Далеко на севере, в лагере клана Синего Нарвала, тоже наступил новый день. И по всем законам и традициям, этот день должен был быть праздничным. Сегодня, в первый день, когда солнце начало свой долгий путь к весеннему равноденствию, должна была состояться Великая Гонка на оленьих упряжках — самое веселое и самое ожидаемое событие в суровом календаре северян. И подготовка, пусть и вяло, но шла. На краю лагеря, у начала широкой укатанной трассы, уходившей вглубь тундры, уже собирались участники. Молодые охотники проверяли свои нарты, смазывали полозья тюленьим жиром, распутывали постромки и успокаивали нетерпеливых, бьющих копытами оленей. Женщины и дети повысыпались из яранг, одетые в свои лучшие, расшитые бисером малицы, чтобы поболеть за своих.

Но праздничного настроения не было. Воздух был пропитан не азартом и весельем, а сдержанной тишиной. Смех, если и раздавался, то тут же обрывался, словно был чем-то неуместным. Все ощущали на себе тень, что легла на клан после ухода южных гостей. Вождь Торвальд, который по традиции должен был руководить мероприятием, давать старт гонке и награждать победителя, стоял в стороне. Огромный, как скала, он смотрел на суету невидящим взглядом. Торвальд был здесь телом, но его душа и мысли были далеко. Там, в Нижнем мире, рядом с другом, чья душа растворилась в небытии, спасая чужих детей. На его лице, высеченном из гранита и горя, застыла маска глубокого, несокрушимого, как ледник, траура. И эта его скорбь невидимым саваном накрывала все вокруг.

Даже Лина, которая всегда была душой и сердцем любого праздника, которая носилась бы сейчас от одних нарт к другим, подтрунивая над соперниками, делая ставки и заражая всех своим неуемным смехом, сегодня была другой. Она стояла рядом с упряжкой со своим верным Снежком, так же, как и все, проверяла снаряжение, гладила оленя по широкому лбу. Девушка даже пыталась улыбаться, отвечать на вопросы и поддерживать видимость праздника, но это была лишь маска. Лина тосковала, она смотрела на юг, на бесконечную белую пустошь, и видела не снег, а темный густой лес и залитую солнцем степь. Она вспоминала своих странных, нелепых, но таких живых южных друзей. Серьезного принца, который не умел шутить, но в чьих глазах было больше чести, чем во всех их северных воинах вместе взятых. Самоотверженную предводительницу шаманского племени, в большом сердце которой находилось место для медвежьей отваги и лебединой верности. И лесного увальня Саяна, его глупые шутки, вечный голод, детскую обидчивость и его безграничную преданность. Лина вспоминала их ночной разговор в яранге, его теплое плечо, ворчливый, но такой родной голос. Девушка старалась не выдавать этого никак внешне. Она была ведающей, была силой своего клана, и она не имела права на слабость. Но внутри, в ее сердце, было пусто и холодно. Как будто из него унесли самый яркий и теплый огонек, и теперь там гулял леденящий душу сквозняк.

— Готова уступить мне победу в этом году? — раздался за ее спиной голос, от чего Лина вздрогнула. Это был Йорви, уже вернувшийся в лагерь. Он подошел со своей упряжкой, его добродушное лицо сегодня тоже было серьезным. Северянин хитро улыбнулся, решив подбодрить Лину: — Сегодня я тебя обгоню.

— Угу, мечтай, бородач! — ответила Лина, голос девушки прозвучал почти как обычно, задорно и язвительно. — Мой Снежок сегодня в такой форме, что твои ленивые клячи будут только пыль из-под его копыт глотать!

Они перекинулись еще парой шуток, но оба знали, что это всего лишь игра. Настоящего праздника не будет, потому что те, ради кого, как оказалось, хотелось шутить, соревноваться и побеждать, были сейчас далеко. И, возможно, сражались в куда более страшной гонке. Гонке со смертью.

Йорви постоял рядом, чувствуя непривычную тихость Лины. Он был простым охотником, но за годы жизни на севере научился читать настроения людей так же хорошо, как следы зверя на снегу. Северянин видел, что его подруга явно не в своей тарелке.

— Ты все думаешь о них? — спросил он тихо, кивая на юг. Лина не стала отпираться, лишь пожала плечами.

