— Старший лейтенант Ордынцев, — бойко, с задором представился молодой офицер с царапиной на щеке.

Завалкаев пробежал взглядом по спортивной фигуре. Старлей спокойно выдержал взгляд незнакомого полковника.

— Значит, все три патрона были холостыми в пистолете?

— Никак нет, товарищ полковник. — Ордынцев дернул щекой. Ему явно хотелось потрогать царапину, но он сдержался. — Только два. Первый был боевой. Диверсанты должны были это понять.

— А если бы вам не дали возможности сделать первый выстрел?

— Риск есть всегда, — старший лейтенант улыбнулся и посмотрел на немца в мятой солдатской форме. — Но риск расчетливый. Зато в воду я упал красиво! Как в кино!

— А вы, значит, немец? — Капитан Воронин, стоявший рядом с полковником, повернулся к солдату. — Вы тот самый Красный Отто, перебежчик июня 1941 года, немецкий коммунист?

— Так точно… товарищ полковник! — ответил солдат по-русски, но с сильным немецким акцентом. — Но только я никогда не состоял в коммунистической партии, хотя был всегда активным антифашистом. Я знаю, что на территории вашей страны хотят создать из немецких коммунистов и военнопленных «Национальный комитет „Свободная Германия“». Я почти год сотрудничаю с вашей контрразведкой, но пока удается лишь находить диверсантов, а не сторонников новой Германии без фашизма. Много уставших, запуганных, оболваненных.

Отто Клицша надо забирать из лагеря, чтобы не вызывать подозрений у тех немцев, кто мечтал о продолжении борьбы и хотел бы повторить попытку Штульмана. Стрельбу в лагере в то утро слышали многие, и сопоставить исчезновение гауптмана и рыжего лейтенанта с выстрелами на дороге было несложно. Тем более что планировавшие операцию «побега» контрразведчики удачно довели беглецов до явочной квартиры, и теперь эта «спящая» ячейка находилась под контролем и предполагалась для дальнейшей разработки.

Их было семеро — первые, кто вошел в состав Особого отряда Смерш ИГЛА. Будут и другие, ведь отряду предстоит выполнять многие задачи, часто одновременно на различных участках фронта и в тылах, как Красной армии, так и вермахта. Всемером выполнить приказ было не по силам, но задача группы, и особенно ее командира, была сложнее, чем просто атаковать школу в открытом бою. Стоя перед своими первыми подчиненными, полковник Завалкаев коротко объяснял ситуацию:

— Задача группы состоит в следующем, — говорил Егор Степанович, глядя в лица своих бойцов. — Перейти линию фронта, найти разведшколу, установить контакт с персоналом обслуживания или охраной школы, с кем-то из курсантов — с любым человеком, кто бы мог помочь изнутри во время нашего нападения. Установить связь с партизанами, подобрать и подготовить наиболее надежный и боеспособный отряд. Совместно с партизанами атаковать школу, уничтожить инструкторов и преподавателей, нанести существенный урон составу курсантов — предателей Родины, захватить архив школы. В случае невозможности вывезти — архив уничтожить. От места выброски до места предполагаемой дислокации разведшколы абвера нам придется пройти по немецким тылам около двухсот километров. Мой заместитель — капитан Воронин. Шесть часов всем на подготовку. Вылет в 23:00. Лейтенант Бакин, Полянская! Проверить рацию, батареи к ней. Сержант Лугович — вам полчаса на инструктаж об особенностях территорий, через которые мы пойдем. Особенно о местном населении и Армии Крайовой.

Члены группы принялись готовиться: перебирали и заново укладывали личные вещи, проверяли оружие, снаряжение, одежду, индивидуальные пакеты, НЗ.

Ордынцев улучил момент, когда они остались с Ворониным наедине, и спросил:

— Товарищ капитан, а Завалкаев — это тот самый?

— Тот самый, Миша, — кивнул Воронин, еле сдержав улыбку.

— Ну тогда у нас есть шанс, — кивнул Ордынцев. — Про Завалкаева много чего рассказывали. В основном, конечно, байки, устное народное творчество, но кое-что, я думаю, правда.

— Есть шанс — что? — переспросил капитан. — Вернуться?

— А? — Ордынцев удивленно взглянул на командира, а потом покачал головой. — Нет, я не о том. Есть шанс задание выполнить. А вот вернуться — это кому как на роду написано. Это, я думаю, даже не от него зависит, а от каждого лично.

— Миша, ты правда актером был? В театре играл?

