В залитом полуденным солнцем шаманском айыле медленно возвращался к жизни тот, кто недавно был орудием Тьмы. Бату поморщился от боли, но она была не острая, режущая, как боль от раны, а всепроникающая, ломящая во всем теле. Словно его долго били, а потом еще и протащили по камням. А вместе с болью — свинцовая слабость, какой степной воин не испытывал даже после самых тяжелых битв, когда адреналин сходил на нет и тело вспоминало о своих ранах. Бату с усилием, которое показалось ему титаническим, разлепил ресницы. Свет, пробивавшийся сквозь небольшое оконце, показался ему нестерпимо ярким и болезненным. Степной воин застонал и попытался сесть, но тело не слушалось, оно было ватным. Юноша ощущал себя слабым, словно новорожденный ягненок. Он осмотрелся, поворачивая тяжелую, как камень, голову. Бату лежал на мягких шкурах в тихом, просторном балагане. Воздух был густо пропитан терпкими запахами сотен трав. Рядом никого не было, он был один.

В памяти начали медленно, как пузыри в болотной трясине, всплывать обрывочные образы, словно из пережитого кошмара. Битва у Скал на нейтральной территории. Ярость, но не его, а чужая, холодная и древняя, что двигала его руками, словно Бату был безвольной марионеткой, заставляя их сжимать саблю. Лицо лесной ведьмы, полное решимости и… жалости? Боль, разрывающая изнутри, когда странный свет пронзил его дух. А потом — пустота. Что произошло, где он сейчас? Последнее, что Бату помнил, это чувство триумфа, когда он добыл кровь удаганки. Вот только, зачем он это сделал…

В этот момент в балаган, тихо ступая, вошла девушка. Она была молодой, хрупкой, с большими, испуганными глазами. Незнакомка несла в руках плетеную корзину, полную свежесобранных целебных листьев, и была так увлечена своим делом, что не сразу заметила пришедшего в себя пленника. Это была Ирена, ученица целительницы Илин. Девушка подошла к большому деревянному столу в углу и начала аккуратно раскладывать и расфасовывать травы по глиняным плошкам. Услышав тихий стон позади себя, Ирена вздрогнула и инстинктивно отступила на шаг, прижав к груди корзину. Она помнила главнокомандующего степным войском. Видела его безумную ярость, слышала его угрозы.

— Где… я? — прохрипел Бату, собственный голос показался ему неузнаваемым.

— Вы в лечебнице. В нашем айыле, — ответила Ирена, ее голос дрожал. Девушка не решалась подойти ближе. — Нет, постойте, вам нельзя вставать! Наставница сказала, что ваш кут сильно изранен.

Бату, совершив очередную неудачную попытку приподняться, медленно опустил голову на подушку. Значит, он в плену у врагов. Его же нукеры бросили его умирать, а эти шаманы… они его лечат? Мысль никак не укладывалась в его степной, прямолинейной картине мира, где пленных либо убивали, либо делали своими покорными рабами. Бату с подозрительным прищуром посмотрел на испуганную девушку. Он был воином и стратегом, поэтому понимал, что грубая сила и угрозы сейчас ему никак не помогут. Он слаб и беззащитен. Нужна была хитрость.

— Воды… — попросил степной воин, его голос был так слаб, что в нем невозможно было заподозрить притворство. — Пожалуйста…

Ирена на мгновение заколебалась, ее сердце стучало от страха. Но долг целительницы, вбитый в нее наставницей Илин с самого детства, перевесил. Девушка налила в деревянную чашу прохладной родниковой воды из кадки и, подойдя, осторожно помогла Бату приподнять тяжелую голову и сделать несколько глотков.

— Спасибо, — сказал юноша, когда Ирена опускала его обратно. А затем посмотрел на нее, но не как воин на врага, а как больной, измученный и сломленный человек. — Я помню, — прошептал Бату, направив свой взгляд куда-то в потолок. — Помню, как Тьма… говорила моим голосом, двигала моими руками. Я все видел, словно из-за пелены, но ничего не мог сделать, был пленником в собственном теле. Это было ужасно. Как страшный, бесконечный сон.

Ирена, добрая и сострадательная по натуре, слушала Бату, и ее страх начал медленно сменяться жалостью. Она видела много раненых, слышала много предсмертных бредов, и его слова сейчас звучали слишком искренне.