— Да просто… тихо как-то у нас стало. Слишком тихо.

Она пнула носком унта небольшой комок снега.

— А я так и не спросила у этого лесного болтуна, как у них там все устроено. Ну… в их лесу.

Лина повернулась к Йорви. Ее любопытство, казалось, было неподдельным, но за ним скрывалось нечто большее. Желание поговорить о них, продлить их присутствие хотя бы в разговорах.

— Ты же с ними ехал, Йорви! И все видел. Ну и как там у шаманов? Расскажи мне все, что видел!

Северянин на мгновение задумался. Его путешествие на юг, хоть и было коротким, оставило в памяти неизгладимый след.

— Странное место, — наконец сказал Йорви, погрузившись в воспоминания. — Очень странное. Представляешь, там… тепло. Не жарко, как в степи, а именно тепло. Воздух густой, влажный, пахнет тысячей разных запахов сразу — смолой, мокрой землей, грибами, цветами. У нас пахнет только солью и холодом. А там пахнет жизнью. И деревья… Великий Нарвал, какие там деревья! Они не такие, как наши, скрюченные, борющиеся за жизнь. А настоящие гиганты! Стоят, как зеленые горы, подпирая небо своими кронами. Идешь между ними, и чувствуешь себя маленьким муравьем. И тишина у них, знаешь, живая такая. Слышно, как дятел стучит, как белка цокает, как ручей где-то под корнями журчит. Кажется, будто сам лес с тобой разговаривает!

Лина слушала, затаив дыхание. Ведающая чувствовала миры духов, но никогда не задумывалась о том, как чувствуют мир обычные люди.

— А их дома, — продолжал Йорви, — будто из земли вырастают. Крепкие такие, бревенчатые. Внутри темно, дымно, но уютно. Везде висят пучки трав, шкуры лежат, а в центре очаг. И он, кажется, никогда не гаснет. Он для лесных людей как сердце их дома.

— А сами люди? — спросила Лина. — Какие они? Такие же как хотун и ее прожорливый дружок?

— Люди… — охотник почесал в затылке. — Снаружи шаманы кажутся крепкими, молчаливыми, немного угрюмыми. Особенно их охотники. А внутри они такие же, как и мы. Чужаков встретили так, будто мы их дальние родственники. Накормили, обогрели. Но в чем-то мы с ними сильно различаемся. Шаманы не сражаются с природой, как мы, они с ней договариваются. Прежде чем срубить дерево, просят у него прощения. Прежде чем убить зверя, благодарят его духа. Все у них наполнено смыслом. Ритуалом даже.

Йорви скосил взгляд на Лину, усмехнувшись.

— Этот твой Саян — живое воплощение их леса. Шумный, неуклюжий, но такой… настоящий. Добрый. Нет в нем нашей северной хитрости, и нет степной ярости. В нем просто течет жизнь, как и в их лесу. Я, когда был у шаманов, сначала чувствовал себя не в своей тарелке. Слишком тесно, слишком много зелени, слишком тихо. А когда мы уезжали… было даже немного жаль. Словно покидаешь теплый, уютный дом, чтобы снова выйти в бурю.

Северянин замолчал, похлопав своего оленя по шее.

— Вот так вот оно, у шаманов! Странное место, но знаешь… я бы туда, наверное, еще раз съездил. Просто так, в гости.

Лина слушала мужчину, и ее сердце наполнялось тихой светлой грустью. Девушка представляла себе этот зеленый, живой, дышащий мир. И представляла своего лесного друга. Сейчас ей, как никогда раньше, захотелось увидеть все это своими глазами.

— Ладно, достаточно воспоминаний, бородач! — Лина хлопнула Йорви по плечу, вырывая его из задумчивости. — Слюни пускать по чужой похлебке будем после гонки. А сейчас пора показать этим молокососам, как выглядит хвост настоящей чемпионской упряжки!

Лина снова нацепила на себя маску задора и азарта. Торвальд, видя, что откладывать неизбежное больше нельзя, вышел в центр и дал старт. Скоро должен был начаться первый, тестовый круг. Заезд, который не шел в зачет, но позволял и людям, и животным размяться и почувствовать трассу. Участники, десяток самых смелых и молодых охотников, выстроили свои нарты в одну линию на старте.

