© Edmond Hamilton. Serpent Princess, “Weird Tales”, January 1948
Иллюстрации – Lee Brown Coye, Boris Dolgov (color)
Перевод – 07.2021
ХЬЮ МАКЛИН подумал, что он ведет себя сейчас как впечатлительный мальчишка с чересчур богатым воображением, а не как солидный, тридцатилетний ученый-археолог. Но это не помогло отогнать смутный, беспричинный страх, который его угнетал.
Он лежал уже несколько часов без сна на своей узкой походной койке. И вовсе не жаркая духота в маленькой палатке, не торжествующий рев прибоя Персидского залива по соседству не давали ему уснуть.
«Гнев Ану, повелителя неба; Энлиля, повелителя ветра; Отца, повелителя молнии; да падет на того, кто снова откроет этот храм и воспользуется его могуществом, чтобы пробудить нечестивую Тиамат и ее племя!»
Это жуткое заклинание, пронзившее сейчас сознание Маклина, засело в его памяти с утра, с того момента, когда они, впервые в истории, расчистили засыпанный и запечатанный вход, ведущий в их величайшую находку – в храм Тиамат.
Де Фердье, руководитель экспедиции, читал расшифрованные столбцы древней клинописной надписи, стершиеся от времени, тонким, дрожащим от волнения голосом. Речь маленького, пожилого ученого стала почти неразборчивой, когда Маклин и Торп подтвердили его трактовку текста своим переводом:
– Храм, посвященный змее-богине Тиамат! Это доказывает, что он является древнейшей находкой в вавилонской археологии! По сравнению с ней открытия Вулли в Уре и Де Моргана в Эламе выглядят молодыми!
Роос, неуклюжий, толстый голландский художник, рисовавший эскизы для экспедиции Де Фердье, был единственным, кто выглядел тогда обеспокоенным.
Он стоял вместе с ними в песчаном раскопе на самом берегу голубого залива, и озадаченно смотрел на квадратное, массивное каменное здание и на блоки с надписями, закрывавшими вход в него.
– Но почему? – недоуменно спросил он. – Почему они наложили столь ужасное проклятие на свой собственный храм?
«Энки иссушит его тело, Неграл заморозит его душу, Шамаш сожжет его в огне, – того, кто снова пробудит обитателей бездны, которых я, Мардук, сковал!»
– Тиамат была змеей-богиней морских глубин, в древней вавилонской мифологии, – объяснил Де Фердье. – Она и ее злобный род, как предполагается, были каким-то образом скованны Мардуком, древним героем-царем.
Глаза маленького ученого загорелись.
– Всегда считалось, что Мардук был всего лишь солярным мифом, но эта надпись доказывает, что он действительно существовал! Правитель, из эпохи зари мира, уничтоживший культ Тиамат! Мы узнаем об этом побольше, когда завтра откроем храм!
До завтра оставались считанные часы. И все же Маклин никак не мог уснуть из-за этой смутной угнетенности.
«Это просто смешно», – подумал он с новым приступом отвращения к самому себе. Люди, высекшие эту надпись, превратились в прах более шести тысяч лет назад. Они, их заклинания и проклятия были теперь лишь материалом для научной монографии.
Маклин знал один старый трюк со сном, которому научился у азиатского шамана. Он применил его сейчас, заставив свои ноги, все части своего тела расслабиться.
Он уснул. И вдруг, почти мгновенно, то смутное чувство угнетенности, которое он испытывал, внезапно переросло в ужас.
СНАЧАЛА ПРИШЕЛ звук. Слабый и отдаленный, словно эхо воспоминания о звуке. Он подкрался к нему сквозь ночь и коснулся мягкими холодными пальцами, и каким-то образом он понял, что это за звук. Кто-то давным-давно, в другом мире, ударил в огромный хрустальный колокол. Хью Маклин услышал его голос, звучащий до сих пор, чистый, нежный и порочный, похожий на биение чужого сердца.
В своем сне Маклин увидел, как он встает и выходит из палатки, потому что звон колокола позвал его, и он знал, что должен идти.
Он стоял на берегу темного моря, вглядываясь вдаль, и теперь хрустальный, чистый звон колокола смешивался с шумом волн и морского ветра, но при этом не затихал, а, напротив, становился все громче. Он все звал и звал его, и Хью Маклин последовал за ним – прямо в море.
Черная вода сомкнулась над его головой. Он не боялся воды. Он не чувствовал холода, не испытывал потребности в дыхании. Он ощутил, как стремительно скользит вниз, все глубже и глубже в бездну, а колокол все пел и пел для него.
Он боялся колокола. Ужасно боялся. И все же, погружаясь в кромешную тьму океанских глубин, он ощутил стремительно разрастающееся, восторженное нетерпение, которое захватило его, как внезапный пожар.