— Было… — заулыбался Ордынцев. — Рязанский театр юного зрителя. Самые счастливые годы моей жизни!

Когда Воронин вошел в комнату к Завалкаеву, тот сидел одетый в летный комбинезон и что-то быстро писал на листке бумаги. Полковник жестом попросил подождать. Закончив писать и запечатав послание в конверт, повернулся к капитану.

— Жене? — кивнул на конверт Воронин.

— Нет, — полковник посмотрел на конверт и, помедлив, добавил: — Я один на этом свете. Не обзавелся ни домом, ни семьей. А это — некоторые соображения и предложения по организации деятельности Особого отряда ИГЛА. Ну как группа? Готова?

— Так точно, Егор Степанович! Группа готова вылететь в неизвестность.

Завалкаев внимательно посмотрел на своего заместителя, пытаясь найти признаки беспокойства или недоверия. Нет, спокоен Воронин, сосредоточен. Просто он понимает, сколько неизвестных у этой задачки.

— Да, точных сведений у нас о месте дислокации школы нет, — ответил полковник. — Будем работать головой. Поднимайте людей — машина ждет. Через час мы должны быть на аэродроме.

Ночь с 1 на 2 мая 1943 года была неспокойной. При приближении самолета к линии фронта внизу стали видны вспышки разрывов. Белорусская земля уходила вниз черной, изрезанной редкими прожилками рек равниной, и транспортный самолет тяжело резал этот мрак винтами.

Внутри фюзеляжа царил полумрак. Оперативники приникли к окнам, глядя с тревогой на черное небо вокруг. Здесь пахло брезентом, отработанным керосином, холодной смазкой оружия и еще тем особенным, едким запахом тревоги, который впитывается в ткань комбинезонов за минуты до прыжка. Иллюминаторы, маленькие, забранные мутным плексигласом, захлестывала бездна.

Линия фронта обозначилась неожиданно и очень ярко — самолет попал под заградительный зенитный огонь. За бортом то и дело появлялись яркие вспышки зенитных разрывов. Снаряды рвались нестройными букетами оранжевого и белого цвета. Самолет бросало то вверх, то вниз, то вправо, то влево. Летчики пытались уйти из зоны огня, старались не попасть в лучи зенитных прожекторов. Учитывая небольшую скорость транспортного самолета, вырваться из лучей прожекторов вряд ли удастся, и тогда конец.

Время поджимало. Завалкаев и Воронин собрали группу за двое суток. Да, все хорошие специалисты, толковые. Но командиров беспокоило, что оперативники еще не сработались, не стали командой. У них не было ни единой совместной тренировки, ни одной проведенной вместе операции, ни одной проверенной связки. Завалкаев это чувствовал физически — как занозу в ладони. Группа могла рассыпаться, стоило только ступить на землю. Но полковник верил в свое чутье, в свой опыт. Да и задание… время не терпело.

На несколько минут показалось, что самолет все же выскользнул за пределы немецкого зенитного огня, но потом неожиданно тряхнуло так, что Полянская ударилась головой об иллюминатор. Завалкаев взглянул на часы — скоро выброска. Полковник медленно вдохнул и выдохнул. То, что он ощущал сейчас, не было страхом. Это было обычное холодное, мудрое волнение, которое приходит перед боем, когда решение уже принято, а последствия еще не наступили.

Он окинул взглядом своих людей. Что ждет их на земле? Болота, которые не просыхают даже летом. Немецкие патрули на мотоциклах с пулеметами. Полицаи с волчьей сутью. Леса, где за каждым деревом может оказаться засада врага или боевой дозор партизан. И не меньше двухсот километров пешего марша по тылам врага.

А еще Завалкаев хорошо понимал, что вернутся назад не все. Знал он и то, что приказ любой ценой будет выполнен. Даже если вернутся не все, это будет означать, что архив школы уничтожен. Война есть война, и майская ночь над Белоруссией не давала скидок на праздник.

Май! Как же все это вдруг стало далеко. Последний счастливый Первомай 1941 года! Тревога была, но по большей части в головах тех, кто знал, что война вот-вот начнется, что она неизбежна. Но основная часть советских людей встречала праздник 1 Мая как всегда.

Для всей страны это был не просто праздник весны и труда. Это был праздник возрождения, надежды. Первые цветы на фруктовых деревьях, первая нежная зелень лесов и парков. Это первое тепло, когда можно сбросить пальто и шапки, от которых устало не только тело, но и душа. Завалкаев слышал, как на одном из митингов кто-то из советских писателей тогда очень красиво сказал, сравнив праздник 1 Мая с «биением гигантского сердца страны», «генеральной репетицией самой жизни», где каждый шаг праздничной колонны демонстрантов по мостовой отдавался в груди «громовым эхом».

