Первым во временном лагере беженцев проснулся Саян. Вернее, он почти и не спал. Юноша задремал всего на пару часов, сидя у костра, который он поддерживал всю ночь. Его тело ныло от усталости, а глаза слипались, но лесной шаман упрямо заставлял себя бодрствовать. Кейта оставила его здесь за главного, и он относился к этому поручению с той отчаянной серьезностью, на которую только был способен.

Саян обошел спящий лагерь, подбросил дров в костер, проверил, не замерзли ли дети, укрытые общими шкурами. Алани еще спала, она просидела почти до самого рассвета у постели больной женщины, меняя ей компрессы и вливая в пересохшие губы целебные отвары. Лихорадка была сильной, и девушка, используя все свои скудные знания, отчаянно боролась за жизнь незнакомки. Сейчас она, абсолютно измотанная, спала прямо там, в их шалаше, свернувшись калачиком на полу у импровизированной постели больной.

Не выспавшийся, но по-своему довольный, Саян вернулся к костру. Рядом с ним уже сидел один из охотников, пришедших с ними ночью, Эрэл. Он молча чистил свой лук, лицо его было хмурым и недовольным.

— Доброе утро! — бодро произнес Саян, пытаясь звучать веселее, чем чувствовал себя на самом деле. — Ну, или какое оно там у нас нынче… Все спокойно? Эти ребята не пытались ночью разбежаться?

Эрэл лишь мрачно хмыкнул, не отрываясь от своего занятия.

— А куда им бежать? Дальше в лес, где их сожрут волки? Или в степь, где их на копье насадят? Сидят себе тихо, как мыши под веником.

Охотник с силой провел промасленной тряпкой по древку.

— Я вообще не понимаю, зачем мы с ними возимся. Предводительница сошла с ума, честное слово. Кормить врагов. Лечить их! Да их всех нужно было связать и бросить в яму до конца войны.

— Эй, они нам не враги, — вздохнул Саян. Он уже устал от этого спора, который они вели всю ночь.

— Неужели? — Эрэл поднял на него свои глаза. — А кто они? Тот, что постарше, Хасар, три года назад в набеге убил моего двоюродного брата! А мы теперь делим с ним одну лепешку! Это неправильно, Саян, это предательство по отношению к мертвым!

Шаман смотрел на него, и ему было нечего возразить. Юноша понимал его гнев, он и сам сначала чувствовал то же самое. Но потом увидел их. Не воинов, а всего лишь напуганных, голодных людей.

— Кейта сказала помочь, — просто ответил Саян. — Значит, так правильно.

— Кейта, Кейта… — проворчал Эрэл. — С тех пор, как предводительница вернулась с севера, она стала странной. Слишком уж мягкой. Вождь должен быть твердым, как кремень, а не как весенняя грязь! Мы не можем себе позволить такую роскошь, как жалость. По крайне мере, не сейчас, не в такие времена.

Охотник замолчал, и они снова погрузились в тишину, каждый думая о своем. Но эта тишина была недолгой — из одного из шалашей, потирая заспанные глаза, вышел Хасар. Он тоже подошел к костру.

— Доброго утра, — сказал он хриплым голосом, кивнув поочередно Саяну и Эрэлу. Последний демонстративно отвернулся, сплюнув в огонь. Но Хасар, казалось, не заметил или не захотел замечать его враждебности. Степняк протянул замерзшие руки к огню.

— Ночь была тихой, — сказал он, обращаясь к Саяну. — Впервые за много недель. Без криков и без страха… Спасибо вам.

После небольшой паузы, он добавил:

— У вас всегда так, в лесу? Так спокойно?

— О-о, далеко не всегда, — усмехнулся Саян. — Иногда у нас бывает весело! Праздники, Большая охота, иногда медведи-шатуны забредают и требуют к себе внимания. А в последнее время еще и степные воины, которые пытаются нас сжечь… Скучать не приходится!