Затем к нему пришло странное понимание, хотя во сне оно не казалось странным. Прекрасный, кристально чистый голос колокола был всего лишь более сильным эхом другого голоса, более нежного, более прекрасного, более недоброго.
Женского голоса, зовущего из дали ночных сумерек моря.
Бледно фосфоресцируя, неяркий свет разлился вокруг, словно звездное серебристое сияние. Маклин понял, что он почти на месте. Он увидел огромные утесы, отвесно вздымающиеся за завесой воды, и длинную чистую ленту песка и выбеленный ракушечник, устилавший дно океана. Он увидел… город.
Хрустальные башни, вырезанные из прозрачных бело-зеленых гребней разбивающихся волн. Стены из кораллов и мостовые из сияющего серебристого песка. Он пролетел над скоплением крыш, укрытых между двумя складчатыми отрогами черных утесов. Он посмотрел вниз и увидел размытые, неподвижные фигуры, спящие в хрустальных покоях и видящие сны, столь же древние, как само море.
Но он не остановился. Он бросился вперед с неистовым, жадным рвением.
Над городом, отдельно от него, подобно алмазу на некоем огромном первобытном алтаре, на выступе скалы возвышался хрустальный дворец. И женский голос зазвучал в душе Хью Маклина, радостный и полный силы.
Он проплыл сквозь сияющие стены, словно сквозь разбившуюся звезду, – и оказался во дворце.
Вверх по безмолвным, сверкающим залам, двигаясь с плавной легкостью, как во сне. Вверх, мимо сводчатых покоев, где огромные золотые двери были распахнуты настежь и колебались в такт величественному дыханию моря. Вверх, на самую высокую башню, и тишина была глубже смерти.
Она ждала его там.
Никто не преграждал путь. Никто не охранял дверь, там лишь порхала стайка маленьких рыбок, словно облако бабочек. У нее не было ни служанок, ни придворных, никого, кто бы ее обслуживал. Но даже сейчас у нее были поклонники. Огромные сумрачные существа, медленно-медленно шевеля плавниками, парили в прозрачной воде вокруг нее, пока она спала, а одна длинная, изогнувшаяся фигура любовно обвилась вокруг нее, положив поблескивающую голову ей на плечо, и уставившись на нее холодными, странными глазами.
Маклин видел все это смутно, так же смутно, как и высокий прозрачный свод потолка и ложе, на котором она лежала, походившее на раскрытую, сверкающую как перламутр, раковину. Но это не имело значения. Она была всем тем, что имело значение.
Ее голос был бы подобен волшебному колокольчику, звенящему серебром в его сердце. Если бы она двигалась, ее тело обладало бы грацией всех блистательных детей моря, изящной силой, чудесной непринужденностью и ловкостью. Ее конечности были гладкими, вылепленными из светлой белизны пены, и казалось несправедливым то, что они остаются такими неподвижными.
Она была человеком и в то же время не была человеком. Она была красивее любой человеческой женщины, которую Маклин когда-либо видел. Она была прекрасна, как утро мира, когда боги родились из солнечного света, морских волн и напора ветра. В ней не было ни слабости, ни страха, ни изменчивости. Тяжелая поступь веков человеческих никогда не касалась ее, и каким-то образом Маклин знал, что для нее не существует такого понятия, как смерть.
Жаль, что она спала. Жаль, что такое дивное создание должно оставаться таким неподвижным.
ОН ВЗГЛЯНУЛ ей в лицо, в ее прекрасное лицо, которое источало зло, настолько превосходящее мелочные пороки обычной человеческой жизни, что оно переставало иметь смысл зла так, как его понимал Маклин. Ее затененные веки прикасались к щекам поблескивающими ресницами, и сердце Маклина сжалось от боли из-за того, что она спала, и он не мог посмотреть ей в глаза.
Но она могла разговаривать с ним! Сейчас Маклин отчетливо слышал этот певучий хрустальный голос своим сознанием и понял, что это ее разум обращается к его разуму.
– Да, это мой разум, – донесся ее нежный мысленный шепот. – Он не скован сном, как мое тело. Он может дотянуться и привлечь ко мне другие умы – как привлек твой.
Во сне Маклина охватил благоговейный трепет, страх сдерживал его жадное рвение.
– Ты – богиня Тиамат? – пробормотал он.
– Принцесса Тиамат! – донесся ответ. – Да, принцесса древней человеческой расы – расы, которая вернулась в море с суши, как вернулись громадные морские рептилии и огромные киты.
Ее мыслеречь стремительной вспышкой пронеслась через ошеломленный и погруженный в сновидение мозг Маклина.
– Мы, обитатели моря, были старше и мудрее людей суши. Вот почему мы стремились научить диких и варварских жителей суши нашим искусствам и мудрости. И мы многому их научили.
Маклин ощутил тяжелый груз веков в устремленных в прошлое мыслях Тиамат.
