Улица, на которой расположен «Ведьмин ресторан», днем и ночью выглядит совершенно по-разному. В удивительно ярком свете луны и редких фонарей темная улица напоминает врата в иной мир. Таинственная энергия витает в воздухе, как аромат сирени весной, а в ветре из дальних краев будто слышится шепот потусторонних духов.

Когда тьма отступает, улица преображается. Хмурое небо в дымке смога, едкий воздух и нахохлившиеся голуби. Асфальт в окурках и плевках, как будто мимо проходил Гензель и не нашел ничего другого, чем можно было бы пометить дорогу. Именно по этой унылой непримечательной улице энергично шагала Джин.

— Вот придурок, просто взял и не пришел! Ни за что не прощу! — возмущенно воскликнула она, топнув ногой.

Все потому, что Том бросил ее одну в кинотеатре.

Она выбила из него обещание вместе сходить в кино, хотя он хотел и дальше встречаться только у нее дома, говоря, что публичность будет во вред им обоим. Билеты на фильм были невозвратными. Через десять минут после начала показа Том, который говорил, что скоро придет — ему оставалось только припарковать машину, — перестал отвечать на звонки. Так себе удовольствие — ждать парня, держа в руках огромное ведро попкорна и два бумажных стакана с напитками. Джин беспокоилась, не случилось ли что-нибудь, но некоторое время спустя Том все-таки прислал сообщение. Возникли проблемы с его новыми публикациями, и надо было срочно их решать. Билету все равно пропадать, так что Джин решила посмотреть фильм одна, хотя настроение было испорчено. Она была слишком раздосадована, чтобы наслаждаться фильмом. А глядя на парочки в зрительном зале, разозлилась еще больше, поэтому через тридцать минут ушла из кинотеатра. Было три часа дня. Идти домой не имело смысла, и она пошла сразу на работу.

— Что за парень поступает так со своей девушкой? Тоже мне, эксперт по отношениям! То у него съемки, то совещание, то не отвечает на сообщения; даже на нормальное свидание сходить не может. Это вообще отношения или что? Придурок. Если он еще раз так сделает, это будет конец.

Всю дорогу до работы Джин вслух перемывала ему косточки. Но вместо облегчения чувствовала лишь тяжесть в груди и в животе. Как будто камней наглоталась. Ей хотелось выбросить этого мужчину из головы и сердца.

«Так и выбрось. Можно просто расстаться», — ответил кто-то внутри.

Видимо, внутренний голос. Но влюбленность была все еще слишком сильной, чтобы Джин прислушалась к совету. Видя Тома по телевизору, она всякий раз испытывала прилив счастья: «Он мой парень!» Да, она была влюблена. Иногда Джин задумывалась: «Что, если нас связала вместе сила горячего шоколада, пусть и съела я тогда совсем немного?» Но это казалось ей не таким уж важным.

«Нужно смириться, ведь он известный и занятой человек», — увещевал второй внутренний голос, поглупее первого.

Так она и беседовала сама с собой на протяжении всего пути в ресторан. До него оставалось всего метров десять, когда Джин увидела, что перед окнами ресторана кто-то стоит, пытаясь заглянуть внутрь. Кто это? Джин подошла ближе. Перед рестораном стояла Красная Шапочка... только не девочка, а бабушка.

Джин кашлянула, и бабушка в красной бандане обернулась к ней.

— Госпожа заведующая, вы еще не на работе? — спросила Джин.

Старушка широко улыбнулась, показав явно искусственные зубы. Вероятно, у нее были импланты или протезы.

— Чуть позже пойду, — ответила старая женщина. — А ты сегодня рано. Обычно после захода солнца приходишь.

Глядя на морщинки вокруг ее глаз, Джин испытала то ощущение уюта, какое возникает, когда выезжаешь на природу в теплый весенний день.

Старушка поджала губы, но улыбка с ее лица никуда не делась. Глаза, чуть замутненные катарактой, блестели, как леденцы на полуденном солнце.

Красная Шапочка. Ей дали такое прозвище, потому что она всегда ходила в красном платке. Она называла себя «заведующей по уборке», и здание, где располагался ресторан, входило в зону ее ответственности. Хотя на деле никакого официального титула у нее не было, все ее звали «госпожой заведующей», выражая таким образом почтение. Но Красной Шапочкой называли все-таки чаще.

— С чем к нам пожаловали? Хотите о чем-то поговорить?

Джин была несколько удивлена появлением старушки, ведь обычно они не общались.

— Да так...

Старая женщина бросила взгляд на ресторан, а затем снова на Джин.

Джин почувствовала, что за этой радостной улыбкой скрывается нечто большее.

— Может, зайдете на чашечку кофе?

Старушка тотчас же приняла приглашение, будто только этого и ждала:

— Приглашаешь? Я как раз еще не пила кофе, как удачно! Мне бы посидеть где-нибудь, сына подождать. Он сказал, что поведет меня сегодня в ресторан. Давненько такого не было! Но тебе, милая, наверное, надо готовиться к рабочей смене?

— Все в порядке. Раз уж я сегодня пришла пораньше... — сказала Джин, вставляя ключ в замочную скважину.

Она повернула ключ влево, и замок со щелчком открылся.

— Как удачно я подгадала время. Минутку, скоро вернусь. — Не договорив, старушка куда-то пропала.

Волосы у нее были черные и пышные — скорее всего, она красилась. Спина прямая, походка энергичная, не хуже, чем у молодых. Джин вдруг вспомнила, что сыну женщины уже за пятьдесят. Когда ресторан еще назывался «Жемчужина вкуса», Джин однажды слышала, как старушка жаловалась на сына кому-то в местной администрации. Кажется, самой ей лет восемьдесят. Для такого возраста она была очень бодрой.

Джин открыла дверь, зашла на кухню и поставила кипятиться воду для кофе. Когда доставала чашки, звякнул дверной колокольчик. Джин выглянула из кухни — старушка стояла у двери с чем-то желтым в руках.

— Заходите, госпожа заведующая.

Джин надела фартук и вышла из кухни.

— Ой, что ты, какая я заведующая. Зови меня просто бабушкой. Если бы сын женился пораньше, у меня была бы внучка твоего возраста. — Старушка похлопала Джин пониже талии, радостно глядя на нее. — А ты, душенька, сама-то еще не замужем?

Джин подтвердила, что не замужем, и старушка обрадовалась еще больше, осматривая Джин сверху донизу. Точно рыбу на рынке выбирала. То руку ей помнет, то по бедру похлопает.

— Бедра широкие, это хорошо, но жаль, что худая такая. Веса бы поднабрать, — бормотала старушка себе под нос.

Затем она протянула желтый сверток.

— Тут сонпхёны[10] с полынью. Сын недавно ходил в горный поход, принес полынь. Он без гор жить не может. С малых лет их обожает, где только не побывал. Как я его ни отговаривала, никогда меня не слушал, несколько лет назад забрался то ли на Гималаи, то ли на Эверест. В прошлом году, когда занимался этим своим эльпизьмом, или как его там, упал с обрыва, ногу сильно повредил.

— Альпинизмом?

— Да-да, им. Сын-то мой на первый взгляд нелюдимый, но вообще-то человек добрый. Собирает мои любимые полынь, бузульник, другие горные травы. В прошлом году даже выкопал для меня дикий женьшень размером с палец. Жену свою на руках будет носить. Да вот только ему уже за пятьдесят, а жены все нет...

