– Сон? – пророкотал толстый голландский художник. – Я тоже иметь один такой, когда я пробуждаться – чертофф кошмар про это.

Он указал взмахом своей рыхлой руки на маленькую полоску пляжа, и на залитую лунным светом колеблющуюся гладь залива.

Маклин быстро взглянул на него. Неужели голландец тоже видел сон с Тиамат?

Безрассудная, жаркая ревность вспыхнула на мгновение в сознании Маклина при мысли о том, что его сон о странном свидании на дне моря со спящей принцессой разделял и Роос.

Его поразила собственная реакция. Неужели он сходит с ума, раз думает о таких безумных вещах?

Он взял себя в руки.

– Прошу извинить меня за храм, сэр, – сказал он Де Фердье. – Полагаю, мне так сильно хотелось открыть его, что когда у меня начался сомнамбулизм, я просто пошел и сделал это.

Маленький ученый выглядел успокоившимся.

– Думаю, что ничего страшного не произошло, Маклин. Но если кто-нибудь из наших арабских рабочих проберется внутрь до утра, они могут все разграбить.

– Я посторожу, – вызвался Торп.

Де Фердье кивнул в знак согласия и отвернулся.

– Предлагаю всем вернуться к своим койкам.

Ян Роос взглянул, чуть с украдкой, на Маклина, когда они подошли к палаткам.

– Маклин, этот сон твой… – начал он.

Снова Маклин ощутил укол беспричинной ревности, и это сделало его ответ резким.

– Не вижу смысла в обсуждении ночных кошмаров. Спокойной ночи, Ян.

Оказавшись в палатке, он не стал возвращаться на свою койку. Он зажег бензиновый фонарь, вытянулся на складном стуле, и машинально закурил, обдумывая случившееся.

Никогда ранее он не испытывал такого неприятного ощущения потери контроля, пусть даже и ненадолго, над собственнвм телом. И это потрясло его.

Он сказал себе, что должен узнать, в чем дело, иначе это оставит шрам страха в его подсознании.

«Все это объясняется достаточно просто», – убедил он себя. – «Надпись на храме, проклинающая любого, кто захочет «разбудить Тиамат», была тем, что стало толчком для моего сознания».

Маклин уже десять лет был погружен в вавилонскую археологию, в веру и мировоззрение тех самых людей древнего Шумера, которые впервые в истории возвели цивилизацию.

И их потрясающая легенда о том, как Мардук, воин и волшебник-царь, победил и сковал злую Тиамат и ее змеиный народ моря, была ему настолько знакома, что ожила в его сомнамбулическом сне.

«А ведь в этом сновидении были кое-какие вещи, которые не упоминаются в легенде», – с недоумением припомнил Маклин.

Он достал свои справочники и полистал страницы с транслитерацией древних клинописей, на которых описывалась эпическая история того первобытного конфликта.

«Злобной и прекрасной была Тиамат, из змеиного народа, жившего в море. Злу научала она из-под воды сынов человеческих, заманивая их своей блистающей красотой в пагубную обитель на дне морском. Дух небесный помни! Дух земной помни!»

Как будто непреклонный голос из глубины веков поведывал Маклину эту сагу о древнем и ужасном противостоянии.

«Их собственные хитрости против них применив, победил Мардук змеиный род, и погрузил Тиамат и ее орду в сон, дабы они не пробудились, пока не умрет мир. Дух небесный, помни! Дух земной, помни!»

МАКЛИН ДВАЖДЫ пролистал все страницы, ища упоминание про ту часть своего сна, где Тиамат говорила о большом колоколе, которым ее призвали, и который теперь мог бы ее разбудить.

Он не нашел такого упоминания. Наверное это была вымышленная деталь, созданная его собственным воображением, решил он. Ведь все остальное в его сне, очевидно, основано на его собственных воспоминаниях о древней легенде.

Этот довод успокоил его расшатавшиеся нервы. Тем не менее, спать ему не хотелось. Но когда он все-таки уснул, никаких снов больше не было.

При ярком свете утреннего солнца Хью Маклин почувствовал себя немного глупо, вспоминая эту ночь.

– Просто нервы, – проворчал он, бреясь. – Слишком много древнего Вавилона. Мне нужна доза в виде Нью-Йорка, ночных клубов, метрополитена.

Торп, зевая и потягиваясь, поприветствовал их, когда они подошли к храму на песчаном берегу.

Одетые в белые одежды, арабы-рабочие, которым было любопытно увидеть результат своих долгих раскопок, столпились позади, пока Де Фердье, вздрагивая от нетерпения, руководил удалением оставшихся блоков, закрывавших массивный вход.

– Самый древний тип шумерской каменной кладки! – тараторил маленький ученый. – Осторожно, не расколите эти блоки! А теперь мы заглянем внутрь.

Де Фердье смог войти, не сгибаясь, но остальным пришлось наклоняться в низком дверном проеме.