Атмосфера праздника начинала зреть не в утро 1 Мая, а задолго до него. Города мыли, скоблили и белили с усердием. Из цехов фабрик и заводов, пахнущих мазутом и свежей краской, выкатывали грузовики. Их превращали в живые декорации: на брезентовых бортах возникали горы «железа» (настоящие мартены, тракторы, авиамоторы), сделанные из папье-маше, портреты вождей, глядящие в небо с улыбкой уверенности.

И наконец долгожданное утро — раннее, прохладное, с небом, вымытым до синевы. Выходишь на главную улицу — и у тебя перехватывает дыхание. Ты видишь не толпу, а множество воодушевленных людей. Плотное, бодрое, по-хорошему возбужденное многолюдье. Над ним качается лес транспарантов, плакатов и знамен. Знамена — тяжелые, ало-красные, с золотой бахромой. Их несут лучшие ударники: локти прижаты, древко упирается в живот, лицо сосредоточено, как у знаменосца на параде.

Но главное — кумач. Его так много, что воздух становится красным. Плакаты натянуты на рамах, летят в руках, свисают с балконов. «Даешь 500 миллионов пудов хлеба!» Это не просто лозунги. Это обещание, данное эпохе. Девочки в белых фартуках и мальчики в матросских костюмчиках несут флажки на палочках, и эти маленькие флажки трепещут так же задорно, как и большие полотнища.

Музыка. Ее не слышит весь город, потому что в любом населенном пункте она играет на самой главной площади. А потом она сливается с музыкой сводных оркестров праздничных колонн. Она начинается далеко, за поворотом. Трубы начищены до зеркального блеска, в них отражаются улыбки прохожих. Барабаны бьют дробь, от которой стекла в домах начинают звенеть тонко и жалобно, сдаваясь ритму. Марши чередуются. Ползучий, тяжелый «Марш Буденного» сменяется стремительным «Авиамаршем». Музыка то приближается, то удаляется, над площадью стоит многоголосый гул — смесь духовых инструментов, лязга трамвайных путей (по которым не ходят трамваи) и тысячи воодушевленных голосов.

Поют все. Поют нестройно, но мощно. «Широка страна моя родная…» — этот мотив подхватывает колонна студентов в косоворотках, потом вступает колонна текстильщиц в ситцевых платках, а следом за ними — суровые мужчины в промасленных брезентовых куртках. Песня не плывет — она стоит над улицей стеной.

И вот кульминация — прохождение мимо трибуны. Даже если трибуна — просто крыльцо райкома, на ней стоят герои: стахановцы, летчики, директора заводов. Колонна сбавляет шаг. Лица становятся каменными от напряжения важности момента. «Да здравствует 1 Мая!» — кричат мужчины, и крик этот перекрывает оркестр.

Воздух взрывает многотысячное «Ура!». Оно звучит радостно-яростно. Вверх летят шапки, картузы и кепки. Девушки бросают цветы — скромные букетики сирени или первых тюльпанов. В ответ с крыльца машут руками, и этот жест тут же копируют сотни людей в колонне, превращая строй в живое, колышущееся поле рук.

После парада — гулянье. Но главное чудо происходит именно на демонстрации. Ты шагаешь плечом к плечу с кузнецом и ткачихой, с профессором и уборщицей. Ты чувствуешь себя частью огромного отлаженного механизма.

Это был Первомай до войны. Праздник с запахом пороха в будущем, с привкусом надежды, которая еще не знала разочарования. И когда последний оркестр уходил за околицу, а последнее знамя вносили в проходную, в тишине, разлитой над городом, еще долго слышалось эхо: звон медных труб и тяжелый шелест алых знамен, хлопающих на весеннем ветру.

— Приготовиться! — голос Завалкаева перекрыл рев моторов.

И все — кончились вспоминания, исчезли трубы, флаги и яркое майское солнце. Только ночь, огонь вражеских батарей внизу, сожженные города и села под крылом. Братские могилы погибших солдат.

Люди поднялись разом, не сговариваясь. Каждый поправлял снаряжение, ощупывал ремни и крепления оружия — автомат, притороченный спереди, пистолет в кобуре на поясном ремне, десантный нож в ножнах. Все готово к скрытому десантированию и к бою сразу после приземления тоже, если случится такое, что внизу их ждет враг.