Хасар криво улыбнулся.

— Хах… Да уж.

Он помолчал, глядя, как просыпается лагерь. Женщины начали раздувать угли, дети возились под шкурами.

— Я смотрю на это все, — сказал степняк вполголоса, — и не понимаю. Зачем все это было? Эта война, эта кровь… Мы ведь почти одинаковые. Мы так же растим детей, так же боимся холода и голода. Так же смотрим на звезды над головой.

Эрэл фыркнул, но ничего не сказал.

— Наш хан… — Хасар покачал головой. — Он всегда говорил нам, что вы другие. Что вы дикари, колдуны, что вы не почитаете Вечное Небо. А я смотрю и вижу, что вы почитаете его даже больше. Вы живете с ним, а мы лишь топчем землю под ним.

Степняк посмотрел на Саяна, в его усталых и выцветших глазах было горькое недоумение.

— За что мы сражались, шаман? Скажи мне. За что я убил твоего соплеменника? За что мои братья погибли от вашей магии? За клочок земли, который все равно принадлежит не нам, а духам?

Саян не знал, что ответить. Он никогда не думал об этом, он просто защищал свой дом. Но, глядя на сломленного степного воина, который задавал такие простые, но страшные вопросы, шаман задумался о том, о чем уже знала Кейта. Мир, в котором люди убивали друг друга, даже не понимая, за что, не может оставаться прежним.

— Знаешь, — продолжил Хасар, его голос стал тише и мечтательнее, словно он говорил сам с собой, глядя в самое сердце разгорающегося пламени. — Я вспоминаю, как иногда лежал ночью в степи, смотрел на звезды и думал. А каким бы он мог быть — мир, если бы не было войны…

Эрэл рядом с ним раздраженно передернул плечами, но Хасар, погруженный в свои мысли, этого даже не заметил. Саян слушал, и если сначала ему это все казалось лишь старческими размышлениями о мире во всем мире, то постепенно слова степняка начинали подкупать своей наивной искренностью.

— Я представлял себе, — говорил Хасар, — что все народы, как одна большая семья. Братья под одним Вечным Небом! Мы бы не пытались доказать, кто сильнее, кто правильнее. Мы бы просто жили. Сохранилась бы только культура каждого народа, как разные узоры на одном богатом ковре. Мы бы не подавляли друг друга, а делились всем, что имеем.

Он посмотрел на Саяна, и в его глазах зажегся огонек.

— Ты только представь! Осенью, когда вы собираете свой урожай, мы бы приезжали к вам в гости. На ваш Праздник Осени. Мы бы привозили лучший кумыс и вяленое мясо, а вы бы угощали нас своими грибами и ягодами. Наши дети играли бы вместе, не зная, что когда-то их отцы смотрели друг на друга через прицел лука. А весной, когда в степи начинается большая охота на сайгаков, вы бы приезжали к нам. Мы бы научили ваших охотников скакать на коне так, чтобы сливаться с ним в одно целое! Показали бы вам, что такое настоящий простор и чувство полета. А после охоты мы бы все вместе сидели у одного огромного костра, ваши шаманы пели бы свои лесные песни, а наши сказители — свои степные эпосы.

Степняк замолчал, и его взгляд устремился куда-то на север.

— А потом мы бы все вместе, одной большой дружной ордой, поехали бы еще дальше, на север. Северяне суровые люди, но очень заботливые и честные. Я вот слышал, у них скоро будут какие-то гонки, на санях, запряженных оленями.

Услышав о гонках, Саян, который уже был готов мысленно абстрагироваться от этого долгого монолога, внезапно встрепенулся. Гонки на нартах, а ведь точно… Лина. Она же приглашала его. Воспоминание было таким ярким и живым, что на мгновение Саян снова оказался там, в холодной, но такой уютной яранге, слушая ее задорный голос.