НАПРАВЛЕННЫЕ ПО сторонам лучи их мощных фонарей показали внутреннее пространство храма, представлявшее собой одно темное, прямоугольное помещение без окон. Прямо перед ними возвышался небольшой, каменный постамент высотой в четыре фута.

На нем были начертаны письмена, но не эта надпись, а вещь, которая стояла на постаменте, привлекла сразу же их внимание.

– Да ведь это систрум! – воскликнул изумленно Де Фердье. – Но не похожий на египетский, или любой другой известный тип.

Это был толстый золотой брусок длиной примерно в фут, с ручкой посередине, за которую его можно было держать. Из бруска выходили семь коротких систр, на золотые проволочки которых были нанизаны крошечные хрустальные шарики.

Волнуясь, Торп переводил глубоко высеченную надпись на постаменте:

«Могущество Мардука, мудрость Мардука, скипетр Мардука, чья сила способна усмирить и сковать!»

Маклин взял систрум в руки и слегка встряхнул. Маленькие хрустальные шарики зазвенели, соприкоснувшись, на своих золотых проволочках.

Каким бы слабым ни был звук, на мгновение ему показалось, что он пронзил его ухо и мозг. Он почувствовал, что шатается…

– Положите его! – приказал Де Фердье. – Этот звук просто невыносим в этом замкнутом пространстве.

Восклицание Яна Рооса заставило их обернуться. Тучный голландский художник водил лучом фонарика по стенам комнаты.

Его полное лицо внезапно приобрело странное выражение. И когда Хью Маклин поднял глаза, он ощутил прилив таких же эмоций.

– Эти фрески… они странные, – озадаченно произнес Де Фердье из-за спины Маклина.

Древние фрески храма Тиамат показались Маклину более чем странными. Они были ошеломляющими.

Ибо они показывали город на дне моря – город хрустальных башен, коралловых стен и мостовых из серебристого песка. Над городом на огромном уступе сверкал хрустальный дворец, а вокруг дворца и города плавали змееподобные люди, которые были не совсем людьми.

– Та же самая сцена, точно такая же, какую я видел в моем сне прошлой ночью! – выдохнул Маклин.

Де Фердье выглядел пораженным, лишь на мгновение. Но затем он сказал:

– Ты, должно быть, пробрался внутрь и увидел это, в то время, когда у тебя был лунатизм.

– Но я тоже… – начал Роос и замолчал.

Теперь Маклин заметил, что в нарисованном подводном городе, рядом с плавающими змееподобными людьми моря ходили обычные люди – люди в древних шумерских одеждах, люди с безжизненными глазами и пустыми лицами.

Он вспомнил, как в его сне Тиамат говорила, что морской народ переносит людей земли, каким-то образом, для жизни в их городе. И еще он вспомнил фразу из древней легенды, которую прочел ночью:

«Злу научала она сынов человеческих, заманивая их своей блистающей красотой в пагубную обитель на дне морском»

– Смотрите, что я здесь нашел! – крикнул Торп высоким от волнения голосом.

В ЗАДНЕЙ части храмового зала в каменном, мощеном брусчаткой, полу зиял колодец футов восьми в поперечнике. Это был черный зев с водой, которая, очевидно, имела выход в море, бившееся о близлежащий берег.

По обе стороны от колодца возвышались два каменных столба, и эти два столба поддерживали массивную каменную перекладину, на которой висел колокол.

Колокол был из мерцающего хрусталя, раструб длиной шесть футов от кольца в верхней части до изогнутого края. На нем были выгравированы символы, не относящиеся ни к шумерскому, ни к какому-либо другому человеческому языку. И он висел так, что его нижняя треть была погружена в черную воду.

Маклин ощутил смертельную тяжесть, сдавившую его сердце.

– Колокол Тиамат, – прошептал он. – Колокол, которым в давно прошедшие времена они призвали ее, и который теперь может разбудить ее!

Теперь он знал. Он знал, что его странное видение этой ночью не могло быть просто сном, порожденным воспоминаниями.

Ведь в древних легендах, в его воспоминаниях о них, не было упоминания о таком колоколе. Но колокол, колокол, который Мардук не мог уничтожить, не разбудив народ Тиамат, был перед ними!

И вдруг Хью Маклин внезапно крикнул:

– Роос, не надо!

Рядом с хрустальным колоколом на каменной перекладине висела массивная, хрустальная булава-ударник. Никто, кроме Яна Рооса, не заметил этого.

Роос увидел ее, схватил и уже поднял, чтобы ударить по хрустальному колоколу. И ужас, зародившийся во сне, внезапно вызвал крик страха, сорвавшийся с губ Маклина.

Роос замер, свирепо глядя на Маклина глазами, которые в этот момент уже совсем не напоминали наивные голубые глаза голландского художника.

– А почему бы и нет? – хрипло спросил он. – Почему бы не зазвонить колоколу?