Замигала лампочка над дверью кабины пилотов. Открылась дверь, к парашютистам вышел штурман. Капитан Воронин лично карабином пристегнул каждого к тросу под потолком, чтобы кольцо парашюта выдергивалось натяжением фала, если десантник растеряется во время падения в темноте. Из семи членов группы опыт парашютных прыжков имели только трое. Завалкаев обратил внимание на бледность Майи Полянской, но женщина ничем не выдавала страха или волнения.

За иллюминаторами уже не полыхали разрывы зенитных снарядов, остались позади хищные лучи прожекторов. Самолет прорвался сквозь огненную завесу, ушел в сторону, к своей цели. Штурман открыл люк, в лицо ударил холодный ночной ветер.

— Пошел! — скомандовал Воронин, стоя у люка, и первый десантник исчез в грохоте и темноте ночного неба.

Самолет качнуло, чуть бросило в сторону. Один за другим оперативники исчезали в проеме люка. Капитан хлопал каждого по плечу, провожая очередным «пошел». Пятеро прыгнули, обернувшись на командира, Воронин кивнул и прыгнул сам. Завалкаев, сбросив вниз контейнер со снаряжением и боеприпасами, шагнул в пустоту последним.

Рывок — и полковник повис на стропах, стал озираться по сторонам. Плохо — он не видел куполов парашютов своих товарищей. Похоже, их отнесло в сторону. Надо приземлиться, а потом собрать всю группу вместе.

Его мотало ветром из стороны в сторону, очень хотелось схватиться за автомат, потому что внизу мог оказаться враг, оттуда могли послышаться выстрелы. Но руки послушно держали стропы, управляя спуском. Вон туда, правее, — там открытое пространство и нет деревьев.

Майя прыгала четвертой. Когда она училась на курсах радистов, группа проходила парашютную подготовку. Но на земле с тросом, а потом на парашютной вышке все это казалось не особенно страшным. Учительница считала, что страшно будет только в первый раз шагнуть в километровую пропасть из люка самолета. Перебороть себя один раз, а потом будет легче. Но оказалось, что как раз первый прыжок был самым легким. А вот сделать то же самое во второй раз она еле-еле себя заставила. А потом был третий тренировочный прыжок, ночью. И на этом подготовка закончилась. Но это были прыжки под присмотром инструктора, на своей территории. Ты знала, куда приземлишься днем, и, скорее всего, ничего страшного не произойдет ночью. Но теперь все иначе! Над территорией, оккупированной врагом, в неизвестность.

И Майя шагнула из люка самолета, как в последний раз, как навстречу смерти. Ей хотелось закричать от страха, вцепиться в чью-нибудь руку. Ветер ударил в лицо, ее закрутило, но рывок строп вернул тело в привычное положение, потом раскрылся купол, и Майя стала спускаться вниз, чувствуя, как по щекам текут слезы. Она взяла себя в руки, закусила от напряжения губу и стала пытаться управлять спуском с помощью строп, как их учили. Она видела под собой чей-то купол, левее еще один, он все время то исчезал, то появлялся снова. «Только бы не лес, только бы не река», — повторяла про себя Майя. А потом неожиданно появилась земля. Она вскрикнула и еле успела согнуть ноги в коленях, чтобы принять удар земли.

До рассвета парашютисты замерли каждый на месте своего приземления. Собрав парашюты, сунув купола под кусты или большие деревья, они ждали с оружием в руках. Подавать сигнал голосом или фонариком было нельзя.

Воронин сразу понял, что группу отнесло далеко в сторону от предполагаемого места высадки. А Завалкаев, прыгавший последним, решил даже, что он настолько сильно улетел от всей группы, что придется добираться к цели самостоятельно. Таков был приказ: если кто-то оторвется от группы, выходить на цель самостоятельно. Именно на этот случай полковник и подобрал себе толкового и опытного заместителя, который был в состоянии выполнить приказ.

Светать начало через час. Лугович сразу заметил купол парашюта и большой мягкий контейнер со снаряжением группы. Это было хорошо, что он не повис на каком-нибудь дереве. Стаскивать его было бы не очень просто, и времени на это занятие ушло бы очень много. А немцы вполне могли уже знать о высадке парашютистов.

Сержант встал в полный рост на опушке леса, где прятался сам и куда утащил свой парашют. Осмотревшись и прислушавшись, он постоял с минуту, потом, низко пригибаясь к траве, поспешил к парашюту.