Старушка внимательно поглядывала на Джин: что-де она по этому поводу думает. Но у Джин стало такое кислое выражение лица, что старушка сникла и сменила тему разговора:

— Там внутри кунжут. Сейчас, говорят, молодежь такое любит, ты попробуй. Так-то я думала сама их съесть на работе, но мне много ли надо. Как мама придет, подогрей их немного и съешьте вместе.

— Спасибо за угощение. Вот только мама уехала в деревню.

— А женщина, с которой ты работаешь, разве не твоя мама? Она еще мрачная такая и всегда в черном ходит...

— Нет, моя мама работала здесь, когда наш ресторан назывался «Жемчужина вкуса», а женщина, про которую вы говорите, просто коллега.

— «Жемчужина вкуса»? Какая такая «Жемчужина вкуса»? — Старушка как будто впервые услышала это название.

— Не берите в голову, — замялась Джин.

Почему-то все соседи и люди, работавшие по соседству, не только ничего не знали про «Ведьмин ресторан», но и не помнили его прежнего названия. Впрочем, нельзя сказать, что они не знали о существовании ресторана, — просто это место словно было окутано туманом забвения. Все вроде бы и знают, что оно есть, но никто не может его вспомнить.

— Я думала, что она твоя мать, потому что вы похожи.

Из вежливости Джин попыталась улыбнуться:

— Пожалуйста, присядьте и подождите немного. Я погрею ваше угощение. С кофе получится очень вкусно.

Джин ушла на кухню, включила пароварку и развернула сверток. Внутри был прозрачный пластиковый контейнер, наполненный большими сонпхёнами из рисового теста и полыни. Их было так много, что в пароварку уместилась только половина. Джин накрыла их крышкой. Выглянув в зал, она увидела, что старушка внимательно разглядывает интерьеры, повернувшись к ней спиной.

— А почему стол всего один?.. И что это за рисунок такой?.. — бормотала она, нагнувшись и рассматривая пентаграмму, которую ведьма начертила на полу белой краской.

Там были изображены разные фигуры, символы и знаки, усиливавшие магическую энергию блюд, подаваемых на стол.

С кухни раздался свист пароварки. Джин открыла крышку, боясь передержать лакомство, и увидела пухлое темно-зеленое тесто, напоминавшее о кроне деревьев или траве после дождя. От сонпхёнов шел пар. Джин выложила рисовые пирожки на тарелку, покрытую салфеткой, и принесла их в зал вместе с кофе. Смотрелось очень неплохо.

— Не устали меня ждать? Запах полыни просто замечательный!

Старушка принюхалась. Ее губы расплылись в совершенно детской улыбке.

— И правда! Я люблю все лакомства из рисового теста, но с полынью и сосновыми иголками — мои самые любимые. Мама часто готовила мне их в детстве. Я ходила на ближайшую гору, собирала иголки и приносила маме, умоляя испечь мне сонпхёнов. Мама возмущалась: «Дурная ты девчонка, у меня даже на обед риса нет, а ты сладостей просишь!» — но нет-нет, а делала парочку и пихала мне в рот тайком от братьев и сестер.

Старушка смотрела на тарелку затуманенным взором. В уголках ее глаз блеснули слезинки.

— Хе-хе, что-то сентиментальна я стала на старости лет. Ешь скорее, пока не остыло. — Она протянула Джин сонпхён.

В этот момент входная дверь открылась, и вошел Кирён. Бросив школу, он регулярно выходил на смены в «Ведьмином ресторане». С тех пор как он присоединился к ведьме и Джин, прошло уже несколько месяцев.

— Это наш работник на полставки. А эта женщина убирается в нашем здании. Будьте знакомы, — представила их друг другу Джин.

— Здравствуйте! — Кирён поклонился пожилой женщине.

— Какой славный парень! — посмотрела та на него с любопытством. — Пригожий да статный. От девчонок, наверное, отбоя нет!

Кирён почесывал затылок, смущенный комплиментами.

Нельзя сказать, что старушка была неправа. За это время он и правда сильно изменился. Раньше он был ниже Джин, но теперь резко вытянулся, так что они сравнялись в росте. Его черты лица стали более резкими, заострились. Пару дней назад Кирён случайно сболтнул, что забыл побриться и подбородок теперь колется.

Возможно, таким образом организм компенсировал быстрый рост, но аппетит у Кирёна стал просто зверский. Парень сел рядом с Джин и схватил сразу два сонпхёна. Она принесла апельсиновый сок, чтобы Кирён не подавился.

Тем временем старушка не отрывала взгляда от Джин, забыв о сонпхёнах, которые так сильно любила.

— Значит, ты, душенька, пока не замужем, да? А молодой человек у тебя есть? — спросила старая женщина, беря Джин за руку.

— Почему вы спрашиваете? — ушла от ответа Джин, чтобы не задеть чувства Кирёна.

— Сынку-то моему пятьдесят три в этом году, а он все еще холостяк. Холостяк, замечу, не вдовец. Вот бы найти ему жену... — Взгляд, которым она окинула Джин, был весьма красноречивым. — Хоть ему и за пятьдесят, но он мужчина активный и сильный. Он ведь ходит в горы, так что поздоровее молодых будет. На вид люди не дают ему и сорока пяти.

— Да, походы в горы очень полезны для здоровья, — деликатно ответила Джин.

Пожилая женщина, внимательно следившая за реакцией девушки, вдруг вздохнула и начала ругаться на сына:

— И что же? Пропадает в этих своих горах все выходные, когда ж ему с женщинами знакомиться! Стеснительный, женщину рассмешить не умеет, зато уж разборчивый-то какой! Если еда не понравится — есть не будет, а если человек не понравится — даже смотреть на него не станет.

Она начала причитать, сетовать на судьбу, винить во всем покойного мужа. Джин не поспевала за быстро меняющимся ходом ее мыслей, поэтому молча слушала.

— Надо мне женить его, пока жива. Он ведь мой единственный сын, и отец у него был одним ребенком в семье, и дед. У него с самого детства такие выдающиеся способности, мог бы генералом стать, да что там, президентом! А теперь что? За всю жизнь не побывал даже мелким начальником, да еще и помрет холостым...

Опять схватив Джин за руку, старушка повторяла на разные лады, что «любви все возрасты покорны» и что ее сын все еще полон сил. Джин пыталась от нее отделаться и убрать руку, но у старушки откуда-то взялась нечеловеческая сила, и она удерживала руку девушки так крепко, что той не удавалось вырваться. Джин чувствовала себя как насекомое в ловушке плотоядного растения.

Старушка нарочито громко вздохнула:

— Да я бы печень свою отдала, лишь бы кто помог женить сына.

После этих слов в комнате повисла тишина. Слышно было только, как Кирён жует рисовые пирожки.

Доев последний кусочек сонпхёна и словно не замечая неловкой атмосферы за столом, Кирён сказал:

— Это возможно, если вы станете нашим клиентом.

«Точно!» — кивнула Джин.

Старушка недоуменно склонила голову набок.

— Вы тут что же, с ума посходили? — воскликнула она, когда Кирён объяснил, как работает ресторан.