— Ты представляешь? — продолжал мечтать Хасар. — Мы бы все вместе участвовали в этих гонках! Степняки, лесные шаманы, северяне! Вот это было бы зрелище!

Но Саян его уже почти не слушал. Он смотрел на огонь, и на лице юноши отражалась внезапно нахлынувшая тоска. Почему все то, о чем сейчас говорил этот степняк, о чем он сам думал всего пару дней назад, теперь кажется лишь каким-то нереалистичным сном? Тогда, на севере, это все казалось таким простым и достижимым. Вернуться, победить, а потом… просто жить! Как и сказал Хасар. Ездить в гости, участвовать в гонках, смеяться… Теперь реальность снова обрушилась на Саяна всей своей тяжестью. Сон растаял, осталась лишь суровая действительность. И мечта простого степного воина о мире, в котором все народы — братья, показалась лесному шаману самой горькой и самой несбыточной сказкой на свете.

— А ты сам, — голос Саяна вырвал Хасара из его мечтаний. Юный шаман посмотрел на степняка с неподдельным интересом. — Когда-нибудь бывал на севере? Так говоришь о северянах, будто близко с ними знаком.

Хасар на мгновение замолчал. Он медленно поворошил угли в костре старой веткой, и его лицо смягчилось. На нем проступила тень давних, почти забытых воспоминаний.

— Бывал, — ответил он тихо, в голосе прозвучала неожиданная ностальгия. — Давно, очень давно. Когда я был еще не воином хана, а молодым, глупым парнем, едва оперившимся юнцом. Примерно твоего возраста. Тогда жизнь и занесла меня в те края.

Степняк отложил ветку и посмотрел на Саяна, в его глазах, выцветших от степного солнца, отразился блеск далеких, холодных звезд.

— Это был мой первый набег, — начал Хасар свой рассказ. — Мы были молоды, горячи, жаждали славы и добычи. Наш нойон повел нас на северные караванные пути. Мы думали, это будет легкая добыча. Торговцы, а не воины. Мы напали на один из таких караванов, принадлежавший клану Синего Нарвала. О, как же мы ошибались! Эти «торговцы» встретили нас такой яростью, какой я не видел и у самых свирепых врагов. Они сражались не как воины, а как медведи, защищающие свою берлогу. Нас было вдвое больше, но они были на своей земле. Северяне использовали в своих целях все: и лед, и ветер, и знание местности.

Он замолчал, и Саян видел, как старый воин заново переживает ту давнюю битву.

— Наш отряд разбили в пух и прах. Я был ранен, упал с коня и потерял сознание. Очнулся уже в их лагере, в яранге. Думал, что все, конец мне. Сейчас будут изощренно пытать, а потом принесут в жертву своим ледяным духам.

— И что было дальше? — не смог сдержать свой интерес Саян.

— А ничего, — Хасар пожал плечами. — Ко мне подошла старая женщина, их целительница. Она молча обработала мои раны, наложила какие-то пахучие припарки. А потом… принесла мне миску горячей ухи. Я лежал там, их враг, убийца их соплеменников, а они меня лечили и кормили, представляешь?

Он посмотрел на свои мозолистые, покрытые шрамами руки.

— Так и провел я у них всю зиму. Не как пленник, а скорее как странный гость. Они не доверяли мне, нет, но и зла не причиняли. Я видел жизнь северян изнутри, видел, как они выживают, их праздники, их ритуалы. Видел их вождя, который был суров, как полярная ночь, но справедлив, их детей, которые с малых лет умели управлять нартами и не боялись холода. Они другие, Саян, — сказал Хасар с глубоким уважением. — Не похожи ни на вас, ни на нас. Северяне… как лед. Твердые и холодные снаружи, но если присмотреться, в их глубине, в самой их сути, горит огонь жизни и чести.

Степняк вздохнул.