— Она… — степной воин напрягся, сделав вид, что ему трудно говорить, и на лбу у него выступила испарина. — Ваша предводительница, Кейта. Это она меня спасла. Я помню, как ее свет… он ворвался в мое тело и изгнал эту Тьму. Похоже, я обязан ей жизнью. — Бату говорил, и его слова, лживые и расчетливые, были наполнены такой мучительной, выстраданной благодарностью, что не поверить ему было невозможно. Он пытался втереться в доверие, узнать обстановку, понять, что происходит. — Я так виноват перед вами, — продолжал Бату, и на его глазах, к его собственному удивлению, действительно выступили слезы. Слезы не раскаяния, а унижения от собственной слабости. — Я пришел сюда с войной, хотел причинить вам зло. А вы спасли меня. Лечите. Даете воду…

Ирена окончательно растаяла. Такой могучий, страшный воин, а теперь он лежит здесь, беспомощный и кающийся. Она присела на невысокую скамью рядом с лежанкой, уже ничего не боясь.

— Мы не такие, как вы, степняки, — тихо сказала девушка. — Никогда не отвечаем злом на зло. Наш долг — лечить и сохранять жизнь, любую. Так учит нас Великая Мать.

— Да, вы святые. А я был чудовищем, — выдохнул Бату. Он прикрыл глаза, изображая приступ слабости. — Где сейчас хотун? Я должен… встать перед ней на колени, просить у нее прощения.

— Ее нет в айыле, — простодушно ответила Ирена, уже не видя в степняке никакой угрозы.

— Нет? — юноша удивленно открыл глаза, и в его взгляде была такая тревога, что молодая целительница поспешила его успокоить.

— Кейта-хотун ушла на север, — вздохнула девушка. — Но не волнуйтесь, с ней все хорошо. Говорят, что она там с твоим братом. С Сыном Степи.

— С… Инсином⁈ — в голосе Бату теперь звучало искреннее, неподдельное изумление. Он-то думал, что его ненавистный братец прячется где-то здесь.

— Да, — кивнула Ирена, довольная, что может поделиться такими важными новостями. И, видя растерянное лицо степного воина, она, сама того не желая, начала рассказывать все, что знала сама. Про шаманскую болезнь Кейты, про ее чудесное исцеление, в котором участвовал Инсин, про пропажу их вождя и подозрения, павшие на Эрлика. И про то, что теперь двое избранников пророчества, Кейта и Инсин, отправились в далекий северный клан Синего Нарвала, чтобы найти способ противостоять самому Владыке Тьмы.

Бату слушал. Он лежал с закрытыми глазами, изображая слабость и усталость. Но под маской раскаяния и болезни его мозг лихорадочно работал, впитывая, анализируя каждое слово этой глупой, доверчивой девчонки. Инсин и лесная ведьма на севере. Айыл практически без защиты, во главе лишь со стариками, женщинами и ни на что не годными учениками. Идеально, просто идеально. Бату и не подозревал, какую ценную, какую стратегически важную информацию подарит ему судьба в лице наивной целительницы. Он был в плену, но пленный, который знает все секреты, планы и слабости своих врагов, это уже не пленник, а шпион. И Бату собирался использовать это знание, как только к нему окончательно вернутся силы. А они возвращались с каждой минутой.

План был почти готов. Бату притворится слабым еще пару дней, выведает у этой болтливой девчушки все, что сможет, а потом, под покровом ночи, — бежать. Бежать обратно в улус, чтобы рассказать отцу… или тому, кто теперь вместо отца, обо всем! О том, где искать Кейту и Инсина, обо всех слабостях шаманского племени. Это будет его триумф. Бату вернется не проигравшим, а героем, добывшим бесценные сведения. Но все его хитроумные планы нарушила следующая фраза Ирены.

— … и вот Кейте вновь пришлось покинуть наш айыл. Но мы уже не так боимся, как раньше, — сказала девушка с улыбкой, и ее лицо озарилось искренней, светлой радостью. — Потому что к нам вернулся наш великий тойон!

Бату замер.

— Кто вернулся? — переспросил степной воин, боясь, что ослышался.