Короткий свист заставил Луговича присесть. Не показалось? Вот снова дважды условный сигнал. Он повернул голову, пытаясь понять, откуда раздается свист, и тут же увидел Митю Бакина, который бежал к нему.

— Цел контейнер? — спросил лейтенант, присаживаясь возле груза и осматривая его со всех сторон.

— Цел, что ему сделается, — отмахнулся Лугович. — Кто-то из наших поблизости приземлился?

— Никого пока не видел. Когда спускался, показалось, что один купол или два вон там, западнее, опускались. Не разглядел. Крутило меня.

— Давай в лес оттащим контейнер, — приказал лейтенант. — Я посторожу, а ты, Ксаверий, проверь, есть там кто из наших.

Лугович быстро отсоединил крепления и, взвалив контейнер на плечо, тяжело пошел к лесу. Бакин следом нес скомканный купол парашюта. Лейтенант начал ломать нижние березовые ветки, когда сержант схватил его за плечо, призывая не двигаться.

— Что? — насторожился Бакин.

— Или мотоциклы, или мне мерещится, — тихо проговорил Лугович.

— Да вроде нет, — подождав с минуту, отозвался лейтенант.

— Ладно, значит показалось, — усмехнулся сержант.

Через час на поляне у самой опушки леса собралась вся группа. Все-таки многим удалось увидеть перед приземлением другие купола, определить направление. Не было только Воронина и самого Завалкаева. Ордынцев поторапливал товарищей, копавших небольшую яму под корнями старого дерева, где этой зимой, судя по всему, была медвежья берлога. Ее надо было немного углубить, сложить туда парашюты, пустой контейнер, а содержимое разобрать по личным вещевым мешкам. Митя поглядывал на старшего лейтенанта, не зная, чем ему помочь. Если командиры не найдутся в самое ближайшее время, тогда группой придется командовать Ордынцеву.

— Товарищи, но мы же не можем вот так уйти, бросить их! — вдруг резко заговорила Полянская. — А если кто-то из них ранен, ногу при приземлении сломал? Ему помощь нужна, а мы уйдем? Как это называется?

— Майя, это называется выполнение приказа, — грустно улыбнулся Отто, сворачивая потуже парашют и бросая его в яму.

— Что ты говоришь? — Женщина отшатнулась от немца, как ошпаренная. — Отто, это может быть, у вас там, в вермахте, так приятно, а у нас со времен Суворова всегда говорилось, что сам погибай, а товарища выручай!

Митя Бакин побледнел, когда услышал этот разговор. Он нахмурился, бросил наломанные ветки березы и подошел к Полянской. Увидев лейтенанта, Майя опустила голову, продолжая по-прежнему упрямо сжимать губы. Митя был лет на пять ее моложе, но она была его подчиненная, она — второй радист, он отвечал за радиосвязь. Наверное, следовало отвести ее в сторону и там объяснить, в чем она не права, может быть, даже отчитать как следует. Но Митя растерялся. Это было его первое серьезное задание в тылу врага.

— Майя Сергеевна, — строго сказал лейтенант. — Не нужно никого ни в чем упрекать. Это армия, это особый отряд Смерш, направленный в тыл врага с конкретным и очень важным заданием. Каждый из нас может погибнуть, но приказ должен быть выполнен любой ценой. Понимаете? Любой ценой! Сейчас это важнее жизни каждого из нас.

— Как-то вы… — Майя опустила голову и с болью посмотрела себе под ноги. — Вроде и слова правильные говорите, и про приказ все верно. Но только ведь мы люди, советские люди. И даже здесь, в тылу врага, мы не должны…

— Смотрите — полковник! — Лугович стоял в полный рост и показывал на опушку. Там среди деревьев мелькала ладная крепкая фигура Завалкаева, одетая, как и все члены группы, в темный летный комбинезон.

— Все целы? — первым делом спросил полковник, переходя на шаг и пробегая глазами по лицам людей.

— Воронина нет, товарищ полковник, — вышел вперед Ордынцев, бросив последние ветки на заваленные парашюты.

— Его относило в эту сторону, — заявил Завалкаев. — Я прыгал за ним. Пойдем в том направлении, может, найдем капитана. Отто, возьми вещмешок Воронина. Ксаверий, в головной дозор. Направление на запад — юго-запад. Уходим и попутно ищем Воронина. Ордынцев замыкает. Все! Вперед!

Все просто и понятно. Появился человек, который принимает решение, который готов отвечать за них, человек, который способен вести за собой бойцов и выполнить задание. И сразу на душе у всех стало легче и спокойнее. Найдут они капитана. А заодно быстро покинут место высадки. Им пешком еще идти и идти!

