел никого с антенной или с головными телефонами. На контрольно-пропускных пунктах мы тоже ни разу не видели раций. Рация может быть в населенном пункте, если там расположен штаб подразделения. Это один вариант, и то не особенно надежный. Немцы тут восстановили проводную телефонную связь. А мы, напав на гарнизон, «засветимся» и все равно останемся без рации. Немцы будут знать, что мы в этом районе и к тому же без связи.

— Ну и какие твои предложения, Митя?

— Нужен узел связи, надо его искать. Там обязательно есть запасные части, и даже целиком можно переносную рацию найти.

— И все? — усмехнулся полковник. — Нападать на узел связи в населенном пункте с гарнизоном?

— Да, — энтузиазм радиоинженера заметно угас. — Конечно, открытого боя нам не выдержать. Разве что ночью, тихо…

— Митя, учись мыслить системно. — Завалкаев похлопал лейтенанта по плечу. — Если есть радиоузел, то только при нем могут иметься передвижные радиостанции и, что совершенно точно, передвижные радиопеленгаторы. А уж там разбирай на запчасти любой прибор.

— Точно! — обрадовался Бакин. — Как же я сам не додумался, товарищ полковник.

— Митя, — улыбнулся командир, — я очень хочу, чтобы ты научился, как ты говоришь, «додумываться» раньше, чем дослужишься до звания полковника.

Наверху зашуршала листва, затрещали сухие ветки. Оперативники отошли в сторону. Ордынцев повис на руках на высоте двух метров, а потом аккуратно спрыгнул на траву. Получилось у него это очень пружинисто и почти бесшумно.

— Есть антенна, товарищ полковник, — отряхивая руки, доложил Ордынцев. — Больше скажу — там в городском сквере у них развернуто что-то вроде радиорелейной станции.

Группа ужинала и устраивалась на отдых. Еще до рассвета Завалкаев планировал выйти в массив северо-восточнее городка. Там рельеф местности заставлял изгибаться в нескольких местах шоссе и железную дорогу. Это давало возможность пересечь препятствие скрытно. Это был один из самых опасных участков пути, если не считать предполагаемую переправу через Буг. Дальше начиналась территория генерал-губернаторства.

— Лугович! — Полковник подсел к белорусу. Тот перекладывал свое имущество в вещевом мешке, чтобы при движении ничто не гремело и не упиралось в спину.

— Слушаю, товарищ полковник.

— Скажи, какая активность партизанских действий может быть в этих местах?

— Ну, в сводке, которую нам зачитывали перед заброской, хорошо изложили, — пожал плечами Ксаверий. — Многие ушли в леса, когда Красная армия из этих мест отступала. Конечно, много и таких, кто хотел отсидеться, когда пожгли села. Думали, уйдем в леса, а там, глядишь, что-нибудь да изменится. Но я вам точно скажу, есть тут партизаны, обязательно есть. Активные отряды! Да, в апреле же восстановили опять Центральный штаб партизанского движения.

— Вот и я о том же, — согласился Завалкаев. — Одно — прислушаться к мнению людей из Ставки верховного главнокомандования, а другое — понимать, как оно обстоит на месте. Значит, радиосвязь у партизан должна быть. Им по воздуху и радиостанции, и свежие батареи питания забрасывают. Без связи трудно координировать деятельность партизанского движения. Это яснее ясного. Но я не об этом. Поляки тут могут быть? Подразделения Армии Крайовой?

— Обязательно будут, — заверил Лугович. — Польское правительство не смирится с потерей территорий на востоке, которые вошли в состав Советского Союза. Но они тихо сидят, ждут изменений. Им важно понять, в какую сторону чаша весов качнется. Ихнее правительство, что в Лондоне отсиживается, оно же ждет момента удобного, чтобы силу свою показать. «Аковцы» сильно активничать будут — я читал приказ, который им пришел из Лондона. Но нас они ненавидят, это точно.

— Вот что, Ксаверий, нам нужна немецкая форма. Завтра на рассвете вы с Отто выйдете к поселку. Нам хотя бы пару мундиров и бляхи полевой жандармерии, желательно без дыр, — усмехнулся полковник.

Оставив Майю и Бакина в лагере, Завалкаев с Ордынцевым направились к дороге южнее лесного массива. Лугович и Отто Клицш пошли к мосту через местную речушку, чуть западнее. Во время нападения необходимо было максимально сберечь оборудование внутри машины. Да и сама машина после нападения должна оставаться на ходу. Ее немцы тоже должны найти не сразу.