— Наш вождь, Алтан-тойон! — с гордостью заявила Ирена. — Он вернулся из своего долгого камлания, живой и невредимый. Мы все думали, что Эрлик забрал его, но Алтан-тойон оказался сильнее, он сам нашел дорогу назад. И это он, представляете, он изгнал злого духа, что вселился в вас!

Новость была как удар грома посреди ясного неба. Как ушат ледяной воды, вылитый на его разгоряченные планы. Верховный вождь вернулся. Это осложняло все. Нет, это рушило все! Алтан-тойон… Бату помнил его по рассказам отца. Величайший шаман, которого боялись даже самые смелые воины. Человек, который одним взглядом мог наслать морок. Человек, который, по слухам, в одиночку уже один раз победил самого Эрлика много лет назад. А теперь, судя по словам этой девчонки, повторил свой триумф. И как, во имя всех степных духов, с ним бороться-то⁈ Все планы Бату на быстрый и легкий побег рассыпались в прах. Сбежать из айыла, который охраняет этот монстр? Невозможно. Шаман остановит его одним движением пальца, как блоху.

Бату понял, что его положение только что изменилось. Из хитрого шпиона, выжидающего своего звездного часа, он снова превратился в беспомощного пленника. И его единственным шансом на выживание теперь была не сила и не хитрость, а та самая маска, которую он так удачно нацепил. Похоже, придется и дальше строить из себя кающегося, признавшего свои ошибки, сломленного воина. Играть эту унизительную роль, выжидать. И молиться всем богам, чтобы этот всевидящий шаман не заглянул в его душу и не увидел там ту черную, нераскаявшуюся ненависть, что продолжала гореть в ней ровным огнем.

— Вернулся? — прошептал Бату, на этот раз ему даже не пришлось играть удивление и шок. — Слава Небесам…

Старший сын хана прикрыл глаза, скрывая блеск ярости и досады. Игра становилась все сложнее, но оттого — и интереснее. Пока Бату лежал с закрытыми глазами, погруженный в свои мрачные мысли и лихорадочно перестраивая планы, он даже не заметил, как изменился взгляд стоявшей рядом девушки. Ирена смотрела на него, но теперь в ее взгляде была не только жалость к раненому и уважение к раскаявшемуся грешнику. Появилось что-то еще, робкое и совершенно неуместное. Ученица смотрела на степного воина не как целительница на пациента, а как девушка на мужчину. Ирена видела не просто степняка, с боем ворвавшегося в их тихий айыл, а видела его силу, которую не сломила даже темная магия, видела могучее тело, лежащее сейчас беспомощно на шкурах. Видела его лицо, которое, когда не было искажено яростью, было по-мужски красивым, грубым, но притягательным. Девушка выслушала рассказ Бату о том, как он был пленником в собственном теле, и ее доброе, сострадательное сердце наполнилось не только жалостью, но и интересом. Степной воин был таким непохожим на мужчин ее племени, спокойных и немногословных. В Бату, даже в этом ослабленном состоянии, чувствовался огонь, дикая, необузданная степная мощь, и это пугало и в то же время завораживало юную целительницу.

Ирена сама не заметила, как ее щеки слегка покраснели. Она поправила выбившуюся из косы прядь волос, подошла и, взяв влажную ткань, начала осторожно, почти нежно, стирать пот со лба своего пациента.

— Вам нужно больше отдыхать, — прошептала девушка. — Я принесу еще целебного отвара, он поможет вашему духу восстановиться быстрее.

Ее прикосновение было легким, почти невесомым, а голос — тихим и заботливым. Если бы Бату в этот момент открыл глаза и увидел выражение лица Ирены, тот робкий, восхищенный блеск в ее наивных глазах, он бы все понял. А еще он бы понял, что судьба, забрав у него один козырь, тут же подкинула в руку другой, куда более мощный и куда более опасный. Юная и доверчивая целительница, ключ к медицинским запасам и, возможно, к сердцам других соплеменников, только что сама, по своей воле, превратилась из тюремщицы в потенциальную союзницу. Или, по крайней мере, в пешку, которую можно было бы очень умело использовать в своей игре. Но Бату лежал с закрытыми глазами, проклиная свою судьбу, и пока еще не знал, какой неожиданный подарок она ему приготовила.