— Весной, когда сошел снег, их вождь пришел ко мне. Он вернул мне мою саблю, дал в дорогу еды, и просто сказал: «Иди. И больше не приходи на нашу землю с мечом». — Хасар замолчал, глядя на огонь. — С тех пор я никогда не ходил в набеги на север. И всегда говорил молодым, что там живут люди, с которыми лучше дружить, чем воевать. Но кто же слушает старого воина, когда молодой нойон обещает славу и золото? Вот почему, лесной человек, я и мечтаю о мире. Потому что я видел, что он возможен. Что даже самые разные люди могут найти общий язык, если перестанут видеть друг в друге врагов.

* * *

Утренний разговор с Бату вымотал Кейту, высосал из нее все силы. Он был как ядовитый паук, который, хоть и не смог ее укусить, все же оставил после себя мерзкую паутину лжи и сомнений. За всеми последними событиями так хотелось хотя бы забыть о пророчестве. Особенно о его последней, самой страшной и искаженной фразе. А этот змееныш, Бату… он знал, куда надавить! Вытащил ее самый главный страх наружу и помахал им перед ее лицом, как красной тряпкой. «Мой братец, со всей своей честью, с радостью отдаст свою жизнь. А вы останетесь одна. Абсолютно одна…». Эти слова, как застрявшая в ране заноза, продолжали болеть, отравляя мысли девушки.

Кейта шла, не разбирая дороги, и сама не заметила, как оказалась у большого сэргэ. Удаганка прислонилась к его теплому, шершавому стволу, ища в его древнем спокойствии хоть каплю утешения.

— Тяжела твоя ноша, дитя?

Голос Ойгона, тихий и сочувствующий, вывел ее из оцепенения. Старейшина стоял неподалеку, опираясь на свой посох, и смотрел на нее с отеческим беспокойством. Он, видимо, уже слышал и о лагере беженцев, и о ее визите к пленнику.

— Не тяжелее, чем у любого из нас, почтенный, — ответила Кейта, пытаясь улыбнуться, но улыбка получилась вымученной. Ойгон подошел и встал рядом. Старейшина не стал задавать прямых вопросов, он был слишком мудр для этого.

— Я видел, как ты вышла оттуда, — кивнул он в сторону лечебницы. — Словно на тебе живого места нет. Он что, пытался тебе угрожать?

— Хуже, — девушка покачала головой. — Делился своими переживаниями.

— Переживаниями?

— Ага, — Кейта горько усмехнулась. — Решил напомнить мне о том, какой благородный его брат, и как легко он пожертвует собой ради меня. И как я останусь совсем одна…

Старейшина сразу все понял. Он видел эту тень сомнений, эту неуверенность на ее лице. Ойгон понимал, какой яд влил в ее уши этот коварный степняк.

— И ты ему веришь? — мягко спросил он.

— Разумом — нет, — призналась девушка. — Я знаю, что он лжет, что он играет со мной. Но какая-то часть меня боится, что в словах Бату есть доля правды.

Она посмотрела на старейшину, в глазах удаганки была мольба.

— Ойгон… а что, если это все правда? Что, если цена победы — это жизнь Инсина? Что, если я, сама того не понимая, веду его к гибели, предначертанной пророчеством?

Старейшина положил свою сухую руку ей на плечо.

— Пророчества, дитя, это не высеченные на камне законы. То все лишь дорожные знаки, указывающие возможное направление. А куда свернуть на развилке, всегда решаешь ты сама. Или тот, кто идет рядом с тобой.

Ойгон посмотрел в глаза Кейты, его взгляд был полон той простой, но несокрушимой мудрости, какая бывает лишь у пожилых людей, повидавших жизнь.

— Твой отец, когда был молодым, тоже стоял перед выбором. Эрлик тогда тоже нашептывал ему пророчества. О том, что, если он не пожертвует кем-то из нас, весь наш улус погибнет. Но, как ты знаешь, он плюнул на эти пророчества. Сказал: «Я не буду выбирать, кого спасти. Я буду защищать всех. До последнего!» И Алтан-тойон победил. Не потому, что исполнил пророчество, а потому, что пошел против него.