Завалкаев и Лугович спешили через лес к опушке, где проходила накатанная грунтовая дорога. Воздух был душным, как в натопленной бане. Пот заливал глаза, комбинезон на спине промок насквозь, но оперативники не останавливались.

Услышав звук моторов, полковник остановился и поднял руку. Лугович замер рядом и прислушался.

— Слышишь? — спросил командир. — Уже близко. Лишь бы там движение было не как на Невском проспекте.

— Не должно бы. Шоссе в двух километрах, — ответил сержант и посмотрел вверх. — Дождь будет. Чувствуете, как парит! Надо спешить.

Завалкаев согласно кивнул, поправил на плече ремень автомата и двинулся вперед, огибая кустарник, стараясь не издавать лишнего шума. Лугович спешил в нескольких шагах сзади, уверенно выдерживая темп, заданный командиром. Сержант вообще показывал хорошую подготовку, хотя спортсменом не был. Природная выносливость — вот что оценил в нем командир, подбирая состав группы. Знание местности, обычаев, действие по ситуации. А еще знание белорусского и польского языков.

Лес жил своей настороженной жизнью: пискнула в кроне неуверенная пичуга и тут же смолкла, будто подавилась. Прошумел ветер в кронах деревьев…

Засаду устроили на опушке леса, почти у кромки песчаного проселка, под еловыми лапами. Отсюда удобно атаковать, отсюда удобно отползти в лес, если цель окажется не по зубам и возникнет реальная опасность.

Завалкаев чувствовал, как по спине течет холодная струйка пота. Это не важно, это даже не раздражает. А вот пот, заливающий глаза, это скверно. Оперативники по очереди, не ослабляя внимания, медленными движениями вытирали рукавом пот с лица и снова смотрели на дорогу. Командир покосился на руки Луговича. Сержант лежал спокойно — ладонь на рукоятке немецкого автомата, указательный палец чуть касается спускового крючка.

Ждать пришлось долго. Сначала проехали гужевые повозки тылового хозяйства: шесть нагруженных телег и десяток солдат с винтовками. Двигались спокойно, покуривали, весело болтая. Вояки чувствовали себя в тылу вольготно. Наверное, ждали, что вот-вот поступит известие, что русские разгромлены и войска вермахта вошли в Москву. Ох, как от этих мыслей хотелось нажать на спусковой крючок, полоснуть очередью по сытым наглым мордам. Но это был лишь внутренний позыв. Завалкаев всегда умел бороться с чувствами. Главным всегда было дело, предстоящая операция.

А вот Лугович смотрел на немцев по-другому. Командир видел, как прищурился белорус, как ходят желваки на скулах. Ему ли не знать, сколько сожжено сел и городов, сколько убито мирных жителей. Для него это не общее понятие — Родина. Для него это плоть от плоти родная земля, родной народ. Какую же силу воли надо иметь, чтобы сдерживаться вот так, глядя на врага и держа наизготовку оружие.

Ушли скрипучие телеги, через полчаса пронесся, поднимая пыль, грузовик с расшатанными бортами, в кузове которого сидело несколько солдат. Время спрессовалось в почти осязаемый резиновый жгут: сначала тянулось медленно, липко, а перед самым концом сжалось до звона в ушах.

«Спокойно, спокойно, — мысленно говорил себе полковник. — Нервы — это пережиток прошлого».

Он услышал их раньше, чем увидел. Сначала ветер принес запах бензина и разогретой резины. Потом — далекий, набирающий силу рык моторов. Лугович тоже услышал мотоциклетный рокот и прикосновением к локтю дал знать командиру. Завалкаев кивнул.

Не прошло и минуты, как показались два мотоцикла. Немцы ехали нагло, открыто: два мотоцикла с колясками, пыль столбом, автоматы на груди.

— Не дыши, — одними губами сказал командир. Старшина хищно улыбнулся уголком рта. Он и так не дышал.

Первый мотоцикл проскочил мимо их укрытия — тяжелый «Цундапп», рыжий от дорожной грязи. Проскочил, но тут же сбросил скорость и развернулся на месте. В коляске сидел унтер с железной бляхой полевой жандармерии на груди, за спиной водителя — еще один солдат — худой, с замотанным бинтом горлом. Второй мотоцикл отстал метров на тридцать — у него, кажется, барахлил мотор. Водитель — здоровенный детина с бычьей шеей — чертыхался, переключая передачу. Мотоцикл плевался, чихал и терял тягу, но потом как будто опомнился и снова попер по песку с прежней мощью.