После нескольких месяцев в рабстве (как называла это ведьма) Кирён знал назубок все правила. Все-таки не зря говорят, что и собака научится читать, если три года проживет на школьном дворе.

Старушка непонимающе смотрела то на Кирёна, то на Джин — услышанное не имело для нее никакого смысла.

— Что несет этот паренек? Еда, которая исполняет желания? Магия? Впервые слышу такой бред. Да я уж скорее поверю в непорочное зачатие, чем в это.

Кирён сник, встретив такой отпор, и за дело взялась Джин, но старушка не воспринимала всерьез и ее слова, не хотела верить в существование волшебных блюд.

— Издеваетесь над старой глупой женщиной, да? А вот не такая уж я и глупая, к вашему сведению. Да, в школу не довелось ходить, зато я сама выучилась писать и считать... Сейчас я всего лишь старуха-уборщица, но раньше у меня был свой бизнес и десятки подчиненных...

Под конец тирады у нее срывался голос. Она считала, что над ней смеются, и в уголках ее глаз поблескивали слезы обиды и ярости.

— Мама, ты здесь? Это я, — снаружи послышался мужской голос.

Сын старушки открыл дверь и заглянул внутрь. В зал, точно туман, тут же заползла темнота. Оказалось, что снаружи уже стемнело. Старушка позвала его, чтобы заходил.

— Здравствуйте! Простите за беспокойство. — Сын старой женщины поклонился в знак приветствия.

Он был одет в дурацкую фиолетовую рубашку и выцветшие джинсы — ни дать ни взять икона стиля, только давно устаревшего.

— Как ты догадался, что я тут?

Женщина отвернулась, чтобы сын не увидел, как она вытирает слезы краешком красного платка.

— Как не догадаться, если ты сама мне звонила. Попросила подойти к ресторану, который находится в здании, где ты работаешь. А тут вроде всего один ресторан.

Старушка смутилась. Только теперь Джин догадалась, с какой целью женщина крутилась у ресторана. Она хотела познакомить сына с Джин. Но теперь, когда Кирён рассказал ей о магии, она вспылила, и план знакомства провалился.

— Д-да, все верно. Но тут только по предварительной брони принимают. Пойдем куда-нибудь еще. — Старушка заторопилась к выходу. Но напоследок язвительно проговорила: — Спасибо за кофе. Только не дело это — потешаться над пожилыми людьми. И никаких магических блюд, или что там у вас, я есть не буду, так и знайте.

Не понимая, почему она так сказала, сын проводил ее до двери с озадаченным видом, но, уходя, не забыл вежливо попрощаться и поклониться. Джин подумала, что, хотя одевается он чудовищно, манеры у него хорошие.

В этот момент у ресторана появилась ведьма. Она пришла на работу, когда совсем стемнело. Задавая немой вопрос, она сверкнула глазами из-под шляпы. Старушка лишь молча взглянула на ведьму и поспешила прочь, а ее сын, точно испуганная черепаха, втянул голову в плечи. Возможно, он почувствовал необычную силу, исходившую от ведьмы.

Взгляд ведьмы требовал ответа.

— Эта женщина отвечает за уборку в нашем здании. Вы, наверное, с ней никогда не сталкивались. — Пока Джин собиралась с духом, Кирён, недолго думая, опередил ее, выложив ведьме всю известную ему информацию. — Ее сын — старый холостяк, и она мечтает найти ему жену. Пыталась сосватать ему нашу Джин. Как ей это только в голову пришло!

Кирён надулся от возмущения. Совсем как ребенок. Что ни говори, ему еще расти и расти.

Джин с тревогой наблюдала за реакцией ведьмы. Что она скажет? Реакция превзошла все ее ожидания.

— Хм, если загадать желание, то нет ничего невозможного. Установление отношений с желанным партнером — это древняя магия.

Ведьма взглянула на Джин, не вкладывая в это никакого дополнительного смысла, и зашла внутрь. Кирён и Джин, стоявшие у входа, переглянулись и одновременно нахмурились.

— Госпожа ведьма! Это уж слишком! Неужели вы привяжете нашу Джин к тому дядьке? — Кирён побежал вслед за ведьмой.

— Любви все возрасты покорны, а? — Ведьма зыркнула на Кирёна.

Кирён закашлялся, как будто что-то застряло в горле, и нехотя согласился. Он сделал такое жалостливое лицо, что стал похож на щенка, промокшего под дождем.

— Вы голодны? Может, попробуете сонпхёны? Та старушка принесла, — предложила Джин, чтобы сменить тему.

Ведьма была привередливой в еде, поэтому Джин не думала, что она согласится. И действительно — ведьма отказалась, даже не взглянув на угощение.

— Ненавижу сладости из риса.

— Я тоже их не люблю, но эти вкусные. Они с полынью. Вкус такой яркий, как будто кладешь в рот кусочек свежего луга.

Упоминание полыни вызвало у ведьмы интерес.

— Моя мама часто такие готовила. — У ведьмы изменился голос, как будто на нее нахлынули воспоминания.

— У вас тоже была мама? — спросил Кирён.

— А что, бывают люди, у которых нет матери? — тут же отбрила ведьма.

— Значит, она тоже была ведьмой?

Ведьма задумалась, а затем кивнула.

Кирён восторженно спросил:

— Ничего себе! Получается, магический дар передается от матери к дочери? Только по женской линии? Или по мужской тоже может? Хотя нет, ведь мужчина не может зваться ведьмой...

Ведьма оторвала маленький кусочек рисового теста, засунула его в рот и тут же выплюнула, как будто он показался ей отвратительным. Джин положила сонпхёны в пароварку, чтобы снова подогреть.

— Стать ведьмой можно, если в жилах течет хоть немного ведьминской крови. Кровь — условие необходимое, но не единственное. Силу нужно каким-то образом пробудить. Иначе она так и будет дремать в человеке до самой смерти, а он и не узнает, что в нем есть ведьминская кровь. Даже спустя несколько поколений кровь сохраняет свою силу.

— А как узнать, что в тебе есть ведьминская кровь? — В глазах Кирёна зажегся интерес.

Проявляй он такой интерес к учебе, легко поступил бы в Сеульский университет... Джин знала, какие результаты он показал на пробном экзамене, — они вызывали беспокойство.

— Хм... Есть несколько знаков, указывающих на ведьму или колдуна. Как правило, это родимые пятна или бородавки необычной формы. Обычно кожа на таких пятнах покрыта густыми волосами, а пятно может иметь форму шестерки или дьявольских рогов. Еще один признак: тот, кого ты терпеть не можешь, попадает в аварию или тяжело заболевает. Это может быть и простым совпадением, но, если так происходит несколько раз, это уже не совпадение. Поэтому ведьме следует быть аккуратной не только в словах, но и в мыслях: она может проклясть кого-то, сама о том не догадываясь.

— Эх, это точно не я. У меня нет родимых пятен и бородавок, и те, кого я ненавижу, живут и в ус не дуют, — вздохнул Кирён, и его плечи поникли, как мокрое белье после стирки. — Чухо вон стал айдолом, и никаких проблем.

— Чухо, который издевался над тобой? Его недавно со скандалом исключили из группы за то, что он когда-то травил своих одноклассников.

— Что? Правда?