Старейшина сжал плечо удаганки.

— Не позволяй яду чьих-то речей отравить твое сердце, дитя. Не позволяй Эрлику заставить тебя становиться перед выбором. Вы не жертвы на его алтаре, вы воины. И вы сами напишете конец вашего олонхо. Не так, как предсказано, а так, как решите сами.

Его простые и уверенные слова были как глоток свежей воды. Они не развеяли страхи Кейты полностью, но дали опору.

— Почтенный, думаете, у нас есть шанс?

— Я в этом уверен, — кивнул Ойгон. — До тех пор, пока вы верите друг в друга, а не в страшные сказки, которые вам нашептывает тьма.

— Но как идти против того, что, кажется, предначертано самими звездами? Искаженное пророчество или нет, но оно сбывается! Наша первая встреча была битвой. Он предал свой род, пойдя против отца. И… — Кейта не смогла закончить, но старейшина и так все понял.

— … и теперь остается лишь последнее, самое страшное? Смерть одного из вас?

Удаганка молча кивнула. Ойгон вздохнул и присел на то же бревно, где она сидела ночью с Саяном. Старейшина постучал своим посохом по земле.

— Знаешь, почему Эрлик так силен в Среднем мире? Не из-за своей магии, а из-за того, что он заставляет нас верить в неизбежность. В судьбу. В то, что все уже решено за нас, и это его главное оружие. Он говорит воину: «Ты умрешь в этой битве», и воин, поверив, опускает руки и умирает. Он говорит народу: «Вы обречены на голод», и народ, поверив, перестает сеять зерно и погибает. И сейчас он говорит тебе: «Один из вас должен умереть». И ты, дитя, начинаешь в это верить. Начинаешь искать какие-то знаки, подтверждения. Ты уже готова примерить на себя или на него этот погребальный саван. И тем самым сама помогаешь Эрлику ткать его проклятое полотно.

— Но что же мне делать? — прошептала девушка. — Просто не верить?

— Не просто не верить, — ответил Ойгон, покачав головой. — А действовать вопреки.

Он подался вперед, его голос стал почти заговорщицким.

— Если пророчество говорит, что один из вас должен умереть, чтобы другой жил… что это на самом деле значит?

— Я вижу в этом жертвенность, — честно ответила Кейта, пожав плечами.

— А может, это значит, что вы должны беречь друг друга так сильно, чтобы сама мысль о смерти стала невозможной? Если пророчество говорит, что он предаст свой род… может, это значит, что он должен создать новый? Свой? Вместе с тобой? Пророчество — это загадка, Кейта, а не инструкция. И Эрлик хочет, чтобы вы решали ее самым простым, кровавым и очевидным способом. А вы попробуйте найти другой ответ. Неожиданный, тот, которого он от вас не ждет.

— Например?

— Например, не умирать. Жить и вместе строить новый мир. Что может быть большим оскорблением для Владыки Тьмы, чем счастливая и упрямая жизнь тех, кого он уже приговорил?

Ойгон поднялся с места, в его глазах, обычно таких спокойных, плясали озорные огоньки.

— Так что перестань думать о жертвенности, и начни думать о том, как нагло и упрямо выжить. Думаю, твоему степному принцу такой план придется по духу гораздо больше.

Старейшина медленно побрел прочь, оставляя Кейту одну наедине со своими мыслями. Слова Ойгона были как глоток ледяной родниковой воды в знойный день. Они не утолили жажду полностью, не разрешили всех ее проблем, но они прогнали лихорадочный дурман отчаяния, принесли ясность и вдохновили на дерзость. Кейта больше не чувствовала себя пешкой в чужой, непонятной игре, чей каждый шаг был предписан древними рунами. Она снова была игроком, который собирается не просто следовать правилам, а перевернуть всю шахматную доску. Воодушевленная этой пьянящей решимостью, Кейта пружинящей походкой направилась в свой балаган. Ей нужно было смыть с себя остатки уныния, переодеться в одежду предводительницы, готовой к действию. Время для скорби и сомнений кончилось. Пришло время для борьбы!