— Пошли, — выдохнул Завалкаев.

План был прост: внимание немцев на переднем мотоцикле на какое-то время оказалось сосредоточено на отставшем мотоцикле, который никак не хотел ехать и приближался к ним, дергаясь и кашляя черным выхлопом.

Завалкаеву потребовалось всего несколько секунд, чтобы пересечь обочину и оказаться на дороге за спиной у немцев. Лугович потом справится со вторым, а сейчас самая опасная цель — эти трое. Но за эти секунды, что полковник преодолевал расстояние до мотоцикла, машина, буксуя, неожиданно рванула назад, навстречу отставшим. Завалкаев метнулся наперерез, низко, почти в прыжке дотянулся до водителя — его нож вошел под левую лопатку водителя первого мотоцикла. Немец дернулся, выпустил руль, тяжелая машина, взревев, съехала с дороги и завалилась в кювет, придавив худого стрелка. Но тот успел вскрикнуть — коротко, по-звериному.

Унтер в коляске оказался живучим. Наполовину придавленный коляской, он выбросил вперед руку, пытаясь выхватить автомат, но оперативник уже навалился на него сбоку. Удар был не рубящий, а давящий — ладонь в основание челюсти, следом — сильный рывок резко вверх и в сторону. Хрустнуло громко. Глаза немца закатились. Полковник подхватил обмякшее тело, выволок его из-под перевернутого мотоцикла и опустил на траву, как куль. И тут же понял, что у Луговича не все гладко.

Второй мотоцикл затормозил, его понесло юзом по песку. Немец успел заметить нападение впереди, прежде чем на него навалился Лугович. Детина заорал, пытаясь прибавить газу, развернуть коляску и уйти от нападения. Но сержант опередил его, буквально вынырнув из пыли уже перед мотоциклистом. Немец выпустил руль и вцепился в горло Луговича — по-медвежьи, с рычанием. Лугович стащил противника с мотоцикла, и они покатились по песку на обочине, подминая папоротник. Белорус был легче немца, ему никак не удавалось перевернуть и оседлать его, чтобы нанести смертельный удар. Немец выбил из руки сержанта нож, железные пальцы сдавили горло. Сержант пытался сбросить с себя здоровенного немца, но сил уже не хватало — воздух кончился, перед глазами поплыли красные круги.

Завалкаев понял, что Лугович не справится, и бросился ему на помощь. Он не стал возиться с ножом — достал из кобуры на бегу немецкий вальтер. Удар тяжелой рукоятью по виску. Еще, еще! Только с третьего удара детина обмяк и стал оседать на бок.

— Я сейчас, — кашляя и потирая горло, прошептал сержант. — Здоровенный бугай!

— Поторопись, — бросил ему командир. — Тело в кусты, мотоцикл за деревья!

Четвертый солдат — худой, с перемотанным горлом, которого придавило мотоциклом, — еще дышал. Он смотрел в небо стеклянными глазами, хватал ртом воздух. Завалкаев зажал ему рот рукой и нанес один короткий точный удар ножом. Мундир этого солдата не пригодится — слишком худой и высокий.

Теперь — торопиться. С трудом перевернули и поставили на колеса мотоцикл, Завалкаев не переставал прислушиваться. Теперь — тела на мотоцикл и завести движок. Есть, завелся! Урча мощным двигателем, машина послушно полезла через кустарник.

Теперь надо вернуться за третьим телом. Оперативники заглушили оба мотоцикла и замерли, слушая лес и поле за дорогой. Тишина. Только потрескивал накалившийся глушитель да пахло горелой смазкой. Ткнув пальцем в унтера, полковник приказал:

— Снимай. Быстро.

Он еще раз осмотрел мотоцикл. Кажется, все нормально. Это хорошо, что можно использовать технику. Если повозиться, то и второй можно будет привести в порядок. Но дальше оставаться здесь было опасно, можно сорвать операцию. Надо срочно уходить, торопиться, немцы скоро найдут мотоцикл и раздетые трупы, и сразу поймут, что кому-то понадобилась армейская форма, и будут настороже. А нападение на передвижной пеленгатор должно быть неожиданным. Машина должна будет остановиться, ничего не подозревая.