В то же самое время, пока Бату лежал в плену, и физическом, и эмоциональном, в балагане вождя шел тихий, но невероятно важный разговор. Алтан сидел в центре, а перед ним, на шкурах, расположились двое самых мудрых старейшин племени, Эрдэни и Ойгон. Огонь в очаге горел ровно, свет отбрасывал на их серьезные лица глубокие тени.

— Я видел его, — говорил Алтан, голос его был глухим, полным воспоминаний о длительном путешествии. — В чертогах Айыы. Оригинальный текст, начертанный на камне Первоздания.

— Пророчество? — с благоговением спросил Эрдэни.

— Да, — кивнул Алтан. — Но оно было иным, написанным на древнем языке. Языке Первых. К своему стыду, я не знаю его, поэтому смог лишь запомнить начертание рун и их последовательность.

Вождь взял уголек из остывшего кострища и на большом, гладком куске бересты начал по памяти, с невероятной точностью, воспроизводить увиденные им символы. Они были сложными, витиеватыми, не похожими ни на один из известных им диалектов. Эрдэни и Ойгон склонились над рисунком. Ойгон смотрел на руны с недоумением, они были для него лишь красивым, но непонятным узором. А вот Эрдэни, хранитель самых древних знаний айыла, вдруг замер. Его глаза расширились, а рука дрогнула.

— Не может быть… — прошептал он.

— Что такое, Эрдэни? — встревоженно спросил Алтан. — Ты знаешь этот язык?

— Знаю? — старик горько усмехнулся. — Никто уже не знает его по-настоящему. Мой учитель был последним, кто мог свободно на нем говорить. А я… лишь помню некоторые знаки. Некоторые слова, что он показывал мне, когда я был еще мальчишкой.

Эрдэни склонился еще ниже, его палец, дрожа, начал медленно вести по начертанным Алтаном рунам.

— Вот это… — прошептал он, указывая на один из символов, — это «ветер». А это — «корень». Да, все так… «Сын»… «Дочь»… Но дальше…

Его палец остановился на последней, самой важной строке. Той, что ледяным ужасом отдавалась в сердце каждого, кто ее слышал.

— «Один из них должен умереть…» — начал цитировать Ойгон по памяти.

— Нет! — воскликнул Эрдэни так громко, что оба присутствующих вздрогнули. Он поднял на них свой взгляд, и в его глазах горел огонь невероятного открытия. — Здесь написано не это!

— А что же? — подался вперед Алтан.

— Здесь… — Эрдэни снова посмотрел на руны, словно боясь поверить своим глазам. — Это слово «умереть». Да, оно похоже. Но это не совсем то. Это более древнее, более глубокое понятие. Оно означает не «прекратить жизнь», а «переродиться». «Измениться до неузнаваемости». «Стать чем-то иным». — старейшина посмотрел на Ойгона и Алтана, его голос дрожал от волнения. — А дальше… «чтобы другой мог жить». И здесь ложь. Это не «другой», это — «оба»! Руна двойственности! — Эрдэни встал, и его маленькая сгорбленная фигура, казалось, выросла в размерах. — Пророчество, которое мы все слышали во сне, было искажено, причем намеренно. Это ложь, подсунутая нам под ликом истины.

— Эрлик, — выдохнул Алтан. — И сюда свои лапы протянуть успел.

— Кто же, как не он, — уверенно кивнув, подтвердил догадку Эрдэни. — Он взял истинное пророчество и самую малость изменил его. Тем самым, превратил пророчество о союзе и перерождении в пророчество о жертве и смерти! Владыка Тьмы посеял в наших умах мысль о том, что один из них обречен, чтобы они боялись друг друга, чтобы не доверяли, чтобы, в конце концов, сами себя и уничтожили!

Все молчали, ошеломленные открытием.

— Так что же, — медленно произнес Ойгон. — Что там написано на самом деле?

Эрдэни снова посмотрел на бересту.

— Полагаю… «Старый мир должен переродиться, чтобы оба могли жить».

Слова старейшины должны были принести облегчение, но на лице Алтана, вместо радости, отразилась еще более глубокая тревога. Он смотрел на бересту, на истинный текст, но видел перед своими глазами не его, а свою дочь.

— Она не знает, — проговорил верховный шаман глухо, его голос был полон беспокойства.

— Мы все расскажем, когда они вернутся, — попытался успокоить его Ойгон. — Думаю, Кейта обрадуется.