Джин нашла в интернете статьи про Чухо и показала их удивленному Кирёну. Чухо с самого раннего возраста осветлял волосы, как делают хулиганы, и над одноклассниками он тоже издевался с начальной школы. Кто-то из жертв написал пост в интернет-сообществе, и, когда к этому посту добавились показания других жертв, недолгой карьере айдола пришел конец.

— Вот это да! Мне даже лицо его видеть не хотелось, поэтому я нарочно ничего не читал, не знал, что там с ним происходит. Какое облегчение! Надо же, как все совпало! — Кирён был так удивлен, что трещал без умолку.

— Почему ты так удивляешься? Ты же сам загадал желание, вот оно и сбылось. Какое же это совпадение? Это сила магии.

У Кирёна глаза округлились, как у кролика, и Джин, не удержавшись, прыснула смехом — таким милым он был в этот момент.

— Хе-хе... Н-ну да...

Кирён встретился взглядом с ведьмой. Джин заподозрила, что они что-то от нее скрывают, раз обмениваются тайными взглядами.

— Что это вы? Что-то замышляете втайне от меня?

Кирён спрятал глаза, а ведьма закашлялась.

— Кстати! Ведь блюдо, которое съел Кирён, должно было сделать так, чтобы у его врага появились перепонки на руках, разве нет? — прижала их к стенке Джин.

Ведьма нервно ответила, повысив голос:

— Тихо! Я еще не договорила. Как ты смеешь прерывать меня? — Она раздраженно откашлялась и продолжила: — Кроме того, ведьму можно распознать по тому, слушаются ли ее животные. Особенно это касается существ черного цвета: черные козы, пауки и летучие мыши считают ведьм своими хозяйками. Если черная кошка слушается незнакомого человека, с большой долей вероятности в нем течет ведьминская кровь.

Кирён, который слушал с неподдельным интересом, сказал:

— О, это тоже не про меня. Все местные кошки обходят меня стороной. А черный бигль, который был у меня в детстве, частенько гадил на полу в моей комнате.

Сказав это, Кирён вдруг призадумался, а потом указал пальцем на Джин.

— А ведь та черная кошка...

Джин запихнула ему в рот сонпхён, не дав договорить. Горячий рисовый пирожок был только-только из пароварки, и Кирён забегал по залу, точно пчелой ужаленный.

— А-а-а!

Глядя на него, Джин почувствовала укол вины и легкую боль в груди. Она пока не понимала, что это за боль.

Через две недели старушка, которая наотрез отказалась от магических блюд, пришла снова.

— Можно к вам на минутку?

Тяжело вздыхая, старая женщина рассказала о психологической войне, которую ведет с сыном. Она сходила в агентство, где организуют браки с иностранками, внесла внушительную сумму в качестве вступительного взноса, и агентство уже составило план встреч. Но сын наотрез отказался в этом участвовать.

— Мой Хёсик — упрямец, весь в меня. Ни за что, говорит, не буду жениться без любви. Какая уж там любовь в пятьдесят, если даже в юности не влюбился? Он мне, конечно, сын, но больно многого хочет. Вот помру, тогда, может, возьмется за ум.

Затем она намекнула, что хочет попробовать что-нибудь в ресторане:

— У вас ведь довольно дорого, да? Я уже потратилась на то, чтобы сын встретился с невестой из Вьетнама, так что денег осталось немного. Возврат, говорят, не делают. Если б знала, что так выйдет, сразу бы вас послушала.

Ведьма ответила:

— Не обязательно оплачивать деньгами.

Лицо старушки просветлело.

— Да? Какое облегчение. Но что я, старуха, могу вам предложить?.. Я не врала, я и печень готова отдать, лишь бы сын нашел суженую и жил счастливо. Тело у меня уже дряхлое, но если понадобится, то я хоть руки-ноги, хоть что отдам. Чего их жалеть, я ведь из-за сына так и помру несчастная, — с жаром говорила старая женщина. — Это мое последнее желание. Чтобы сын женился, и они с женой поддерживали друг друга. Я-то пока жива, но как подумаю, что он один останется после моей смерти...

У нее в глазах появились слезы.

— Когда люди вдвоем, а не по одиночке — разве оно не лучше? Одно у меня желание перед смертью — найти ему жену, чтобы они рука об руку могли вместе идти по этой непростой жизни.

Ведьма прикрыла глаза и задумалась. Посмотрев на нее, Джин забеспокоилась, что ведьма действительно потребует у старушки печень. Ведьма как-то рассказывала, что к ней приходила девушка, желавшая стать красивее. За исполнение того желания ведьма потребовала у девушки будущего ребенка. Она была не из тех, кто проявляет сочувствие.

Постукивая себя по щеке указательным пальцем, ведьма несколько минут размышляла, а потом открыла глаза. Джин, старушка и даже Кирён — все смотрели на нее в ожидании.

— Ваша печень мне не нужна. Сырая печень человека — ингредиент весьма полезный, но ваша слишком стара.

Ведьма сделала паузу. Она была похожа на черного леопарда, наслаждающегося видом жертвы.

Старушка нетерпеливо спросила:

— И что теперь? Не грудного же молока у старухи попросите?

Кирён захихикал.

Ведьма тоже улыбнулась, но совсем не оттого, что ей было смешно, и ответила:

— Отдайте мне вашу память.

Пожилая женщина не смогла сдержать удивления. Она посмотрела на Кирёна и Джин, безмолвно требуя объяснений, но единственной, кто мог все объяснить, была ведьма.

— Печаль, радость, гнев, боль... Отдайте мне воспоминания со следами всех эмоций, которые переживают люди. У вас за долгую жизнь много чего накопилось.

Поняв, чего именно хочет ведьма, старушка попыталась представить, что будет для нее означать отказ от воспоминаний. Решение она приняла довольно быстро.

— Ну что ж, я согласна. У меня была тяжелая жизнь. В ней много такого, о чем я хотела бы забыть, так что все к лучшему, — сказала она, смело протягивая руку ведьме. — Да чего мне их жалеть-то, эти воспоминания. Но имейте в виду, если обманете, я уж вам покажу! Меня даже на Мёндоне[11] боялись!

Ведьма улыбнулась и пожала руку старушки.

* * *

Джин никак не могла привыкнуть к странному ощущению, которое возникало от прикосновения к ведьминой поваренной книге. Стоило дотронуться до обложки, и она казалась кожей мертвого человека, отчего по всему телу, точно электрический разряд, пробегал страх. Не такой, как от второсортных ужастиков, а первобытный инстинктивный страх, который ощущается всей душой. Джин вытащила книгу из шкафа и принесла на стол.

— Попробуй самостоятельно найти блюдо, которое подойдет нашей гостье.

Затаив дыхание, Джин последовала указанию ведьмы и бережно открыла книгу. У нее затряслись руки. Первая страница была пустой.

Джин перевернула страницу. Снова ничего. Третья страница содержала слова благодарности ведьмам, которые написали эту книгу, четвертая — ведьмам, которые подготовили это издание. На пятой размещалось предупреждение об опасности неосторожного применения магии.

Рецепты начинались с шестой страницы. Содержания в книге не было.

— Следуй своим инстинктам.

«Инстинкты, ага, как же», — проворчала про себя Джин, листая страницы. Первым попался на глаза рецепт салата с козьим сыром, от которого у женщины, оказавшейся одной из вершин любовного треугольника, отрастают усы.