— Застирать в ручье! — приказал Завалкаев, когда они с Луговичем подъехали к поляне, где их ждали радисты. — Митя, быстро за Ордынцевым. Всех сюда!

Он бросил в траву третий китель солдата, которого ударил в спину ножом. Он тоже пригодится. Майя послушно схватила мундир и поспешила к ручью. Все, теперь подготовка, теперь надо додумать план до конца. Автоматы они забрали, но перегружать себя не стоит. Их придется бросить, оставив при себе лишь полные магазины.

— Ух ты! — восхитился старший лейтенант, выбегая на поляну вместе с Отто. — Здорово! А нам не повезло.

На траве лежали мундиры, рядом стояли сапоги убитых немцев. Михаил тут же кинулся прикладывать к своей груди китель, подбирая подходящий. Он не сомневался, что брать пеленгатор прикажут именно ему. Клицш укоризненно посмотрел на старшего лейтенанта и тихо произнес, но так, чтобы слышал только Ордынцев:

— Дисциплина…

— Война. — Майя остановилась возле полковника.

Прямая, как осина, руки опущены и сжаты в кулаки. Завалкаев посмотрел на нее с тревогой. Не сдают ли у бывшей учительницы нервы? Но Полянская заговорила твердым голосом:

— Война. И мне вот, товарищ полковник, не жалко тех немцев, которых вы убили. Раньше было страшно там, у нас в тылу. Смерть — это всегда горе, всегда трагедия. Знала, умом понимала, что чем больше наши солдаты на фронте убьют врагов, тем ближе будет победа, тем быстрее кончится война. А тут вот другое понимание пришло. Особенно после того, как погиб капитан Воронин. За победу нужно отдавать все. Как он там… держал гранату и ждал, когда они подойдут. Понимал, для чего это делает, помогал нам уйти от преследования. А сейчас… эти вот…

— Майя, — укоризненно проговорил Завалкаев, собираясь сказать, что не время для таких разговоров, но она вдруг повернулась к командиру:

— Товарищ полковник, я готова участвовать в захвате пеленгатора. У меня есть идея!

— Товарищ полковник! — Подбежал к командиру Бакин. — Передвижные пеленгаторы выехали.

— Где? Какой сектор?

— Западный! Точнее, северо-западный. Пока они только выдвигаются. Я думаю, через час встанут на позицию для пеленгации.

Группе, чтобы выйти на дорогу, по которой скоро проедет один из передвижных пеленгаторов, нужно преодолеть не меньше десяти километров. Причем очень быстро. Решение пришло само.

— Отто, Митя! Живо переодевайтесь в немецкие мундиры. Митя, запомни, что тебе нельзя поворачиваться к немцам спиной, там след от ножа. Ордынцев, Лугович — штурмовая группа. Мы делаем все, чтобы машина остановилась и немцы внутри поверили, что мы свои. После этого вы атакуете в удобный момент. Главное — аппаратура. Запомните! Майя, за руль мотоцикла! Двое едут с ней, остальные бегом следом. Через каждые пятнадцать минут меняемся — одни отдыхают, другие бегут! Время, ребята, время!

Им удалось добраться до места, где можно устроить засаду, за полтора часа. Все устали, но не настолько, чтобы попадать без сил. Дышали тяжело, стирая со лба пот.

Завалкаев еще раз осмотрел своих подчиненных, проверил, как на них сидит немецкая форма, поправил бляху фельджандармерии, висевшую на груди Отто, и повернулся к Майе:

— Все, раздевайся!

Ксаверий и Бакин побежали за деревья, к тому месту, где предположительно остановится машина. Завалкаев с удовольствием пошел бы с ними сам или отправил Ордынцева — все-таки Михаил был опытным оперативником. Но сейчас важнее убедительно остановить машину, чтобы у фрицев не возникло подозрений. Нужно убедительно говорить по-немецки. А это могли только сам командир и немец Отто Клицш.

Завалкаев внешне был спокоен. Никто не подозревал, что, натягивая немецкую форму, Завалкаев с горечью думал и о другом. Потеря Воронина — это не просто потеря бойца отряда, надежного человека. Воронин был во многом незаменим. Учитывая его опыт и подготовку, знание немецкого и польского языков, Завалкаев строил расчет в том числе и на том, что в случае необходимости именно Воронин сможет принять командование группой и довести дело до конца. В нужный момент он мог с частью отряда действовать самостоятельно, если возникнет такая необходимость. А она могла возникнуть.