Воронин приземлился на опушке леса. В последний момент порывом ветра его отнесло на деревья, и он не смог справиться с парашютом — повис. Ноги почти касались земли, и, освободившись от крепления, капитан спрыгнул на траву. Очень открытое место, а парашют, как назло, накрепко застрял в ветвях. В темноте стащить его не удалось. Воронин решил дождаться рассвета. Он хорошо представлял, где приземлились его товарищи, но в темноте никто не пойдет искать друг друга. Все будут дожидаться восхода. И когда рассвело, Воронин продолжил свои попытки стащить парашют.

Звук мотоциклетных двигателей он уловил сразу. «А вот и сюрприз, — со злостью подумал капитан. — На рассвете? Значит, кто-то видел парашюты, значит, кто-то из командования предположил высадку советских парашютистов. Это полевая жандармерия, и они ищут парашютистов! Главное — побыстрее убрать следы. Главное — стянуть проклятый купол, пока солнце не высветило его над кронами. Парашют будет виден издалека».

Воронин рванул за кольцо, но ткань засела намертво — стропы перекрутились вокруг сука, и каждый рывок лишь раскачивал дерево. Капитан скрипел зубами от злости, сдирая кожу с ладоней. Где-то в километре-двух западнее уже приземлились остальные члены группы. Было темно, но во время спуска Воронин различил, что группа приземлялась относительно кучно. Ребята сейчас, наверное, собирают купола, маскируют тайники в траве. И ждут его. Он нужен группе, понимал Воронин, он один из самых опытных, поэтому Завалкаев и взял его с собой. А он торчит здесь, как балаганный клоун дергает за веревки.

Капитан уже отчетливо слышал вибрацию в воздухе. Такие звуки на рассвете всегда кажутся злее и ближе. Воронин повернулся в сторону поля, понимая, что не успел. И точно — из-за поворота лесной дороги, припудренной желтой сосновой пыльцой, вынырнули мотоциклы. Серые, приземистые, с колясками, из которых торчали дула пулеметов. Полевая жандармерия — «цепные псы» с бляхами на груди. Три машины. Пять — нет, семь человек. Мало, может, и удастся отбиться! А черт, там еще и грузовик… второй…

Воронин замер. Он глянул вверх — на свой огромный, белый парашют, который уже начал розоветь в лучах солнца. Глянул вниз — на свои следы, на сломаные ветки, на этот смертный приговор, выписанный самой природой. Спрятаться? Не успеть. Срезать стропы и бежать? Тогда купол останется здесь, и через пять минут немцы будут знать, что в квадрат забросили «русских шпионов». И пойдут по следу — прямиком к группе. Ребята услышат, полковник услышит, и у них появится шанс уйти от преследования. По лесу на мотоциклах не очень-то разъездишься. Ну вот решение и принято.

Сердце стучало где-то в горле, но мысль пришла холодная и ясная, как лезвие финки. Он не спасется. Это факт. Но он может успеть. Успеть дать знать своим, чтобы его услышали товарищи. Услышали и поняли: Воронин их держит, уходите.

Он отпустил стропы, перестал бороться с парашютом. Спокойно, даже буднично, снял с предохранителя автомат — немецкий МР-40, трофейный, проверенный в бою. Провел рукой по подсумку с запасными магазинами. Поправил в кармане комбинезона «лимонку» — старую ребристую Ф-1, которую держал по привычке для особого случая.

— Ну гады, — прошептал капитан одними губами. — Сюда. Ко мне.

Немцы заметили парашют почти сразу. Кто-то на втором мотоцикле, наверное, командир, начал махать рукой и что-то кричать своим солдатам.

Сейчас будут разворачиваться в цепь, понимал капитан, немцы не без основания могут считать, что их встретят огнем парашютисты. Воронин ждал, основательно устроившись за толстым дубовым пнем. Вот первый мотоцикл резко вильнул, из коляски выскочил долговязый немец. Он задрал голову, что-то крикнул командиру и ткнул пальцем в сторону леса. Моторы взревели, машины свернули с дороги, ломая кусты, и покатили на опушку прямо на Воронина. А следом к лесу уже приближались два грузовика.

Капитан лежал в низком березняке метрах в сорока от дерева, на котором трепыхался его злосчастный купол. Он видел их лица — сытые, выспавшиеся, уверенные в своей железной силе. Офицер на одном из мотоциклов даже не вынул оружия. Он выбрался из коляски, стал отдавать приказы, как на прогулке, покусывая мундштук.