Джин сосредоточилась и стала читать дальше. Еще три рецепта не подошли, а затем она обнаружила то, что искала. Блюдо называлось «Праздничная лапша, соединяющая души»: оно ускоряло встречу тех, кому судьбой предназначалось быть вместе.

Вода, очищенная искренними молитвами, произнесенными под лунным светом; русалочий хвост; прядь волос Купидона; мускус оленя, проводившего дровосека к фее[12]; лоскут конопляного полотна, сотканного ткачихой Чжи-нюй[13]; полчарки браги из молока Млечного Пути, которое собрали седьмого числа седьмого месяца[14]; ложка фермента из красных плодов осенней оливы; масло бобов с дерева, которое вырастил Джек; три яйца Синей птицы; столетний лишайник; половина кабачка на блюдечке с голубой каемочкой; веточка золотистой жимолости; порция соевого соуса, приготовленного бабушкой Самсин[15]; и — самое главное — лапша из облачной муки.

А также редис, лук-батун, зеленый лук, морская капуста, анчоусы и всевозможные приправы. После того как Джин достала все ингредиенты, на столе почти не осталось места для готовки.

— Сначала делайте бульон. Все просто. Хвост русалки, волосы Купидона и олений мускус нужно собрать в мешочек из ткани, которую ткала Чжи-нюй, и завязать мешочек красной шелковой нитью. Наполните котел очищенной водой и положите туда мешочек, чтобы вода полностью его скрыла.

Джин и Кирён слаженно выполняли команды ведьмы. Кирён наполнил котел водой и поставил его на огонь, а Джин собрала все ингредиенты в мешочек, завязала его красной нитью и положила в котел.

— Чтобы получился хороший бульон, нужно два часа. Пока он варится, ты, Джин, делай яичный гарнир, а Кирён пусть порежет зеленый лук. И еще анчоусы почистит.

Пока Кирён, сгорбившись в углу, подготавливал продукты, Джин разбила яйца Синей птицы, отделила белки от желтков и, слегка посыпав их солью, хорошенько перемешала палочками по отдельности то и другое. Затем сбрызнула сковороду маслом бобов с дерева, которое посадил Джек, распределила масло по всей поверхности сковороды бумажным полотенцем и, дождавшись, когда сковорода нагреется, пожарила сперва желток, а затем белок. Ведьма тем временем занималась столетним лишайником, который должен был подаваться к лапше: обдала его кипятком, сдобрила кунжутным маслом и семенами, добавила зеленый перец, чеснок, нарезанный кабачок и слегка обжарила все это на том же бобовом масле.

Тем временем бульон в чугунном котле закипел. Джин и Кирён по очереди снимали пену длинной деревянной ложкой. Через два часа бульон приобрел золотистый оттенок, как у цветов форзиции, и уменьшился в объеме в четыре раза.

— Хорошо уварили! — довольно улыбнулась ведьма, заглянув в котел.

Она достала мешочек, вытащила из него русалочий хвост, волосы Купидона и олений мускус и положила вместо них редьку, лук-батун, зеленый лук, морскую капусту и анчоусы. Затем снова опустила мешочек в котел. Через некоторое время добавила брагу из молока Млечного Пути и ложку фермента из красных плодов осенней оливы. Перемешав их ложкой — той самой, вырезанной из тысячелетнего дуба, — она подправила вкус бульона с помощью соевого соуса бабушки Самсин.

Теперь оставалось только сварить лапшу и прочитать заклинание. Чтобы не задерживать заказ, Джин старалась работать быстрее. Она опустила порцию лапши в кипящую воду. Каждый раз, когда вода закипала, Джин добавляла немного холодной. Лапша, конечно же, не была обычной: ее изготовили вручную из высушенных и перемолотых в муку облаков. Когда лапша сварилась, Джин несколько раз промыла ее под холодной водой и, свернув в клубочек, положила в латунную миску.

Теперь была очередь ведьмы. Она налила в миску с лапшой бульон и неторопливо прочла заклинание, звучащее как колыбельная. Заклинания были самой важной частью создания магического блюда, кульминацией процесса.

После этого ведьма положила в миску лишайник, кабачок и яичный гарнир. Посыпав блюдо желто-белыми цветами жимолости, она пояснила:

— На языке цветов жимолость — это любовь, предначертанная судьбой.

Праздничная лапша, которая соединяет души, предначертанные друг другу судьбой.

В это блюдо было вложено немало сил, как физических, так и душевных. Впрочем, так было с каждым блюдом.

Старушка появилась в ресторане за пару часов до рассвета. Она сидела за столом, одетая даже более опрятно, чем обычно, а выражение лица у нее было такое благоговейное, что, казалось, она пришла на утреннюю службу, а не ждала заказанного блюда в ресторане. Она и правда выглядела так, будто молится — ладони, сцепленные в замок, лежали на столе, а глаза были плотно закрыты.

— Ваш заказ готов, — сказала Джин, ставя лапшу перед старушкой.

Золотистый бульон, белая лапша, а сверху разноцветные ингредиенты. От блюда шел пар; рядом стояла небольшая тарелочка хорошо вызревшей кимчи.

— О, так это куксу, праздничная лапша! Хорошо бы поесть ее на свадьбе сына, но, видимо, придется чуть раньше[16]. — На лице женщины появилась мягкая улыбка. — Раньше лапша такая дорогая была. Ели ее только по праздникам. Тогда в лапшу ничего не добавляли, и все равно было очень вкусно. Помню, достанет мама лапшу из кипящей воды, промоет... Как же вкусно бывало сразу втянуть в рот лапшинку! Когда мама варила лапшу, я сидела рядом, раскрыв рот, как птенец, и надеялась, что мне что-нибудь перепадет...

Старушка даже причмокнула. Сложно было определить, что больше разогрело ее аппетит: эти воспоминания или тарелка лапши на столе.

— Эта праздничная лапша соединяет души, предназначенные друг другу. Ешьте ее, изо всех сил молясь о том, чтобы ваше желание сбылось. Постарайтесь съесть все.

Старушка кивнула и зацепила лапшу палочками. Каждый раз, когда она втягивала лапшу в рот, на ее лице отражались то радость, то сожаление, то печаль, то задумчивость. Как будто она пережевывала не лапшу, а свои воспоминания.

— Не так вкусно, как куксу из моего детства, но все равно хорошо. А какой ароматный бульон! Как вы его делаете?

Старушка вопросительно посмотрела на Джин, ожидая ответа, но Джин не могла сказать, что бульон сварен из русалочьего хвоста.

— Секрет фирмы? Из тех, которые даже невесткам не рассказывают? — пошутила старушка и отпила бульона из миски, сначала подув на него, чтобы остудить.

Через некоторое время, вытерев нос и рот тыльной стороной руки, старушка сказала:

— На улице холодно от росы; так приятно в такую погоду поесть горяченького. Большое спасибо.

В тарелке не осталось ни капли бульона и ни единого кусочка лапши.

— Ох, поем ли я когда-нибудь такую же вкусную лапшу...

— На свадьбе сына поедите. Там будет еще вкуснее, — сказала Джин.

Старушка кивнула.

— А ведь и правда! Что ж, подождем.