Лина заняла свое место и потрепала Снежка по мощной шее.

— Ну что, дружище, покажем им всем? — прошептала ведающая, и олень, словно поняв ее, нетерпеливо ударил копытом по снегу.

Несмотря на всю ее браваду, на сердце у Лины была непонятная, скребущая тревога. Она гнала от себя дурные мысли, списывая все на бессонную ночь и волнение перед стартом. Но что-то было не так. Воздух, казалось, стал плотнее. Торвальд поднял руку, ненадолго замер, а затем опустил ее, после чего раздался оглушительный удар в сигнальный бубен.

Гонка началась. Олени, рванувшие с места, подняли в воздух тучи снежной пыли. Нарты, скрипя и подпрыгивая на неровностях, понеслись вперед. Это был настоящий танец людей и животных, отточенный поколениями. Охотники, стоя на одной ноге на полозьях, умело управляли своими упряжками, покрикивая, направляя оленей не столько вожжами, сколько голосом и весом собственного тела. Лина тут же вырвалась в лидеры. Она знала эту трассу как свои пять пальцев, знала каждый изгиб, каждый опасный сугроб. И отлично чувствовала своего Снежка, который, казалось, был продолжением ее воли. Ветер бил Лине в лицо, снег летел из-под оленьих копыт, и первобытный, пьянящий азарт скорости на мгновение вытеснил из ее головы все тревоги. Девушка неслась по бесконечной белоснежной равнине, и ее сердце билось в такт бешеному стуку копыт. Вот она ловко входит в крутой поворот, оставляя за спиной своего главного соперника, Йорви. Вот перелетает через небольшой ледяной трамплин, и нарты на мгновение отрываются от земли. Лина звонко смеялась, это была ее стихия. Ее свобода.

Но когда ведающая вышла на самый длинный, прямой участок трассы, ведущий к дальнему торосу, где нужно было развернуться, ее тревога вернулась. И на этот раз с новой, осязаемой силой. Лина подняла глаза к небу и увидела, как высоко-высоко, почти в самом зените, кружила большая полярная сова. Это была Укко, ее дух-наставник. Но что она здесь делала? Лина не звала ее, а сама Укко никогда не являлась без причины. Сова не спускалась, она просто тревожно, почти панически, наматывала круги высоко в небе, словно пытаясь привлечь внимание. Сердце Лины ухнуло вниз. Она посмотрела по сторонам, вокруг была лишь бескрайняя пустошь. Никаких признаков опасности. Другие гонщики были далеко позади, поглощенные борьбой.

И тут она почувствовала болезненный духовный удар, пришедший откуда-то с юга. Словно там, за десятки лиг, лопнула какая-то невидимая, туго натянутая струна. Лина в ужасе обернулась в сторону лагеря, хотя и знала, что ничего не увидит. Что-то случилось. Или должно случиться! Что-то очень, очень плохое. Лина резко натянула вожжи, разворачивая свою упряжку прямо посреди трассы, игнорируя удивленные крики соперников.

— Назад! — крикнула она своему оленю. — Снежок, домой! Быстро!

Ее неожиданный маневр произвел на трассе настоящий переполох. Йорви, шедший вторым, едва успел отвернуть, чтобы не врезаться в нее. Остальные гонщики проносились мимо, осыпая ее возмущенными криками.

— Лина! Ты что, с ума сошла⁈

— Трасса свободна! Уступи дорогу!

Но ей было все равно. Девушка развернула свою упряжку и, не обращая внимания на правила, на гонку, на свой неминуемый позор, понеслась обратно к лагерю. Дисквалификация? Ну и пусть, сейчас были вещи поважнее. Лина ворвалась в лагерь так же стремительно, как и покинула его. Охотники и женщины, наблюдавшие за гонкой издалека, с удивлением смотрели на нее. Почему она вернулась? Одна, и так быстро? Лина не остановилась, пока не подлетела к тому месту, где стоял Торвальд. Ведающая спрыгнула с нарт еще до того, как Снежок окончательно остановился.

— Наставник!

Торвальд повернулся к девушке, его лицо сейчас было суровым, как полярная ночь.