Кейта почти бегом подлетела к своему жилищу, привычным движением откинула тяжелый полог из шкуры, шагнула внутрь и… замерла на пороге, опешив так, словно увидела перед собой лесного духа. А потом ее губы, сами собой, без ее воли, растянулись в широкой, глупой и до слез счастливой улыбке. В центре ее балагана, на утоптанном земляном полу, там, где обычно лежала лишь медвежья шкура, красовалось огромное, идеальной формы сердце. Оно было выложено из каких-то пахучих трав и стеблей, часть из которых девушка даже не узнавала. Кейта задорно хихикнула, прислонившись плечом к шершавому дверному косяку и скрестив руки на груди.

— Надеюсь, он это не у Илин из запасов свистнул! — прошептала девушка в пустоту. — А то будет нам обоим… очень романтичное наказание в виде прополки грядок до конца наших дней.

Удаганка медленно, словно боясь спугнуть это волшебное видение, вошла внутрь. Она присела на корточки и с по-детски восторженным любопытством начала изучать этот такой неуклюжий и такой трогательный «презент». Контур сердца был выложен из длинных серебристых стеблей полыни. Ее терпкий горьковатый аромат, запах степи, запах его дома, наполнял весь балаган, вытесняя привычные запахи смолы и сушеных трав. Инсин подарил ей частичку своего мира, своей души. А внутри этого контура, словно драгоценные камни в оправе, были рассыпаны другие травы и цветы, которых в их тенистом лесу просто не было. Синие, как глаза девушки, головки степного василька. Пушистые, серебристые метелочки ковыля, которые, как слышала Кейта, на ветру танцуют, словно волны в море, и которые были похожи на пряди ее собственных волос, когда она их распускала. И довершали композицию несколько веточек дикого тимьяна, чей пряный запах, казалось, все еще хранил тепло его пальцев.

Кейте казалось, что ее лицо буквально скоро треснет от улыбки. Сын Степи не срывал бездумно что-то, что росло под ногами, он ходил и искал, собирал все это где-то в окрестных полях, на солнечных опушках, выбирая то, что, как ему казалось, могло понравиться лесной шаманке. Она живо, до боли в сердце, представила себе эту картину. Высокого, серьезного воина, наследного принца орды, бродящего по поляне и сосредоточенно, почти с благоговением, срывающего скромные степные цветочки. И от этой картины у Кейты снова защемило в груди, но уже не от боли или страха, а от всепоглощающей, обрушившейся на нее лавиной нежности. Только сейчас она заметила, что в самом центре этого травяного сердца, на небольшом плоском камушке, словно на алтаре, лежал один-единственный, идеально ровный речной голыш. Кейта сразу его узнала. Точно такие же камушки лежали у того ручья, где Инсин ловил для нее рыбу, где они впервые по-настоящему поговорили. Он пронес его с собой. Через все эти дни, через все эти испытания. Сохранил его, этот маленький, безмолвный сувенир из их короткого, украденного у мира путешествия. Как символ их начала.

Удаганка осторожно, двумя пальцами, взяла этот камень. Он был гладким, прохладным и, казалось, все еще хранил в себе тихую музыку ручья и тепло того костра. Кейта сжала его в ладони, легкая прохлада приятно контрастировала с жаром, который охватил ее. И в этот момент она поняла, окончательно и бесповоротно. Это был его ответ. Безмолвный, но такой красноречивый ответ на все ее страхи и сомнения. Ответ на ядовитые, лживые слова Бату. Инсин не собирался умирать за нее, исполняя искаженное пророчество. Он собирался жить. И разделить эту жизнь вместе с ней. Кейта сидела на полу своего балагана, посреди этого огромного, пахнущего степью и любовью сердца, и смеялась. Тихо, счастливо, сквозь навернувшиеся на глаза слезы, которые капали на ее руки и на белый камень. Да, тьма сильна. Да, пророчество жестоко. Да, мир вокруг них рушился. Но сейчас, в эту минуту, ей было все равно. Потому что у них было нечто сильнее — они сами. Их упрямство, вера и их любовь, которая только что расцвела посреди войны, как самый редкий и прекрасный степной цветок. И Кейта теперь была уверена — этого было более чем достаточно, чтобы победить.