Воронин выждал, пока передний мотоцикл не поравнялся с поваленной осиной. Выбрал момент, когда немцы сгрудились, разглядывая стропы на суку. И нажал на спусковой крючок.

Короткая очередь срезала офицера, как серп срезает колос. Тот даже не вскрикнул, просто сложился пополам и упал в траву. Один из мотоциклов сразу же круто развернулся, пулеметчик в коляске успел дать наугад длинную очередь в сторону леса. Пули защелкали в сосновых стволах, сдирая кору. Но Воронин уже сменил позицию. Прикрываясь кустарником, он перекатился по мокрой земле и дал еще несколько прицельных очередей с другой позиции.

Он стрелял по мотоциклам, по тем, кто залег за ними. Пули прошивали тонкий металл. Автоматные очереди поднимали фонтанчики земли, срезали траву. Кто-то из немцев заорал и стал корчиться на земле, кто-то упал и начал стрелять вверх, в кроны, решив, что парашютисты прячутся наверху.

Немцы пытались рассредоточиться, ни никак не могли понять, откуда по ним стреляют. Еще один мотоцикл развернулся и попытался уйти обратно на дорогу, но капитан всадил ему вслед длинную очередь. Пули прошили бак, брызнул бензин, и машина юзом влетела в канаву, перевернувшись на бок. Он не берег патронов, понимая, что бой все равно будет недолгим. Главное, чтобы его услышали товарищи, услышал полковник Завалкаев. Уж он-то, с его огромным опытом, сразу поймет, что происходит, и уведет людей. Только бы еще немного продержаться.

Грузовики не стали подъезжать близко к лесу. Солдаты попрыгали из кузова и залегли в траве, открыв беспорядочный огонь в его сторону.

«Теперь они поняли, откуда бьют, — хмуро подумал Воронин. — Умные, сволочи!»

Капитан сначала считал убитых и раненых, но потом сбился со счета. Фашисты начали методично прочесывать опушку очередями. Пули ложились густо, как град. Одна вспорола бересту над головой, осыпав лицо горькой трухой. Вторая чиркнула по левому боку — капитан даже не сразу понял, что эта боль не от упавшего сучка. Обдало жаром, рука намокла — кровь.

Он снова перекатился — туда, где чахлый ольшаник сплетался в живую изгородь. Силой выдернул пустой магазин, вставил новый. Рука слушалась плохо, пальцы скользили по металлу, но автомат снова заговорил — коротко, зло. Теперь Воронин бил прицельно. Он видел, как один немец приподнялся для броска гранаты, и тут же срезал его очередью в грудь. Тот упал, роняя на ходу каску.

А потом автомат замолчал. Кончились патроны. Одновременно с этим Воронин понял, что больше нет сил перекатываться, нет сил ползти, нет сил дышать. Вторая пуля — или осколок, он не разобрал, — засела в правом бедре, и нога сразу же стала чужой, деревянной. Он лежал на спине, глядя, как небо над лесом становится ясным, синим, почти мирным. Где-то далеко, за болотами, за полями пел жаворонок.

Немцы стреляли реже. Они поднимались, перекликаясь друг с другом, Воронин слышал их голоса все ближе. Они знали, что русский ранен, что у него нет больше патронов. Что он лежит там, в березняке, и истекает кровью.

Капитан улыбнулся. Медленно, с великим трудом вытащил из кармана гранату. Ребристую, холодную, шершавую, как наждак. Пальцы нащупали кольцо, разогнули усики. Он держал гранату, прижимая к корпусу предохранительную скобу. Во рту был какой-то неприятный привкус — кажется, это привкус крови. Значит, ранили и в грудь, вот почему так трудно дышать. Скулы свело от этого привкуса, а вот мышцы рук, наоборот, ослабли. В них совсем не осталось сил. Капитан прижал «лимонку» к груди, зажал локтем, чтобы не выронить.

И тут он увидел Завалкаева. Полковник стоял за деревом метрах в тридцати от него, и пули хлестали по ветвям, били в стволы деревьев. Они встретились взглядами. Не ушел, не увел людей? Но ведь нельзя так, задание…

— Зачем? — прошептал Воронин, еле шевельнув губами. — Уходи…

Никто этого шепота не услышал, да и Завалкаев не смог бы прочитать по губам, то, что сказал смертельно раненный капитан. Воронин попытался ободряюще улыбнуться, дать понять командиру, что все в порядке. Немцев он задержал, на себя отвлек. А живым он не дастся.