Сейчас Завалкаев остался без правой руки в прямом и переносном смысле слова. Будь рядом Воронин, полковник ни секунды бы не сомневался в удаче задуманной операции. А сейчас… Только такой человек, как капитан Воронин мог сознательно принять на себя смертельный удар, до последнего сдерживать врага, дав понять товарищам, что опасность близка и что нужно уходить. И понимая, что самому не вырваться.

Было уже тепло. Полянская, раздетая до нижнего солдатского белья, не выглядела замерзшей. Она немного дрожала, но не от холода, а от волнения. И чтобы немцы не подумали, что перед ними мужчина, сейчас Митя Бакин стоял перед Майей на коленях и ножом обрезал ей мужские кальсоны выше колен. Не важно, что такого нижнего белья в Красной армии не существовало, главное, чтобы немцы поняли, что перед ними женщина, а не заблудившийся красноармеец. Вообще-то Майя готова была все проделать только в одной нательной рубахе, но ее длина… Одним словом, Завалкаев посчитал излишним так обнажаться Полянской при товарищах. А вообще она молодец, эта Майя Полянская, хорошую идею подала…

Машина вывернула из-за поворота и почти сразу остановилась. Здесь обзор был ограниченным — грунтовая дорога, огибая большой лесной массив, оказывалась на несколько сот метров зажатой между двумя лесными массивами. И здесь, посреди дороги, стоял немецкий мотоцикл. Отто Клицш в мундире унтер-офицера торчал рядом с мотоциклом, уперев руки в бока, и наблюдал, как Завалкаев и Ордынцев тащат к мотоциклу полураздетую женщину. Егор Степанович снова порадовался изобретательности Майи. Даже если бы солдаты тащили за руки пленного партизана или парашютиста, за которым бы волочился парашют, это все равно насторожило бы экипаж радиопеленгатора. Но женщина! Да еще полураздетая! И эти двое служак из фельджандармерии, которые посреди дороги ржут, как стоялые жеребцы! Тут для офицеров гарнизона, расположенного вдали от линии фронта, все очень даже интересно.

Открылась пассажирская дверь, на подножке появился молодой гауптман.

— Унтер-офицер, что здесь происходит?

Конечно, вопрос задан в приказной форме, но на лице гауптмана сияла задорная улыбка и полная готовность поучаствовать в этом спектакле. Увы, служба требует продолжения движения, но можно и отвлечься, хотя бы на минуту. А тут еще один из жандармов, пока его напарник держал женщину, подошел к ней спереди и рывком разорвал нательную рубашку так, что аппетитно колыхнулись белые груди.

Завалкаев с готовностью подскочил к машине и козырнул офицеру:

— Прошу прощения, господин гауптман, мы тут партизанку поймали! Не найдется ли у вас в машине фотоаппарата? Эта полька оказала сопротивление, а мы имеем приказ безжалостно уничтожать всех, кто берется за оружие и нападает на немецких солдат. Мы ее повесим в назидание другим.

— Не знаю, не знаю, — с сожалением покачал головой гауптман.

В нем боролись два желания: продолжить путь или сфотографировать процедуру казни. Много времени это не займет, зато — развлечение. Гауптман поднес к губам микрофон, который помогал держать связь с операторами в фургоне машины:

— Курт! У тебя там где-то валялся фотоаппарат. Он на месте? Пленка в нем есть?

И дверь фургона открылась! Завалкаев, стоя в трех шагах от кабины, хорошо видел, как из кустов выскочили две фигуры в летных комбинезонах. Ксаверий и Бакин должны были броситься к машине только в том случае, если откроется дверь. И тогда все решат доли секунды. И дверь открылась!

Короткая очередь свалила немца, он рухнул на пол, свесившись из фургона по пояс. В руке Завалкаева неожиданно появился пистолет. коротко хлестнули два выстрела. Гауптман, роняя микрофон и обрывая провод наушников, вывалился из машины; вторая пуля, разбив лобовое стекло, угодила шоферу точно между глаз.

Командир бросился к фургону и заглянул внутрь. Лугович и Бакин были уже там. Еще один оператор свесился с кресла, по его руке стекала струйка крови. Лейтенант обернулся и кивнул командиру:

— Все в порядке. Ничего особенно не побили!

— Закрывайте дверь! — крикнул полковник. — Уводим машину в лес!