– Жители суши призвали нас огромным колоколом, звук которого был могуч. Они позвали, и мы откликнулись, поднявшись из моря, чтобы обучить их. Мы дали им первые основы цивилизации. Мы даже привели многих из них, благодаря нашему искусству, в этот морской город – людей суши, которые жили с нами здесь, в море! И они поклонялись нам как богам.
– Все, кроме Мардука, их царя. Он завидовал нам. Он скрывал свою ненависть, пока не овладел нашим искусством магической науки. И тогда Мардук объявил нас злом и использовал нашу собственную магию против нас, чтобы погрузить в этот парализующий сон, подобный смерти!
Горький гнев в мыслях Тиамат разгорался, словно серебряное пламя, а затем Маклин почувствовал, как он вновь сменился тупым отчаянием.
– Сон, сон, пока век за веком катятся по земле – но спят только наши тела! И в этом состоит весь ужас судьбы, которую вероломный Мардук обрушил на нас: наши умы должны оставаться бодрствующими!
Во сне сердце Маклина сжалось от сострадания к ней.
– Тиамат, неужели ты никогда не пробудишься? Неужели ты никогда не сможешь снова жить?
Мгновенно донесся ее ответ:
– Есть один выход! Большой колокол в храме на берегу – тот колокол, с помощью которого давным-давно жители суши позвали нас! Его вибрация способна уничтожить паралич, которым сковал нас Мардук! Это пробудило бы нас! Колокол до сих пор существует! Мардук не осмелился уничтожить его, ведь сам акт разрушения заставил бы колокол зазвучать и разбудил бы нас! Он смог только запечатать его, наложив на него проклятие. Тебе только нужно открыть запечатанный храм. Сначала уничтожь надпись на внешнем блоке…
– Сначала уничтожь надпись, – пробормотал машинально Маклин.
– …а затем отодвинь центральные блоки в сторону, – подсказала Тиамат серебристым шепотом.
– Центральные блоки… – снова повторил Маклин.
Внезапно, в его сне, ему показалось, что весь подводный мир вокруг него вздыбился и заколебался от сильного толчка.
А потом все закачалось и исчезло: и странный морской город внизу, и хрустальная башня, в которой он находился, и жемчужное ложе, на котором лежало спящее тело Тиамат, нечеловеческое и человеческое одновременно.
– Маклин! Маклин! – как будто сквозь воду, проревел оглушительный голос, после того, как все вокруг потемнело и померкло. – Проснись!
Маклин открыл ошарашенные глаза. Это был голос Торпа, и квадратное, агрессивное лицо Торпа оказалось совсем рядом с его лицом, когда тот яростно встряхнул его за плечи.
– Маклин, ты что творишь?
Маклин ошеломленно огляделся по сторонам. Он находился уже не у себя в палатке. Он стоял, при свете Луны, у запечатанного входа в храм Тиамат.
Но этот вход больше не был запечатан! Чьи-то руки отодвинули в сторону блоки, на которых были начертаны проклятие и предостереждение Мардука!
Его руки, – осознал внезапно Маклин! Его пальцы были в синяках и крови там, где они царапали блоки. Во сне, в своем сновидении он открыл давно запечатанный храм Тиамат!
В ЛУННОМ свете на суровом лице Торпа отражались изумление и растерянность.
– Почему ты тайком открыл храм? Почему не подождал до утра, как мы и планировали?
– Я не понимал, что делаю, – запинаясь, ответил Маклин. – Я ходил, как лунатик и мне снились сны…
Сны? Внезапно он почувствовал щемящую печаль от того, что неземная красота Тиамат была всего лишь сном.
Он снова увидел ее такой, какой она предстала перед ним в том загадочном видении: спящая в башне своего хрустального дворца, глубоко под водой, где ее чудесную красоту оберегают и охраняют причудливые создания из морских глубин.
Но был ли это всего лишь сон? Разве не ее разум подталкивал его открыть храм и позвонить в мистический колокол, который мог бы вновь пробудить ее к жизни? И разве не он в тот самый момент, когда ему это снилось, неосознанно выдергивал блоки с надписями, чтобы войти в храм?
Страх покрыл разум Маклина, как тонкая корка льда на поверхности воды. Сновидение, способное вот так овладеть разумом и телом человека, должно быть чем-то большим, чем простое сновидение!
Новые голоса отвлекли его от раздумий.
Разбуженные громкими возгласами Торпа, к ним подошли Де Фердье и Роос.
На помятом лице Де Фердье, чья тщедушная фигурка смотрелась нелепо в роскошном ночном халате, проступил гнев.
– Торп, Маклин, что вы тут вытворяете? Вы не имели права открывать храм без меня!
Торп пожал плечами:
– Я застал Маклина за этим занятием. Он говорит, что это был сон, вызванный приступом сомнамбулизма.
Массивное, тучное тело Яна Рооса напряглась, его лунообразное лицо и круглые, голубые глаза говорили о том, что он чем-то сильно ошеломлен.