— Что происходит, Лина? — спросил он своим ледяным голосом. — Ты опозорила себя, покинув Великую Гонку. Какая причина может быть важнее чести?

— Беда! — выдохнула она, пытаясь перевести дыхание. Ее глаза горели тревогой. — Я видела Укко! Она кружила надо мной! Она кричала!

— Твой дух-наставник пришел без твоего зова? — Торвальд нахмурился.

— Да! И я почувствовала… — Лина прижала руку к груди. — Удар. С юга, очень сильный. У меня словно внутри что-то оборвалось.

Ведающая посмотрела на вождя, в ее глазах была мольба.

— Это они, я знаю! Шаманы! Над ними нависла большая опасность!

Торвальд молчал, но его лицо стало еще мрачнее. Он знал, что Лина не из тех, кто поддается панике. Если ее дар буквально кричит об опасности, значит, эта опасность реальна.

— Что ты предлагаешь? — спокойно спросил он.

— Мне нужно к ним! — выпалила Лина. — Сейчас же! Я должна узнать, что случилось! Я… должна помочь.

— Одна? — Торвальд вскинул свои седые брови. — Ты хочешь в одиночку пересечь всю тундру и ввязаться в войну с целой ордой? Это не смелость, Лина, а глупость.

— Тогда пошли со мной, наставник! — взмолилась девушка. — Собери воинов, мы должны помочь нашим союзникам!

— У нас нет союзников. У нас есть только наш клан, и мой долг — защищать его, а не ввязываться в чужие распри из-за дурных предчувствий моей импульсивной ученицы.

— Но это не просто предчувствие! — Лина уже была практически в отчаянии. — Я знаю, нет, я ощущаю всем своим существом! Торвальд, пожалуйста! Твой друг отдал свою жизнь, чтобы спасти их! Неужели мы просто будем сидеть здесь и ждать, пока его жертва окажется напрасной⁈

Ее последние слова попали в цель. При упоминании имени Идана лицо вождя дрогнуло. Он долго и тяжело смотрел на Лину, на ее горящие, полные отчаяния и решимости глаза. Он видел в ней не только свою ученицу, а тот же огонь, ту же безрассудную, но благородную преданность, которая когда-то горела в его собственном сердце.

— Хорошо, — сказал он наконец, хоть и это слово сейчас было тяжелым, как ледник. — Ты не пойдешь одна.

Лина с надеждой посмотрела на него.

— Ты соберешь отряд?

— Нет, — покачал он головой. — Я не могу рисковать нашими воинами, их и так немного. Но я пойду с тобой.

— Что? — теперь настала ее очередь удивляться.

— Да, мы отправимся вдвоем. Так мы будем передвигаться быстро и незаметно. Как два духа. Ты будешь моими глазами. А я…

Торвальд посмотрел на юг, и в глазах вспыхнул холодный, мстительный огонь.

— … а я, кажется, так и не отдал свой последний долг Идану. И его убийце.

* * *

Лагерь клана Белого Сокола жил своей обычной, погруженной в траур жизнью. Воины тренировались с удвоенной яростью, женщины молча выполняли свою работу, а дети тихо играли в свои игры. Над всем лагерем, как невидимый саван, висела воля их вождя. Но утром этого дня произошло нечто, что нарушило гнетущее однообразие последних дней.

Лучистый Сокол вышел из своего чума. Но это был не тот суровый вождь, которого все привыкли видеть в последние дни. Он выглядел потрясенным. Седые волосы Лучистого Сокола были растрепаны, а в глазах, обычно холодных, как сталь, горел лихорадочный огонь. Вождь приказал собрать весь клан, от седых стариков до младенцев на руках у матерей. Когда все собрались на центральной поляне, встревоженные и недоумевающие, он взошел на невысокий холм и заговорил.

— Я видел сон.

Его голос был хриплым, но звучал так громко и властно, как не звучал со дня гибели Темуджина.

— Это было видение. Ко мне явился сам Белый Сокол. Наш Первый, наш Отец.

По толпе пронесся благоговейный шепот. Явление духа-основателя было величайшим из знамений!