— Обрадуется? — Алтан поднял на него свой тяжелый взгляд. — Ойгон, ты знаешь мою дочь, знаешь ее сердце. — он встал и заходил по балагану. — Кейта — не воин, жаждущий славы, а защитница. Кыыс так трепетно, так серьезно относится ко всему божественному, ко всем этим старым текстам и пророчествам… Она верит в них, как в нерушимый закон. А теперь представьте. Наш медвежонок сейчас там, на севере, готовится шагнуть в преисподнюю. И в ее голове, в ее сердце, все еще звучит тот, старый, искаженный текст. «Один из них должен умереть, чтобы другой мог жить».

Старейшины молчали, начиная понимать, к чему он клонит.

— Она считает, что это — ее долг, — продолжал Алтан, и в его голосе прозвучала боль. — Уверена, что для спасения мира, для спасения Сына Степи, для спасения всех нас, кто-то один должен принести себя в жертву. И зная ее… зная это большое, доброе, самоотверженное сердце… кого, по-вашему, она выберет на роль жертвы?

Ответ был очевиден.

— Если подвернется малейшая возможность, — сказал вождь племени, и каждое слово давалось ему с трудом, — если кыыс решит, что это — единственный выход, она, без тени сомнения, без малейшего промедления, пожертвует собой. — Алтан посмотрел на старейшин, и в его глазах было отчаяние отца, знающего своего ребенка слишком хорошо. — Не только потому, что она — моя дочь, которую я учил ставить благополучие клана выше своего, но и потому, что она дитя Тэнгри. А они все существуют, чтобы отдавать себя без остатка ради жизни этого мира.

Ойгон хмуро смотрел то на верховного шамана, то на на бересту с символами на древнем языке.

— Мы должны предупредить Кейту, — словно поймав внезапное озарение, воскликнул старейшина. — Немедленно!

— Каким образом? — тяжело вздохнув, спросил Алтан. — Послать гонца? Он не доберется до клана Синего Нарвала вовремя. Послать духа? Эрлик, зная, что мы раскрыли его обман, перехватит любое послание.

Вождь племени оказался в практически той же ловушке, что и его дочь несколькими днями ранее. Он был здесь, а Кейта — там. И он был бессилен.

— Кыыс не должна этого делать, — прошептал он, словно говорил сам с собой, сжимая кулаки. — Она не должна повторять судьбу Айана.

Но в глубине души Алтан боялся, что именно к этому все и идет. И что он, великий шаман, одержавший небольшую, но все же победу над самим Эрликом, может лишь издали наблюдать за тем, как его собственная дочь, ведомая любовью и ложным пророчеством, добровольно идет на заклание.

* * *

Вечерние тени постепенно начали удлиняться, а воздух стал еще более морозным и звенящим. В лагере клана Синего Нарвала царила тишина сосредоточенной подготовки. Центром этого молчаливого мира стала большая яранга вождя, Торвальд выделил ее для ритуала, как самое защищенное и энергетически чистое место в лагере. Кейта уже находилась внутри и тщательно готовилась. Это была ее первая, настоящая и осознанная подготовка к глубокому камланию. Все то, что удаганка делала раньше — интуитивные прорывы, короткие трансы, путешествие в Нижний мир не без помощи Эрлика, все это было детскими играми по сравнению с тем, что ей предстояло сейчас. Кейта собиралась добровольно разорвать связь души и тела, и отправиться в самые опасные уголки мироздания.

Девушка действовала не спеша, с той ритуальной основательностью, которой ее учил отец. Каждый жест, каждое действие были наполнены смыслом. Сначала — очищение. Кейта сняла с себя одежду и тщательно, с головы до ног, обтерлась талым снегом, который принесла ей Лина. Ледяное прикосновение обжигало кожу, но очищало мысли, смывая остатки усталости, страха и… воспоминаний о прошлой ночи. Затем удаганка надела чистую, простую рубаху из белого полотна, которую также дала ей северная ведающая — одежда для камлания должна была быть чистой, без следов крови, пота и чужой энергии.

Затем следовала подготовка пространства. Кейта лично проверила рунический круг, начертанный на полу, обошла его по периметру, расставляя по краям небольшие плошки с тюленьим жиром, которые должны были гореть всю ночь, поддерживая ровный свет. В центре лесная шаманка расстелила свою собственную медвежью шкуру, принесенную Саяном. Это была частичка ее дома, ее земли, которая должна была служить якорем.