Маклин, увидев остекленевший, странный взгляд собеседника, уже без всяких сомнений понял, что Роос знает.

– Нельзя! – умоляюще воскликнул он. – Это означает…

Торп озадаченно уставился на них, но вмешался пронзительный голос Де Фердье.

– Маклин прав – ты хочешь положиться на случай и разбить этот колокол? – напустился он на Рооса. – Это бесценная реликвия!

Роос медленно отпустил булаву. Она закачалась, как тяжелый хрустальный маятник, на толстой золотой проволоке, которая крепила его к перекладине.

– Это исключительное место! – затараторил Де Фердье, уже радостным тоном. – Хотел бы я видеть их лица в Филадельфии, когда мы напишем обо всем этом!

Маленький ученый властным жестом выпроводил всех из темного каменного зала.

– Ни к чему не прикасайтесь, пока мы не сфотографируем все в нетронутом виде!

Маклин был фотографом экспедиции. Он был рад этому обстоятельству, потому что напряженная работа в тот день отвлекала его от размышлений. А думать он боялся.

Он не хотел даже задумываться о возможных последствиях сна, предвосхитившего реальность, – сна, полного красоты и ужаса, заставившего его сердце забиться в сильнейшей пульсации смешанного страха и вожделения, в тот момент, когда Роос фактически уже ударил в колокол.

Он желал, чтобы колокол зазвенел. Он хотел этого, потому что знал, где-то в глубине души, что его звук разбудит ту, увиденную им во сне, спящую морскую принцессу, чья красота до сих пор заставляла ныть его сердце.

Но еще глубже в нем засел страх того, что колокол зазвенит, ибо нечто внутри него знало, – это набат неописуемого зла.

– Нами сделана находка века! – Ликовал Де Фердье, тем вечером за ужином. – В этом регионе наверняка есть и другие невообразимо древние реликвии. Мы прочешем все побережье!

Он сообщил им, что послал в Басру за лодками и водолазным снаряжением.

– Здесь, по всей видимости, было опускание грунта – мы сможем отыскать гораздо больше на мелководье возле берега.

Хью Маклин почти не слушал. Он через стол наблюдал за Роосом. Толстый голландец был необычно молчалив.

Но его лунообразное лицо выглядело бледным и странным. Вновь и вновь Маклин замечал, как взгляд мужчины устремлялся через открытый вход палатки на темное бурлящее море.

Маклин больше не сомневался, что у голландца тоже было сновидение, что его тоже увлек странный зов из моря, что…

Он сжал кулак под столом и мысленно сказал сам себе: «Я Хью Маклин из Ардмора, Пенсильвания, и я ученый, и я слепо верю только тому, что можно доказать».

Это не сработало. Это не помогло изгнать тень того совершенно невероятного воспоминания из его рассудка.

Позже, лежа на спине в своей темной палатке, он ощутил, как ослабевает его защита против невозможного. Сейчас ему казалось, что в удушливом дыхании ночи было что-то притихшее и пугающе поджидающее, а в реве прибоя – что-то, наполненное радостным ожиданием.

– Я – Хью Маклин…

Диннь!

Земля, море и небо, словно затрепетали внезапно от этого отдаленного, еле слышимого, серебристого звука.

Он не был громким для его ушей. Это был звук-призрак, едва улавливаемый человеческим слухом.

Диннь!

И снова звенящая нота, с ее нарастающим пульсом, создающим сложный контрапункт с отзвуками первой ноты, унеслась стремительно и далеко…

Маклин, дрожа, вскочил на ноги:

– Роос! Он звонит в колокол Тиамат!

СТРАХ, СЛОВНО гигантская рука, выдернул Маклина из палатки и заставил его бежать, спотыкаясь, по залитому лунным светом берегу.

Это был не страх за себя. Его охватил леденящий ужас от мысли, что из-за этого призывного звона колокола может произойти нечто невозможное – нечто такое, что навсегда разрушит для него кажущуюся незыблемой поверхность привычного мира.

– Этого не может быть! – твердил он сам себе молитвенно. – Не может! Но если все же…

Невыносимо звонкий, сладостный звук колокола затих. Но справа от Маклина, пока он бежал, почерневшее море стало все сильней и сильней реветь, хрипло и ликующе, накатываясь на берег.

Храм Тиамат появился в поле зрения – низкий, приземистый и серый в лунном свете, его раскрытая дверь глядела на море, как слепой глаз.

– Роос! – закричал Маклин, бросаясь вперед.

И ответ пришел. Но не от Рооса. Он донесся издалека, из волнующегося черного океана, оттуда, где огромные волны, несущиеся к суше, швыряли на луну белое кружево брызг.

Сквозь шум ветра и волн, издалека, со стороны моря, пробился серебристый певучий стон. Высокий, сладостный крик, вибрирующий от сверхчеловеческого ликования.