Отто и Ордынцев уже укладывали убитого гауптмана в коляску мотоцикла. Так было быстрее, чем затаскивать его в машину. Полянская, успевшая наполовину натянуть комбинезон, обувала сапоги. Завалкаев, подвинув тело убитого шофера, уселся за руль. Через минуту туда же забралась и Майя, с гримасой покосившись на труп фашиста.

— Умница, Майя Сергеевна, — улыбнулся полковник, включая первую передачу. — Наша сегодняшняя удача благодаря тебе! Все сыграли убедительно и точно.

— Да я что, — Полянская отвела глаза и покраснела. — Ребята молодцы. Ржали как кобели на весь лес.

— Кобели не ржут, — спокойно возразил Завалкаев. — Жеребцы, ты хотела сказать. Но немцы купились на твои прелести, а не на их ржание. Если бы мы их просто попытались остановить приказом, они бы проехали мимо. Никто не имеет права их останавливать. Они подчиняются абверу, у них строгая инструкция.

Мотоцикл впереди свернул на лесную дорогу, полковник тоже повернул руль. Сначала они ехали по гладкой песчаной дороге по краю леса, вдоль прямых сосен, потом Ордынцев, который вел мотоцикл, прибавил газу. Завалкаев тоже нажал на педаль акселератора и усердно закрутил рулем, пытаясь на большой скорости объехать деревья и пни, точно вписаться в крутые повороты еле заметной дороги.

Приходилось торопиться, чтобы побыстрее убраться с места засады. Немцы не рискнут сразу сунуться в лес. Если радиопеленгатор кто-то угнал, то это могли сделать только партизаны. А значит, они обязательно устроят засаду на пути преследователей.

Ордынцев и Отто дважды чуть не перевернулись на крутых поворотах. Дорога становилась все хуже, пора было с нее съезжать. Михаил выбрал участок, где деревья были пореже, и свернул в лес. За ним повернула и машина. Скорость упала, водители вели технику с большим напряжением, лавируя в лесном массиве. Чаща становилась все гуще. Клицш на заднем сиденье мотоцикла все чаще посматривал на небо в тех местах, где кроны деревьев не закрывали небо.

— Все! — резко бросил Завалкаев и остановил машину.

Дальше на грузовике было не проехать. Полковник выскочил из кабины и сразу попал под сильный дождь, который, как будто только и ждал, когда колонна остановится. Оперативники бросились в фургон. Полковник на бегу велел Ордынцеву остаться и вести наблюдение.

— Ну что, есть что полезное для починки рации, а, Митя? — поинтересовался Завалкаев. — У тебя несколько минут, нам надо уходить.

— Двадцать минут, товарищ полковник! — заверил Бакин, хватая отвертку. — Я уже все продумал.

Двадцать минут прошли в напряжении. Мотор грузовика работал тихо и уверенно. Генератор в фургоне вырабатывал достаточно электроэнергии для работы радиостанции и, что сейчас было важнее, электрического паяльника, которым Митя перепаивал детали, меняя схему передатчика. Майя помогала ему. Оперативники слушали лес, но шум сильного дождя, почти ливня, заглушал все вокруг. Почти все сейчас думали о Михаиле Ордынцеве, который отошел сейчас метров на пятьдесят в сторону дороги. Оттуда могли появиться немцы, он должен был увидеть их первым.

Наконец Бакин доложил, что рация готова к работе. Завалкаев приказал ему на дежурной частоте выйти в эфир и передать кодовую фразу: «Муссон не принес дождей». В Москве поймут, что группа продолжает выполнять задание и все идет по плану. Потеря одного бойца не может повлиять на исход операции. Увы, потери были неизбежны, об этом знали все. Ордена живым и павшим будут потом, а пока группа шла к цели.

Закончив передачу, рацию упаковали в непромокаемый брезент.

— Сейчас у нас есть преимущество, ребята, — сказал Завалкаев, собрав всю группу. — В такой ливень немцы в лес не сунутся. Да и не собрали они еще силы для прочесывания. Ливень смоет все следы. Поэтому приказ такой: вперед к Бугу, бегом, чтобы оторваться, чтобы враг потерял нас надолго.

Их было шестеро. Мокрый топот шести пар ног тонул в шуме ливня, обрушившегося на землю два часа назад. Им удалось оторваться, им удалось починить радиостанцию и передать условный сигнал в Москву.