— Он не говорил, но показывал, — продолжал Лучистый Сокол. — Он поднял меня высоко над нашей землей. И я увидел все, как оно есть. Наша степь была больна, покрыта не травой, а черными, гноящимися язвами. А из этих язв, как черви, выползала нечисть. Мертвецы с зелеными глазами! Они пожирали все живое. Я увидел улус хана Хулана, он был похож на растревоженный муравейник, залитый кровью. Я видел и самого хана степняков, но человека, а пустую куклу, дергающуюся на ниточках. А рядом с ним стояла тень, которая заливалась смехом. Я увидел темный, непроходимый лес, который я всегда презирал. И увидел, как он отчаянно сражается, как деревья встают, словно живые, а земля разверзается под ногами мертвецов. А потом… я увидел в центре этого леса огонек. Маленький, но упрямый. Огонек надежды.

Вождь сделал паузу, его голос дрогнул.

— А потом Белый Сокол показал мне нашего Темуджина. Он не был в полях Вечной Охоты, он был там, в этой тьме. Но он не был мертвецом, он был… светом. Он, вместе с душой прекрасной степной девушки, той, что убили вместе с ним, они были как два прекрасных сокола, которые кружили над этой тьмой и указывали путь заблудшим душам воинов. Они не упокоились, они продолжали сражаться. Даже после смерти!

Слезы текли по его морщинистым, покрытым шрамами щекам, но Лучистый Сокол не замечал их.

— И тогда я спросил у Первого: «Отец, что это? Что же нам делать? Как нам отомстить за нашего мальчика?». Он посмотрел на меня, и я впервые увидел его лицо. Оно было полно не ярости, а скорби. Белый Сокол сказал мне, но не голосом, а мыслью: «Ты смотришь не туда, сын мой. Твой враг не тот, кто держит в руках меч. Твой враг тот, кто вложил этот меч ему в руку. Вы все, дети Среднего мира, и соколы, и волки, и медведи, вы грызете друг другу глотки, пока одна, общая на всех вас, гиена готовится сожрать то, что от вас останется».

Вождь выпрямился, в его голосе зазвенела сталь.

— Я был слеп! Мое горе, моя жажда мести были туманом, что застил мне глаза! Я думал только о своей ране, и не видел, что весь наш мир смертельно болен. Белый Сокол сказал мне: «Хватит копить силы для мести, время пришло. Но не время мстить, а время спасать. Объединяться, иначе спасать уже будет некого».

Мнение Лучистого Сокола насчет войны, мести и союзов с другими кланами кардинально изменилось. Он вскинул руку.

— Арбан! Улан! Ко мне!

Двое дозорных, ошеломленные его речью, вышли вперед.

— Вы говорили, что предводительница лесных людей — отважный воин. Вы говорили, что они сражаются с той же тьмой. Я не поверил вам, был не только слеп, но и глух.

Он посмотрел воинам прямо в глаза.

— Я хочу, чтобы вы немедленно отправились в их айыл, как послы. Передайте их вождям, Алтану и его дочери, что Лучистый Сокол из рода Белого Сокола просит у них прощения за свою слепоту и просит о встрече. Не для того, чтобы просить о союзе, а для того, чтобы его предложить.

Решение было принято. Гордый, замкнутый в своем горе клан Белого Сокола наконец-то прозрел. И это видение, пришедшее к их вождю во сне, могло стать тем самым порывом ветра, который был так нужен, чтобы раздуть маленький огонек надежды во всепоглощающий пожар.

— Но прежде… — добавил Лучистый Сокол, и суровые складки у его рта разгладились, уступив место слабой, виноватой улыбке. Он посмотрел прямо на Арбана и Улана, которые стояли перед ним, вытянувшись в струнку. — Я отменяю свой приказ. Вы можете сытно пообедать. И я снимаю с вас наказание в виде ночных дозоров. Ваша честь оказалась зорче глаз вашего вождя. И за это я прошу у вас прощения.

Арбан и Улан, потрясенные до глубины души таким публичным признанием, лишь молча, с глубоким уважением склонили головы. Для воина их клана не было большей чести, чем услышать такое от своего предводителя.

— А теперь, готовьтесь в путь! — снова загремел властный голос вождя. — Возьмите лучших коней! И скачите так, как никогда не скакали в своей жизни! От вашей скорости теперь зависит не только наша судьба, но и судьба всего нашего мира!