Если бы они были ближе друг к другу, если бы их не разделяли десятки метров, то Воронин удивился бы, увидев глаза полковника. Не было холодного взгляда, не было этих серых глаз, не выражавших ничего даже похожего на эмоции. Сейчас ничто не сдерживало их. В глазах Егора Завалкаева было столько боли, что сердце сжалось бы у самого хладнокровного солдата. Сколько раз приходилось полковнику терять товарищей, близких людей. И именно в таких вот ситуациях, когда задание, приказ были важнее жизни человека. И каждый, кто отправлялся на такие вот операции, понимал, что в любой момент его может подкараулить смерть. И умереть надо так, чтобы помочь товарищам, чтобы другие сумели выполнить приказ, могли идти дальше. К победе!

Воронин из последних сил двумя руками приподнял над собой гаранту, показывая ее командиру, и тут же уронил слабые руки на грудь. Еще не время, еще несколько секунд. И полковник кивнул, все поняв. Кивнул, чуть улыбнулся ободряюще, сквозь страшную боль в душе: «Не забудем тебя, Сережа! За то, что ты сделал для нас! Родина тебя не забудет!»

Воронин слышал, как хрустят ветки под сапогами, как немецкий унтер, тяжело дыша, говорит что-то — тихо, почти ласково, подзывая остальных. Они шли смотреть на того, кто осмелился вступить в бой в одиночку с несколькими десятками врагов. И они все еще боялись его.

Капитан закрыл глаза. Там он мысленно видел лица своих — Митю Бакина, Майю. Он видел хитрую улыбку Ксаверия, сосредоточенный взгляд Миши Ордынцева. И, конечно, Красного Отто. Они уже ушли. Они слышали стрельбу. Они поняли. Вернулся только Завалкаев — непостижимый человек. Вернулся, чтобы ободрить, попрощаться. А еще, как это ни страшно звучит, пришел убедиться, что товарищ не попал в плен живым. Ему важно знать это.

— Все нормально, ребята… — прошептал капитан одними губами. И разжал пальцы.

Взрыв разорвал тишину над лесом. Черный дым, ошметки кустарника разлетелись в разные стороны. Крики раненых немцев, стоны и проклятья, падающие в траву тела убитых осколками…

А потом наступила тишина. Эту тишину услышала группа, удалявшаяся в сторону от места боя, в лесную чащу. Каждый понимал, что мог означать этот одинокий взрыв в тишине, когда уже прекратилась всякая стрельба.

А потом их догнал Завалкаев. Оперативники обернулись на командира, но он в ответ только молча отрицательно покачал головой. Вот и все. Одного товарища они уже потеряли.

Через час Завалкаев разрешил перейти на спокойный шаг, чтобы дать людям передышку, восстановить дыхание. Миша Ордынцев шел за командиром рядом с Отто и показывал ему дырку от пули на рукаве комбинезона.

— Смотри, камрад! Еще бы сантиметр в сторону — и цугундер!

Оперативники, когда начался бой и когда они уже по приказу Завалкаева уходили в лес, слышали, как пролетали шальные пули, как они били в деревья, срезали ветки над головой. И когда полковник услышал за спиной разговор, он тут же остановился и приказал остановиться группе. Осмотрев рукав старшего лейтенанта, командир покачал головой.

— Немецкий ручной пулемет в войсках называют «косторезом», — сказал он. — Пять минут привал. Всем осмотреть имущество.

Случилось то, чего полковник и боялся. Когда оперативники стали осматривать одежду и свои вещмешки, Митя Бакин взглянул на стоявший перед ним на земле вещмешок и ахнул. Две пулевые пробоины! Майя Полянская присела рядом с командиром и зажала рот рукой.

— Это же чудо, что никого из нас пули не задели, правда?

— Товарищ полковник! — позвал Бакин и стал торопливо развязывать тесемки мешка.

Завалкаев подошел, молча наблюдая за радистами. Как они развязали тесемки, как осторожно вытащили завернутую в запасное обмундирование рацию, как размотали ткань. Одна пуля все же угодила в прибор. Бакин открыл крышку, стал включать питание, вращать верньеры. Сняв заднюю панель, он углубился в изучение повреждений, которые нанесла пуля. Группа сидела и ждала, что скажет радиоинженер. Наконец Бакин поднял глаза на командира и, увидев его ледяной взгляд, торопливо вскочил на ноги.

— Товарищ полковник, повреждения минимальные, но… рация не будет работать. Вышли из строя некоторые детали и…

— …И полный цугундер! — мрачно пробормотал Ордынцев.