Женщина поднялась и пошла к выходу. Перед тем как открыть дверь, она обернулась к Джин и сказала:

— Ты тоже встретишь хорошего человека, милая. Нет в жизни ничего важнее, чем встретить человека, предназначенного тебе судьбой. Пусть это будет мое тебе благословение как внучке.

Джин почувствовала комок в горле.

— Спасибо.

«Надеюсь, так все и будет», — подумала она про себя.

Старушка вышла на улицу. Предрассветные сумерки, которые стало видно в открытую дверь, напоминали темно-синее море.

* * *

Хёсик заподозрил неладное на следующий день после поминального обряда чеса в память об отце. Вернувшись домой с работы, он застал мать хлопочущей на кухне. На часах было десять вечера — обычно в это время она уже крепко спала, так как уходила на работу ранним утром.

— Мам, что это ты жаришь на ночь глядя? Мясные оладушки? Это ты меня решила угостить, что ли? — заглядывая ей через плечо, спросил он.

На сковороде шкворчали его любимые мясные оладьи. Может, остались со вчерашнего дня? Не в силах сопротивляться аппетитному запаху, Хёсик схватил оладушек, но мать хлопнула его по руке.

— Ну-ка не тронь, это на поминальный стол.

Хёсик озадаченно посмотрел на мать. Непохоже, что она пошутила. «Я что-то перепутал? Мы же только вчера поминали отца?» — недоумевал Хёсик. Через секунду он понял, что ничего не путает, и его охватило зловещее предчувствие.

— Мам, мы же вчера отца поминали. — У него дрогнул голос.

Мать продолжала жарить оладьи, будто не слышала. Затем стала готовить салаты из зелени и жарить рыбу. На плите кипел суп.

Время шло к полуночи, и тут мама, воскликнув: «Ой, надо бы поторопиться!» — стала накрывать поминальный стол. А Хёсик так и стоял рядом, как огородное пугало.

— Мам, не пугай меня так!

Он раздосадованно топнул ногой, но она даже не посмотрела в его сторону. Когда он взял ее за руку и попросил прийти в себя, она нежно погладила его по щеке и сказала:

— Если не хочешь завтра клевать носом на уроках, надо ложиться спать. Поклонись папе и иди скорей в постель. Я завтра перед работой соберу тебе еды в школу.

Всю ночь Хёсик пролежал, не сомкнув глаз. Утром, когда он вышел из своей комнаты, на столе его ждала коробка с обедом.

Глядя на аккуратно упакованную коробку, он заплакал.

«Говорят, с возрастом память ослабевает. А может, это депрессия? Вроде бы в пожилом возрасте симптомы депрессии похожи на симптомы деменции...» — успокаивал он себя.

В тот же день Хёсик повел маму в больницу. После обследования был поставлен диагноз «умеренная деменция», что являлось следующей стадией после легких когнитивных нарушений. Отрицать очевидное было бессмысленно.

— Наверняка были какие-то симптомы и раньше? Вы совсем не замечали за ней ничего странного?

Хёсик покачал головой. У матери ум всегда был острее, чем у него самого. Она отлично справлялась с хозяйственными и банковскими вопросами, которые пожилым обычно даются с трудом.

— Это все из-за меня, идиота. — Хёсик ударил себя в грудь.

Ему только и оставалось, что винить себя да бить кулаком в грудь.

«Вот ведь недоумок, чтоб мне на этом месте провалиться. Все горы в Корее обошел, а с мамой на рынок так ни разу и не сходил. Потратил кучу денег на поездку в Альпы и рисковал жизнью в Гималаях, а маму к морю на Чеджудо так и не отвез. Человек я вообще или кто?»

Хёсик глотал горькие слезы, повторяя, что не заслужил даже права плакать.

Доктор попытался его утешить:

— Зато у вашей матери, так сказать, безобидная деменция. Нет признаков агрессии или бреда. Нет резких перепадов настроения. Если состояние не ухудшится, вам будет легко за ней ухаживать.

Безобидная деменция... Разве бывает деменция безобидной? Впрочем, мама действительно не вела себя агрессивно. Но с того дня, как она повторно приготовила поминальный стол, разум к ней так и не вернулся.

Большую часть дня она проводила в полузабытьи. Смотрела на небо, на деревья за окном, на людей, идущих по улице. А иногда доставала альбом с фотографиями Хёсика и долго их листала. Вот он возле каменного знака «Пик Чхонванбон», рядом с ним стоит девушка из церкви, которую он посещал, — это он в студенческие годы ходил в горы Чирисан. Вот он на выпускном, стоит с суровым лицом и букетом цветов в руках (букет для фотографии пришлось позаимствовать у одноклассника, потому что ей было жалко тратить деньги на цветы). Было даже фото «бесценного ребенка, единственного сына в третьем поколении», сделанное в студии в годовалом возрасте (на нем он милый пухлощекий малыш). Мать смотрела на эти фотографии часами, и ей не надоедало. На ее губах появлялась улыбка, как будто она переносилась мыслями в прошлое. В такие моменты она казалась счастливой. Возможно, хотела напоследок насладиться каждым воспоминанием.

Не прошло и трех месяцев, как симптомы резко ухудшились. Впрочем, вернее будет сказать не «ухудшились», а «приобрели другую форму». Однажды воскресным днем Хёсик оставил мать одну дома и ушел за покупками. Раньше в таких случаях серьезных проблем не возникало. Его не было самое большее тридцать минут. Когда он вернулся, матери дома не оказалось. Точно сумасшедший, он обежал весь район, привлек к поискам полицейских, но они нигде не могли ее отыскать. У Хёсика не было детей, но в тот момент он чувствовал себя как родитель, потерявший ребенка.

«Может, она вернулась сама?» — с надеждой подумал он и отправился домой. Мама сидела у входной двери. Радость и облегчение, которые Хёсик испытал, увидев ее, прошли, когда он заметил, что по ее лицу течет кровь.

— Мама! Что у тебя с лицом?

Ее босые ноги были в грязи, в одной руке — сосновые иголки, а в другой — невесть откуда взявшийся серп. Похоже, она порезалась, когда собирала иголки.

— Дяденька, а почему мама все никак не приходит? Я вот набрала ей иголок для сонпхёнов. А ее все нет...

Хёсик побоялся касаться раны, только осмотрел порез. Он начинался под глазом, в нескольких сантиметрах от переносицы, и разрезал всю щеку так глубоко, что виднелась плоть. Ему стало плохо от одной мысли о том, каким образом она получила эту рану. Насколько это было больно. Как она испугалась. У него сердце болело так, будто это по нему полоснули серпом.

— Очень больно, да? Потерпи чуть-чуть. Мы пойдем к врачу.

Он попытался ее поднять, но она резко оттолкнула его. Серп чуть не задел руку Хёсика. Он на мгновение задержал дыхание.

— Я должна дождаться маму. Она будет волноваться, если я уйду.

— Бабушка умерла, когда ты была маленькой! Почему ты вдруг решила ее ждать? Не упрямься, пойдем скорее в больницу. — От волнения и отчаяния его голос стал громче.

Мама находилась в своем собственном мире.

— Есть хочу... Вот придет мама и приготовит мне сонпхёнов. Они у нее такие вкусные, с сосновыми иголками. Я и с тобой поделюсь, дяденька.

Хёсик всхлипнул, крепко обнимая маму, которая улыбалась и не чувствовала боли.