Первый час бежали молча. Только дыхание — хриплое, рваное — и чавканье сапог по моховой жиже. Дождь стеной. Казалось, лес утонул и они бредут по дну океана. Одежда сразу же промокла насквозь, даже нижнее белье. Вода хлюпала в сапогах, стекала по лицу, застилая глаза.

Ксаверий Лугович бежал первым. Он знал эти леса, он вырос здесь. Он мог без труда и компаса найти дорогу, выжить в этих лесах, потому что знал, что можно есть, что пить. Коренастый, жилистый, с провалившимися от бессонницы глазами, он не чувствовал ног — они превратились в две чугунные болванки. Каждый шаг отдавался в позвоночнике тупой болью. Мысль работала четко: «Через два километра — овраг. Там надо сделать передышку на несколько минут, иначе никто не сможет подняться по скользкому склону. Больше нельзя. Командир прав: нужно бежать, уходить как можно дальше от места, где они бросили передвижной пеленгатор. Собаки след не возьмут, но все равно надо оторваться на несколько километров к рассвету».

Сержант не оглядывался — он спиной чувствовал, что бегут все. Пока бегут.

Овраг был глубокий, с крутыми склонами, заросший ольхой. Обойти его можно, но справа он становился еще глубже, там его заполняла вода из родников. Слева овраг начинался от самой железной дороги, а выходить на открытое пространство не стоило — большой риск столкнуться с немцами. Этот овраг Лугович с командиром видели с холма час назад, и вот добежали.

Завалкаев поднял руку — все рухнули в грязь, как подкошенные. Три минуты. Дышали с хрипом, едва справляясь со спазмами. Никто не говорил. Только частое натужное дыхание. Бакин скинул с плеч лямки вещевого мешка с радиостанцией, на секунду прикрыл глаза. Отто Клицш лежал на спине, разинув рот, ловил ртом капли дождя — все равно мокрый, ему казалось, что холодная вода помогает. На Майю не хотелось смотреть: она сидела на корточках, сотрясаясь мелкой дрожью. Миша Ордынцев взял ее под локти и, насильно приподняв, отвел на пару шагов в сторону под раскидистые еловые лапы. Полянская хотела было отказаться, но потом благодарно кивнула.

Бакин лежал, уткнувшись лицом в мох, и не двигался. Завалкаев подошел к нему, перевернул на спину:

— Жив, лейтенант? Вставай! Помни, самое драгоценное, за что ты лично отвечаешь, — это рация. Если понадобится, ты за нее умереть должен.

Митя застонал, перекатился на бок и, как журавль, на подгибающихся ногах, с трудом встал. Командир глянул на бойцов.

— Встали. Бегом марш!

Люди начали подниматься. Никто не стонал. Не потому, что не хотелось — знали: стон — это слабость, а слабость заразительна. Ордынцев помог Майе. Клицш подтолкнул Бакина. И снова побежали, теперь уже медленнее. Ноги вязли в мокром мху, сапоги зачерпнули воды, каждый шаг отзывался громким хлюпаньем.

Лес стал реже, начался березняк. Это плохо — деревья не укрывают от взгляда с воздуха. Но дождь по-прежнему лил как из ведра, немцы в такую погоду «раму» не поднимут. Даже если они нашли пеленгатор и трупы, даже если они ищут диверсантов по окрестным лесам.

Полянская начала отставать. Сначала на шаг, потом на три, потом на пять. Немец обернулся и, посмотрев на женщину, покачал головой — она шла, пошатываясь, глаза полузакрыты. Он подождал, схватил ее за рукав, дернул вперед. Майя упрямо мотнула головой, но шаг прибавила. Через какое-то время она снова замешкалась. Уже не бежала — шла быстрым шагом. Тогда Отто взял ее за ремень и потащил, как буксир. Она сначала огрызнулась: «Пусти!» — потом замолчала и стала перебирать ногами, доверившись его силе.

Завалкаев оглянулся на группу. Да, сил уже ни у кого нет. Но нужно сделать что-то и сверх оставшихся сил. Он приказал перейти на быстрый шаг. И тут Бакин споткнулся во второй раз. Упал хорошо — лицом в лужу, рассек о корягу бровь. Кровь смешалась с дождевой водой, потекла по щеке розовым ручейком. Он лежал неподвижно, казалось, что не встанет никогда. Командир сел перед ним на корточки, заглянул в глаза:

— Митя, ты меня слышишь?