Далее — травы. Удаганка села, скрестив ноги, и разложила перед собой все мешочки, что дала ей Илин, и те, что добавил Торвальд. Она не смешивала их бездумно, а брала каждую траву, растирала щепотку в пальцах, подносила к лицу, вдыхая ее аромат, слушая ее дух. Можжевельник для защиты, полынь — чтобы отгонять тени, корень мандрагоры для укрепления духа. И, наконец, порошок из моржового бивня, из-за отсутствия в лагере шаманов которого и началась целая вереница событий, чтобы создать плотный, непроницаемый дым, скрывающий Кейту и всех причастных к ритуалу от любопытных глаз духов. Девушка сама, собственными руками, приготовила состав для окуривания.

Когда все было готово, Кейта села в центр круга и взяла в руки свой бубен. Она провела по его коже ладонями, чувствуя каждую неровность, каждый изгиб. Этот бубен был ее лодкой, ее крыльями в мире духов. Девушка тихо, почти беззвучно, начала бить в него, находя свой ритм. Ритм своего сердца, своего дыхания. Она настраивалась так, как музыкант настраивает свой инструмент перед великим представлением. Кейта отпускала все свои мысли. Образ Инсина, полный нежности и тревоги. Образ отца, сильного и уверенного. Образ Саяна и Лины. Удаганка позволяла им быть, но не цеплялась за мысли, становилась пустой. Готовой. В ярангу вождя уже входили остальные участники — Инсин, Саян, а также Торвальд. Следом за ними неспешно вплывали ведающие клана, но внутрь круга они не входили. Кейта их не видела, ее взгляд был устремлен внутрь. Она знала, что этот поход может стать для нее последним, знала, что может не вернуться. И девушка была абсолютно спокойна, так как была готова к любому исходу. Была готова к своей самой главной битве.

Саян наблюдал за Кейтой, и его сердце сжималось от смеси страха и безграничной гордости. Она больше не была той девчонкой-сорванцом, с которой он в детстве воровал пироги со стола. Перед ним сидела настоящая удаганка. Спокойная, сосредоточенная, полная внутренней силы, которая, казалось, исходила от самой земли. Юноша видел, как Кейта заканчивает свою подготовку к камланию, как ее дыхание становится ровнее, глубже, как ее взгляд, устремленный в никуда, становится отрешенным. Его подруга уходила внутрь себя, готовясь к великому прыжку. И Саян понял — теперь его черед. Страх, который ледяными иглами колол его изнутри, никуда не делся, он все так же боялся не справиться, подвести, потерять Кейту в бесконечном сером тумане. Но глядя на нее сейчас, на ее спокойствие, он понял, что не имеет права на эту слабость, ведь она верила в него. А значит, и он должен поверить в себя. Саян сделал глубокий вдох, выдыхая вместе с воздухом все свои сомнения. Он шагнул в ритуальный круг, который для него подготовили, и сел напротив удаганки, скрестив ноги. Юноша был ее проводником, он должен был быть сильным, непоколебимым. Саян тоже закрыл глаза, но, в отличие от Кейты, он не пытался очистить свой разум. Наоборот — он начал наполнять его. Мыслями об этой храброй девушке, что доверила своему другу такую важную роль.

Эти мысли были не о той могущественной шаманке, что сидела сейчас перед ним. А о той, которую знал только сам Саян. О маленькой девочке с вечно разбитыми коленками, которая плакала на его плече, когда у нее на руках умер ручной ворон. О хвастливой девчонке-подростке, которая спорила с ним, кто быстрее залезет на самую высокую сосну, и, конечно же, выигрывала. О верной подруге, которая единственная не смеялась, когда его первая попытка камлания закончилась тем, что он совершил ошибку многих начинающих шаманов — случайно призвал духа старого ворчливого пня. Саян наполнял свой разум их общими, теплыми и светлыми воспоминаниями. Смехом, глупыми ссорами, тайнами, доверенными друг другу под звездным небом. Эти воспоминания были не просто картинками из прошлого, это была их связь. Та самая невидимая нить, которую он должен был держать.