Рукой, в которой держала иголки, она погладила его по лицу.

— Дяденька, не плачь. Не плачь.

Не чувствует своей боли, но чувствует боль сына? Глядя на плачущего Хёсика, она тоже заплакала, даже горше него.

В конце концов Хёсик решил поискать для мамы дом престарелых. Он понял, что если так продолжится, то или мама, или он пострадают. Он нашел дом престарелых с хорошей репутацией недалеко от их района. Но в незнакомом месте мама перепугалась и ни на шаг не отходила от Хёсика, совсем как ребенок.

— Мам, я приду через пять дней. Жди меня и слушайся доктора, хорошо?

Как и обещал, Хёсик пришел через пять дней. Он купил разных вкусностей, но все оказалось зря. Мама не съела ничего из того, что он оставил ей в прошлый раз. Хёсик думал, что она ждала его, но ошибся. Она окончательно потеряла связь с миром.

— Мам, почему ты ничего не ела? Ты же такое любишь.

Она не ответила. Он открыл пакет с печеньем и поднес печенье ей ко рту, но мама продолжала безучастно смотреть на далекие горы. Ее тело находилось здесь, но душа была где-то далеко. У Хёсика сжалось горло. Это же была его мама; еще недавно она смотрела на него ясным взглядом, хотя и теряла память. Его поразило, что человек может стать таким всего за несколько дней.

Он тут же захотел забрать ее домой. Но как тогда жить? Приходилось выбирать из двух зол. Невозможно находиться рядом все время, а если он оставит ее одну, может произойти кое-что похуже, чем в прошлый раз... Хёсик сказал, что скоро придет навестить ее снова, и покинул дом престарелых.

Хёсик не возвращался довольно долго. У него не хватало смелости. Он боялся опять заглянуть в ее безжизненные глаза, боялся невыносимого чувства вины. Но и дома ему было страшно. Каждый вечер он выпивал — без алкоголя не получалось уснуть. Он даже перестал ходить в горы и вместо этого пил.

Через месяц он не выдержал и все-таки пошел проведать маму. Возможно, пойти заставило чувство долга, а может, угрызения совести. Как бы там ни было, а он отправился в дом престарелых и, увидев мать, застыл в ужасе.

Она усохла так, что остались лишь кожа да кости. Сначала он даже ее не узнал. Хёсик не понимал, как это произошло. Он ведь совсем недавно шутил: «Мама, ты такая большая, что даже я, твой сын, не могу тебя поднять», — а теперь она как будто уменьшилась вдвое, и он с легкостью поднял бы ее одной рукой. Но, несмотря на ослабшее тело, она крепко взяла его за руку. Казалось, она умоляла не оставлять ее.

«Я буду приходить чаще», — хотел сказать он, хотя знал, что не сможет сдержать обещание. Он заметил на мамином запястье красную царапину, а осмотрев ее, выяснил, что по всему телу появились синяки. Также была царапина на лодыжке. Хёсик прикусил губу.

«У меня нет ни жены, ни детей, которых нужно обеспечивать, так зачем же я бросил здесь маму? Конечно, случись что — и кто-то из нас может погибнуть, но хотя бы до смерти будем вместе. У меня она одна на всем белом свете, что же я сомневаюсь?»

Так Хёсик забрал маму из дома престарелых. Решив заботиться о ней сам, он поискал центр дневного пребывания. В центрах неподалеку не было свободных мест, поэтому он оставлял маму в центре, до которого добираться было больше часа. Днем за ней присматривали в центре, а после работы за ней присматривал он. Как и говорил доктор, у мамы была «безобидная деменция», но, когда разум покинул ее, забота о ней стала напоминать заботу о трехлетнем ребенке. У Хёсика, конечно, не было опыта возни с детьми, но он знал, что сравнение точное.

Через две недели Хёсику позвонили из центра. Он был на работе. Ему сообщили, что не смогут больше принимать его маму:

— Простите, но мы не сможем предоставлять вам услуги дневного содержания в связи с опасностью вашей мамы для других пациентов.

По словам представителя центра, ее поведение было нехарактерно для пациентов с деменцией. Например, она попыталась прыгнуть вниз с лестницы, сидя верхом на метле и крича, что она ведьма; положила другим пациентам на голову ветки и попыталась поджечь их, утверждая, что это вылечит больных, — словом, вела себя так, словно у нее было совсем другое ментальное расстройство. Какие еще ведьмы... Она что, окончательно впала в детство? Перестала различать сказку и реальность? Хёсик не знал, плакать ему или смеяться.

Хёсик уволился из компании, чтобы полностью посвятить себя уходу за мамой. На него и так уже давили, предлагая выйти на пенсию, так что, может, все вышло к лучшему. Чтобы зарабатывать на жизнь, Хёсик устроился в службу доставки супермаркета неподалеку. Пока он работал, за мамой должна была присматривать сиделка. Однако опять возникла проблема: уже во время собеседования или в лучшем случае через день-другой сиделки отказывались от работы.

— Бабушка энергичная, но она ходит под себя, и я просто не в силах постоянно за ней убирать. Пытаешься ей подгузник надеть, а она начинает кусаться. Когда человек в таком состоянии, его лучше отдать в специальное заведение.

Удивительно, но, когда Хёсик был дома, у мамы не возникало проблем с туалетом. Но и сиделки едва ли наговаривали на нее. Может, таким образом мама протестовала против чужих людей в доме? Или у него разыгралось воображение?

— Мам, тебе не нравятся сиделки? Мне нужно зарабатывать деньги, чтобы нам было что кушать. Когда я хожу на работу, кто-то должен за тобой присматривать. Пожалуйста, не капризничай.

Она только улыбалась беззаботной детской улыбкой. Когда Хёсик видел ее такой, он не мог ругаться, однако положение от этого не улучшалось.

В итоге работу в супермаркете Хёсик тоже бросил и стал все свое время посвящать уходу за мамой. Он всегда был скромен в быту, а мама раньше много работала, поэтому срочной потребности в деньгах у них не было, но сложно было рассчитать, надолго ли им хватит сбережений.

В один прекрасный день позвонила очередная кандидатка в сиделки и попросилась на собеседование. Хёсик прибрался в доме и стал ждать, когда она придет.

Мама проводила время, рассматривая фотографии Хёсика. Ее любимой фотографией была та самая на пике Чхонванбон, которую он сделал во время похода в горы Чирисан.

В дверь позвонили. Хёсик открыл дверь, ни на что особенно не надеясь. Сейчас мама спокойна, но стоит незнакомому человеку зайти в дом, как она станет сама не своя.

— Здравствуйте. Проходите. Спасибо, что пришли.

— Здравствуйте!

Только после приветствия они посмотрели друг на друга. Забытые воспоминания нахлынули на обоих: образы прошлого проступили сквозь картину настоящего.

— Ёнок?

— Хёсик?

Они узнали друг друга одновременно.

Хёсик и Ёнок сидели друг напротив друга. Перед каждым стояла чашка кофе.

— Извини, что ничего не предлагаю к кофе. Не смог вырваться за покупками, — сказал Хёсик, неловко почесывая затылок, и Ёнок рассмеялась.

— Ты ничуть не изменился.

Ему стало любопытно, почему она так сказала, но он был настолько смущен, что даже в глаза ей посмотреть не решался.