И пока Арбан и Улан, окрыленные и прощенные, спешили к своим коням, в толпе воинов, до этого стоявших в подавленном молчании, началось движение. Они снова обрели своего вождя, настоящего Лучистого Сокола — мудрое и справедливое солнце, ведущее не к самоотверженной смерти, а к осмысленной битве. Старый воин, стоя на холме и глядя на свой оживший, воспрянувший духом народ, знал, что путь им предстоит тяжелый. Но он также знал, что в это утро они сделали важный шаг из тьмы скорби навстречу свету надежды.

Подготовка к посольству шла с невероятной скоростью. Весь лагерь, только что пребывавший в апатии, теперь гудел, как растревоженный улей. Женщины спешно собирали в дорогу лучшие припасы, оруженосцы седлали самых быстрых и выносливых коней. Арбан стоял у коновязи, похлопывая по шее незнакомого, но сильного гнедого жеребца, которого ему выделили из табуна вождя. Его собственный верный конь, тот, на котором он ехал с Кейтой, остался там, в лесном айыле, и это вызывало у него одновременно и досаду, и странную гордость. Он стал частью той истории, маленьким залогом будущего союза. Рядом, так же готовясь к скачке, стоял Улан. Он, как и Арбан, жадно, большими кусками, уплетал горячую лепешку с вяленым мясом, которую им принесла одна из женщин. Есть на ходу, быстро, пока есть возможность — привычка любого дозорного.

— Ну, что скажешь? — спросил Арбан с набитым ртом, глядя на своего молодого напарника. — Не ожидал такого поворота событий?

Улан, прожевав, покачал головой. Его лицо было задумчивым.

— Я никогда не видел вождя таким, — признался он. — Он говорил как настоящий сказитель. Будто дух самого Первого Сокола говорил его устами! Я ему верю, каждому его слову.

— Конечно, я тоже, — кивнул Арбан, отпивая из бурдюка горячий отвар. — Но одно дело верить, и совсем другое — делать.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду шаманов, — ответил дозорный, вытирая губы. — Мы скачем к ним с предложением о союзе. А что, если они нам не поверят?

— Но почему они должны не поверить? — искренне удивился Улан. — Мы же им помогли! И их предводительница видела, что мы на ее стороне!

— Она-то, может, и видела, — согласился старший воин. — Кейта понимает язык чести. Но она там не одна, у них есть старейшины, советники. А старики, знаешь ли, бывают упрямее любого ишака. Они помнят старые обиды, помнят набеги еще наших дедов. Они могут решить, что это все ловушка.

Арбан закрепил свой колчан со стрелами на седле.

— К тому же… — он понизил голос, — ты же видел, какой пугающей может быть их магия. Я до сих пор не могу забыть тот рев из леса и то, как земля ходила ходуном. Наши старики тоже боятся колдовства. Боюсь, договориться будет не так-то просто.

— Но мы должны! — горячо возразил Улан. — После того, что рассказал вождь… Мы не можем снова прятаться по углам!

— Да знаю я, — Арбан положил руку ему на плечо. — И мы сделаем все, что сможем. Расскажем им о видении и поклянемся честью нашего павшего Темуджина, что наши намерения чисты.

Он посмотрел на юг, в сторону темнеющей полосы леса.

— А дальше все будет зависеть от них и их мудрости. А еще от того, окажется ли их предводительница, эта отважная синеглазая девочка, достаточно сильной, чтобы убедить свой народ.

Арбан вскочил в седло.

— Хватит болтать, мы теряем время.

Улан тоже запрыгнул на своего коня.

— Как думаешь, Арбан… — спросил он, когда они уже выезжали из лагеря. — У нас получится… победить эту тьму? Имею в виду, у нас всех.

Арбан на мгновение задумался. А потом посмотрел на своего юного, полного надежд, друга и усмехнулся.

— Без понятия, — честно ответил он. — Но, клянусь духом Белого Сокола, это будет славная попытка!

И два всадника, два посла мира, понеслись по степи, навстречу неизвестности и новой, неожиданной миссии, которая была куда сложнее любой битвы. Миссии по объединению расколотого и враждующего мира.