Затем Саян начал готовить «плацдарм» для Инсина. Его задача была не просто держать связь с Кейтой, он должен был стать мостом между двумя душами, идущими в одно путешествие. Шаман сосредоточился, пытаясь дотянуться до духа степного воина. Он думал об Инсине, о его силе, чести, о той боли, что он видел в его глазах, когда тот думал о Кейте перед первой попыткой похода в Нижний мир и о той нежности, с которой он смотрел на вернувшуюся удаганку. Саян не знал его настолько хорошо, но чувствовал его светлую, сильную, хоть и израненную душу.

Лесной шаман начал тихо, почти беззвучно, напевать. Эта песня не звучала, как шаманское заклинание, скорее она напоминала простую колыбельную, которую ему пела в детстве мать. Саян вплетал в эту мелодию образы — тепло костра, вкус свежего хлеба, смех друзей, чувство безопасности. Создавал в своем сознании маленький, уютный и безопасный островок, место, куда их души могли бы вернуться, куда он будет звать их обратно из холодной тьмы. Юноша сидел, погруженный в свой собственный ритуал, и он не видел, как Торвальд, наблюдавший за ним, одобрительно кивнул. Этот лесной мальчишка, неуклюжий и вечно сомневающийся в своих действиях, интуитивно делал все правильно. Он становился не просто проводником, а настоящим Хранителем Очага. Именно его простое, любящее сердце, а не могущественная магия северных ведающих, станет тем ключом, что вернет путешественников домой.

Когда Саян закончил свою песнь, он почувствовал, как изменился воздух в пещере, стал тоньше, разреженнее. Дыхание Кейты, сидевшей напротив, стало почти неслышным, ее грудь едва вздымалась, а лицо было абсолютно безмятежным, как гладь озера в безветренный день. Она ушла за грань этого мира. Саян открыл глаза и посмотрел на Инсина. В спокойных, сосредоточенных глазах лесного шамана, которые еще час назад были полны паники, степной воин прочел все без слов. В этом взгляде так и читалось — «пора». Кейта была уже там, в Междумирье. Она ждала его. Инсин решительно поднялся на ноги и смело шагнул в центр ритуального круга. Он не колебался, вся его неуверенность, все его страхи, казалось, остались где-то там, снаружи, в холодном свете дня. Сейчас им двигала лишь одна всепоглощающая цель.

Инсин подошел и встал перед Саяном, который все еще сидел, скрестив ноги.

— Я готов, — просто сказал юноша.

Саян кивнул. Шаман взял из стоявшей рядом плошки немного пахучей пасты, но он не стал наносить ее на лоб Инсина. Вместо этого он начертал ею на груди степного воина, прямо над сердцем, древний шаманский символ. Символ связи, два переплетенных круга.

— Это соединит твой дух с ее. Ты почувствуешь Кейту, как только войдешь в туман. Иди на этот зов. — затем Саян взял из своего мешка маленький черный камень. — Вот еще, возьми. Держи его в руке, это камень из нашего священного ручья. Они помнят дорогу домой. Если заблудитесь, сожми его в руке. Он не укажет путь, но… напомнит вам, что есть место, куда нужно вернуться.

Инсин молча взял камень. Он был теплым, почти живым. Затем юноша лег на шкуры рядом с Кейтой, сидящей в медитативном трансе. Степной воин посмотрел на Саяна, на его серьезное, сосредоточенное лицо, и впервые он увидел в нем не просто неуклюжего друга своей возлюбленной, а равного. Могущественного шамана. Воина с храбрым сердцем.

— Я доверяю тебе, — закрывая глаза, сказал Инсин.

— А я — тебе, — так же просто ответил Саян. — Вам обоим.

Торвальд, наблюдавший за ними, подал знак, и ведающие снова затянули свою низкую, вибрирующую песнь. Руны на полу вспыхнули, огонь в плошках с тюленьим жиром задергался, отбрасывая на стены яранги практически живые, пугающие тени. Инсин вспомнил, как отправлялся за Кейтой в Междумирье, какие наставления давала ему целительница Илин. Юноша наполнил свой разум образом девушки, ее искренней улыбкой, теплом ее рук, звуком ее смеха. И когда сознание стало постепенно рассыпаться, а звуки становиться все тише и обезличеннее, он без страха шагнул в окутывающий его серый туман. Навстречу Дочери Леса. Навстречу их общей судьбе.