Повисла тишина. Хёсик чувствовал, как в нем нарастает какое-то странное чувство. Удары сердца звенели в ушах. Переживая, не услышит ли Ёнок громкий стук его сердца, Хёсик торопливо отпил кофе и обжег язык.

— Ты продолжаешь ходить в ту церковь? — спросила Ёнок.

— Нет, уже не хожу.

Он замолчал на минутку. Ему понадобилось набраться смелости, чтобы продолжить:

— Я перестал туда ходить... после того, как ты вышла замуж и уехала в провинцию.

Впервые они встретились на молодежном собрании при церкви. Ёнок была его первой любовью (если неразделенную любовь можно считать таковой). А он... Он был для нее просто другом из церкви. Забытая история почти тридцатилетней давности.

Ёнок молчала. Пока Хёсик смотрел, как она поднимает со стола чашку кофе, и жалел о сказанном, к ним тихонько подошла мама и села рядом с Ёнок. Обычно мама боялась незнакомых людей и даже проявляла агрессию, но сейчас она радостно улыбалась, смотря на их гостью.

— Красавица.

Когда Ёнок поставила чашку на стол, мама взяла ее за руку. Похоже, женщина ей понравилась. И, судя по всему, это было взаимно — Ёнок ничуть не смутило поведение старушки.

— Спасибо вам, матушка.

Лицо мамы стало еще радостнее, когда она услышала, с какой добротой и нежностью Ёнок поблагодарила ее и назвала «матушкой».

— Это тебе.

Настроение у мамы явно улучшилось: она вынула из кармана брюк горсть конфет и протянула Ёнок. Это были конфеты с корицей и мятой. Взяв одну, Ёнок улыбнулась и отправила ее в рот. В мамином кармане конфета нагрелась и прилипла к обертке, но Ёнок не придала этому никакого значения. Многие сиделки вздрагивали, когда им нужно было касаться вещей, которые до этого трогала мама, как будто все, чего она касалась, покрывалось бактериями, поэтому Хёсик был благодарен, что Ёнок отнеслась к маме без брезгливости.

— Очень вкусно! — сказала Ёнок, развернула еще одну конфету и отправила маме в рот.

Та послушно, как ребенок, открыла рот и съела конфетку. Глядя на это, Хёсик едва не прослезился от умиления.

— Я работаю сиделкой уже два года, — сказала Ёнок, перекатывая во рту конфету.

Она решила рассказать о прошлом, хотя он ее не расспрашивал.

— Когда умерла моя мама, я год не могла прийти в себя. У нее была деменция. Я ухаживала за ней сама на протяжении восьми лет. Сам знаешь, что происходит, когда отправляешь пожилого человека в дом престарелых, — его состояние резко ухудшается. Я решила, что лучше будет оставить маму дома. Младший брат только отмахнулся, так что я взяла уход на себя. Муж с самого начала был против. В итоге через год я с ним развелась и стала жить с мамой. Конечно, дело было не только в ее болезни, для развода были и другие причины...

Ёнок тяжело вздохнула, погрузившись в воспоминания, и поднесла чашку к губам. Чашка оказалась пуста. Хёсик поспешил налить еще кофе.

— Ой, да что ты, не надо было, — сказала Ёнок, и, когда забирала чашку из его рук, их пальцы соприкоснулись.

Для Хёсика это прикосновение было подобно электрическому разряду. Возникшая искра вновь разожгла пламя, угасшее двадцать семь лет назад. В сердце Хёсика опять полыхало пламя любви.

У Ёнок раскраснелись щеки. Хёсик заметил это, но подумал, что это ничего не значит. Он ведь старый холостяк, у которого за половину столетия ни разу не было серьезных отношений с женщиной. Он решил ничего не замечать, лишь пробурчал, что в комнате стало жарковато.

— А дети у тебя есть? — спросил он.

Может, и правда жарко в комнате? Или так тепло от огня в груди? Хёсик почувствовал, что вспотел.

— У меня есть сын. Когда я рассталась с мужем, он ходил в начальную школу. Остался жить со мной, — ответила она, сделав глоток и опустив чашку на стол.

— Тяжело тебе пришлось.

— Да, нелегко. Я могу посчитать дни, когда не плакала, по пальцам одной руки. Но так продолжалось только первые два года, потом я смогла приспособиться. Дней, когда я плакала и когда смеялась, стало примерно поровну, а чем дальше, тем больше становилось вторых. Все благодаря маме. Когда я вспоминаю те годы, понимаю, что нам было очень хорошо. Да, я уставала, было непросто, иногда мы ссорились, но все то время мы были вместе. Даже сейчас я скучаю по ее запаху, по ее лицу, которое светилось улыбкой, когда она смотрела на меня...

Ёнок умолкла и принялась вытирать слезы, а мама Хёсика — как она так хорошо все понимала? — протянула ей салфетку.

— У вас улыбка совсем как у моей мамы...

Ёнок роняла слезы и улыбалась, а потом опять роняла слезы и опять улыбалась.

— Когда мама умерла, я год не могла себе места найти, а потом стала работать сиделкой. Сын уже совсем большой, сейчас в армии служит. Хотела делать добрые дела ради мамы, пусть это и нелегко.

— Ты невероятная! — сказал Хёсик.

Ему нелегко было это произнести. На самом деле он хотел сказать, что она такая же красивая, как прежде, но слова застряли в горле.

— Надо же, судьба опять нас свела. Спустя почти тридцать лет, — сказала она.

— Двадцать семь, — тут же ответил Хёсик.

— Какая у тебя память! А помнишь, как мы ходили в горы Чирисан?

— Конечно. Поход на четыре дня, на второй день полил дождь, тяжело было. Я предлагал пойти обратно, если тебе слишком трудно, но ты упрямо хотела идти до конца. Ты была той еще упрямицей.

Ёнок вздохнула, как будто перед ней сидел невероятный глупец.

— Хёсик, какой же ты дурачок, совсем не изменился. Хоть бы за руку меня тогда взял, раз такой сложный подъем...

— Но ты не просила брать тебя за руку... — ответил он.

Как только Хёсик, самый большой тупица в любовных делах, ответил, перед его глазами промелькнул мамин кулак. Она постучала ему по лбу. Ёнок рассмеялась. Хёсик тоже засмеялся. И мама засмеялась вслед за ними. Впервые за долгое время в этом доме звучал смех.

Ёнок пришла около четырех часов дня, а ушла только после ужина. Смелости Хёсику недоставало, зато готовил он отлично. Трапеза получилась скромная, но Ёнок с удовольствием съела суп из кимчи. Мама, к его удивлению, как будто пришла в себя и оказывала Ёнок всяческие знаки внимания. Хёсик жалел лишь о том, что не смог угостить гостью чем-нибудь повкуснее.

Хёсик предложил маме вместе выйти и проводить Ёнок, но гостья остановила его, сказав:

— Не стоит, а то вдруг маму продует. Мы и так будем видеться каждый день.

— Приходи еще, — сказала мама, когда они прощались у двери, и помахала рукой.

Ёнок обещала, что скоро придет, и помахала в ответ.

Уже собираясь переступить порог, Ёнок вдруг обернулась и сказала:

— Кстати, а ты знал тогда?

— Что?

Лицо Ёнок было красным, как осенний кленовый лист.

— Что ты был моей первой любовью.