Смех сквозь слезы постепенно утих, сменившись ощущением тихой светлой радости. Кейта еще несколько мгновений посидела посреди этого ароматного чуда, а затем решительно поднялась. Время для сантиментов кончилось, пришло время действовать. Она быстро умылась холодной водой из кадки, затем подошла к своему ларцу. Сегодня Кейта выбрала не простое походное платье, а свой лучший наряд, который обычно надевала на праздники — длинное платье из тонкой, мягкой замши цвета весеннего мха, расшитое по вороту и рукавам серебряной нитью. Она заплела волосы в тугую, боевую косу, но вплела в нее не кожаный шнурок, а веточку синего степного василька.

Прежде чем выйти из балагана, Кейта вернулась к сердцу на полу. Девушка осторожно, чтобы не разрушить его, взяла небольшой пучок самых ароматных трав, полыни и тимьяна, и белый речной голыш. Все это она положила в нагрудный кожаный мешочек, рядом со своими амулетами. Теперь частичка его признания всегда будет с Кейтой, у самого сердца. Девушка в последний раз окинула взглядом свой балаган, который теперь был похож на храм, посвященный их чувствам. Она с улыбкой провела рукой по волосам. Жизнь, которая еще час назад казалась ей серой и безнадежной, вдруг заиграла новыми, яркими красками.

Когда Кейта уже собиралась откинуть полог и выйти навстречу новому дню, земля под ногами пошла ходуном. Сначала это был легкий, едва заметный толчок, словно где-то далеко упало огромное дерево, но затем пол под ее ногами буквально вздыбился. Удаганку швырнуло в сторону, и она едва успела ухватиться за бревенчатую стену, чтобы не завалиться на землю. Все в ее балагане затряслось: плошки попадали с полок, связки трав раскачивались, как маятники, а из очага посыпались горячие угли. Но самым страшным было то, что произошло у нее в голове. Казалось, что череп раскалывался от невыносимой, острой боли, словно в него вонзили раскаленный добела гвоздь. И вместе с болью пришел громкий, оглушительный голос, звучавший не в ушах, а прямо в мозгу, вытесняя все остальные мысли. Это был торжествующий, безумный хохот Эрлика, он гремел в ее сознании, как набат.

«Думала, спрячешься от меня, маленькая богиня?» — громыхал голос, от его ментальной силы у Кейты из носа снова пошла кровь. — «Думала, я не найду тебя? Глупышка! Я чувствую твой свет, чувствую твою радость! И она мне отвратительна».

Землетрясение прекратилось так же внезапно, как и началось. Но боль и голос в голове Кейты не утихали. Удаганка сползла по стене на пол, зажимая уши руками, хотя понимала, что это бессмысленно.

«Дочь Леса! Ты даже не представляешь, как близок твой финал! И насколько он будет прекрасен… Ведь я все подготовил, с заботой о тебе. Скоро, очень скоро… Весь мир увидит мой триумф!»

После этого голос исчез. Боль тоже ушла, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Кейта сидела на полу своего балагана, тяжело дыша. Ее праздничное настроение, ее радость и надежда, все это было растоптано всего за несколько секунд. Эрлик нашел ее. Он мог дотянуться до нее даже сюда, и он явно что-то задумал. Похоже, в этой войне не бывает передышек. И Кейта только что получила прямое объявление ее следующего раунда.