Бакин не ответил. Подошедший Ордынцев предложил снять с лейтенанта рацию и нести ее по очереди, но Завалкаев только покачал головой.

— Митя, мы тебя не бросим. Но ты встань сам. Слышишь? Сам. Потому что, если мы тебя понесем, то не сможем уйти. Все тут ляжем.

Бакин закрыл глаза. Потом открыл. Потом встал, покачиваясь как пьяный.

— Виноват, товарищ полковник… я сейчас, я уже иду… я смогу, товарищ полковник!

Они шли еще целый час, хотя никто и представить не мог, что сможет это сделать. Наконец Завалкаев приказал остановиться возле упавшего дуба. Это было крупное дерево, с корнями, вывернутыми из земли. Полковник дал на отдых пять минут — риск, но люди на пределе. Он понимал: если сейчас не дать им глотнуть воздуха, они начнут отключаться на ходу.

Они сели на мокрый ствол, никто не закурил — сигареты превратились в кашу. Бакин снял рацию, поставил рядом и вдруг заплакал. Тихо, без звука — слезы мешались с дождем. Никто бы не заметил, если бы не всхлип, который уловил только командир. Он подошел к лейтенанту и сел рядом так, чтобы никто не видел лица молодого человека. Молча сжал руку и не сказал ни слова. Просто сжал.

— Я слабее всех, я вас подвожу… — прошептал Митя. — Простите…

— Не пори чепухи, — тихо, но строго сказал командир. — Это только ты так считаешь, только ты так думаешь. Да сейчас каждый мается от такой мысли, что именно он слабее всех и подводит группу. Но только никто об этом не говорит. Для каждого это страшнее смерти. Война, Митя! Она от каждого требует полных сил, без пощады. Ты выдержишь и будешь этим гордиться. Возьми себя в руки и иди.

Завалкаев достал из вещмешка плоскую металлическую фляжку. В ней на всякий случай он держал спирт, разбавленный теплой водой. Сделав глоток, передал фляжку дальше. Каждый сделал по глотку. Ордынцев — последним, вытер рот и вернул пустую флягу.

— Командир, — сказал он хрипло. — Ноги не мои. Я еще километра два, может, три. Потом… не знаю.

Завалкаев посмотрел на него тяжело, по-волчьи — вот уж от кого он не ожидал таких слов!

— Дойдешь, Миша. Если я сказал, что дойдешь — значит дойдешь.

— Слушаюсь, — усмехнулся старший лейтенант одними губами. — Не поверите — сразу легче стало.

И снова — подъем. Бакин уже не ждал помощи, встал первым. Завалкаев это отметил и улыбнулся. Полянскую поднял Отто, вежливо отряхнул колени и рассмеялся. Оперативники увидели этот жест и тоже заулыбались. Завалкаев сказал уже очень просто, как будто предлагал прогуляться по лесу:

— Бегом.

Теперь бежали почти наощупь. Глаза слипались от усталости, дождь заливал лицо. Двигались как будто на автопилоте. Мысли кончились. Осталось только тело — тупое, покорное, бьющееся в ритме «шаг-шаг-шаг». Майя все время придерживала руками ремень, на котором висели пистолет в кобуре, фляжка и нож. Ремень бил ее, натирал под одеждой тело. Лугович задержался рядом. Он помог ей расстегнуть ремень и повесить его на шею. Так было легче. Бакин перестал чувствовать плечи. Рация врезалась в ключицы, натерла до крови. Но он не сбавлял шаг — просто не мог, ноги уже не слушались. Он бежал как заведенный.

И вдруг лес кончился. Резко, как обрезали. Впереди, за промоинами и перелесками, в серой пелене, чернела вода — Буг. Широкий, холодный, безжалостный. Завалкаев поднял руку — стоп. Все упали на землю, на границе леса и поймы. Командир оглянулся на своих людей. Пять мокрых серых лиц. Пять пар глаз, в которых даже уже не усталость, а что-то другое. Там, где кончаются силы, начинается воля.

— Спасибо, ребята, — сказал он тихо. — Спасибо, что выдержали, что дошли. Я верил в каждого из вас и не ошибся. К переходу будем готовиться. Нужна лодка, а здесь наверняка море патрулей. Так, Ксаверий?

— Мост охраняется, подходы к реке тоже. Стратегический объект, — сипло отозвался белорус. — К воде подойти будет непросто.