Весь фокус в том, чтобы встать на один раз больше, чем упал.

Черчилль — спаситель Европы от Гитлера. И это при том, что все могло бы получиться совсем по-другому. Одна катастрофа, к которой Черчилль имел непосредственное отношение, четверть века назад чуть было не сломала его. «Худшим временем нашей жизни, — призналась как-то Клементина Черчилль, — был провал Дарданелльской операции. Уинстон впал в такую черную депрессию, — продолжала она, — что мне казалось, он никогда от нее не оправится, а временами я даже опасалась, что он совершит самоубийство».

Что же произошло?

К началу Первой мировой войны Черчилль еще был одной из самых популярных фигур кабинета, одной из больших надежд британской политики. Будучи первым лордом Адмиралтейства, он с 1911 года успешно модернизировал британский военный флот, и теперь, когда разразилась война и начались боевые действия, роль администратора уже не удовлетворяла его, он хотел большего. Возможно, он был слишком уж упоен собственным успехом или оказался заложником своей энергичности и честолюбия. Черчилль хотел или бороться на переднем крае, или как минимум быть стратегом, разрабатывать и реализовывать военные планы, которые должны привести к победе. Участие в октябре 1914 года в Антверпенской операции, за которое он подвергся всеобщей критике (см. с. 80–81), его не смутило, вскоре он ринулся в следующее приключение. Он был твердо убежден, что Запад должен открыть еще один фронт против стран Центральной Европы — Германской империи и Австро-Венгрии. На бельгийско-французском направлении боевых действий германские войска и войска союзников, состоявшие преимущественно из французов и англичан, вели жестокую окопную позиционную войну. Черчилль нацелился на Турцию. Если б удалось победить этого союзника Германии, то можно было бы выйти на Балканы, оттуда угрожать Австрии и освободить Сербию. Вопреки многочисленным сомнениям, например возражениям лорда Китченера, который стал уже военным министром, Черчилль продавил свой план. Британские, австралийские и новозеландские войска должны были высадиться на турецком полуострове Галлиполи в Дарданеллах и создать там плацдарм. Операция началась 25 апреля 1915 года. Вначале все шло успешно, но вскоре и там развязалась кровопролитная позиционная война. Черчилль ни за что не хотел прекращать военные действия, убеждал держаться до последнего. Тогда, как и сегодня, среди военных экспертов и историков раздавались голоса, утверждавшие, что, если бы союзники воевали энергичнее и проявили бы больше упорства, успех был бы весьма возможен.

В конце концов старый лорд Фишер, второе лицо в Британском адмиралтействе, которого Черчилль сам «реанимировал», в знак протеста против действий Черчилля подал в отставку. Историки спорят, насколько велика вина Черчилля в провале операции. В то время как одни приписывают его честолюбию Черчилля, другие видят главную причину в отсутствии единства и решимости внутри военного кабинета. На самом деле премьер-министр Герберт Генри Асквит никогда не был сторонником плана Черчилля о захвате Галлиполи. Особенно странную роль сыграл лорд Китченер, потому что на многочисленных заседаниях, где обсуждалась операция, он часто менял свое мнение о возможности успешной высадки войск на Галлиполи и приводил в замешательство командиров на местах противоречивыми сообщениями о предоставленных в их распоряжение военных частях.

После событий Дарданелльской операции Черчилль оказался практически политическим трупом. Но и из этого он смог вынести урок.

Премьер-министр Асквит, правительство которого в результате многочисленных неудач попало в очень тяжелое положение, вынужден был в эти дни уступить Артуру Бальфуру. Военная коалиция, включавшая представителей всех партий, создала новое правительство. Для Черчилля в нем места не нашлось.

Его назначают канцлером герцогства Ланкастерского, эта правительственная должность соответствует должности министра без портфеля. Черчилль был совершенно уничтожен. Несколько недель он страдал от тяжелейшей депрессии, которую называл своей «черной собакой». Вероятно, в течение жизни она часто мучила его — как временная реакция на его обычную твердую уверенность в себе и энергичность, но и как результат душевного потрясения из-за огромного числа погибших. Эта депрессия в середине 1915 года была, кажется, самой страшной в его жизни. Катастрофа в Галлиполи — в конце года союзники начали выводить оттуда войска — лежала на его душе тяжким бременем. Первая мировая война продолжалась, а он в ней больше не участвовал. Черчилль понимал, что его карьера разбита вдребезги, и очень тяжело переживал свою ответственность за погибших солдат. Его цель, казавшаяся уже такой близкой — свершение великих стратегических, а может, даже решающих для исхода войны подвигов, — была далека, как никогда прежде. Кроме того, в глубине души он опасался, что уже никогда не сможет вернуться в политику.

Если до сих пор он полагался в основном на свою целеустремленность и энергичность, то теперь после политического крушения потребовалась другая добродетель — упорство.

Упорство — еще одно качество, вероятно, даже талант Черчилля, как можно предположить по его рано проявившемуся упрямству.

Если упрямство означает преследование близких целей, то упорство относится к целям отдаленным. Именно упорство помогало Черчиллю справляться с затяжными депрессиями, не забывать великих целей, уметь ждать и искать возможности идти дальше, причем не только вперед, но и вверх. Быть упорным означало для него учиться сдерживать свое нетерпение. Упорство требовалось и для того, чтобы побеждать депрессии.

Черчилль много работал над своими депрессиями и самообвинениями, чтобы снова обрести силы.

Черчиллю удалось самому справиться со своей «черной собакой». Словно настоящий психотерапевт он открыл для себя в эти дни рисование. Живопись успокаивала его, упорядочивала мысли, вдохновляла. Эту идею подала Черчиллю его невестка Гвендолин, когда гостила у них с Клементиной в их новом загородном доме. Черчилль писал окружающую природу, парк, большой сад. Но занимался этим недолго. Что делает человек, переполненный жаждой деятельности, когда у него больше нет возможности выполнять работу, к которой он чувствует в себе чрезвычайные способности? Наверное, выжидает. Но может случиться, что он ждет слишком долго, ждет до тех пор, пока не оказывается уже вовсе выбывшим из игры, пока не становится слишком поздно, чтобы получить еще один шанс. Черчилль, постепенно пришедший в себя после кризиса, сделал нечто невероятное. Вместо того чтобы сидеть дома и продолжать занятия живописью, пока ему, может быть, предложат новую высокую политическую должность, он, наплевав на свой недавний высокий пост военно-морского министра, отправился майором на Западный фронт. Разумеется, звание генерала понравилось бы ему больше, но и «майор» оказался приемлемым. Черчиллю, мыслившему исключительно большими категориями, уже представлялось, как он быстро отличится и снова поднимется на несколько ступенек. Во всяком случае, 11 ноября 1915 года он отправил премьер-министру Асквиту прошение об отставке с поста канцлера герцогства Ланкастерского. Он писал, что в эти нелегкие времена не хочет вести безбедную праздную жизнь, и подал прошение о зачислении в армию. Неделей позже Черчилль пересек Ла-Манш и отправился на Западный фронт.

Даже в момент почти полного крушения своей карьеры Черчилль не oтказывался от великих целей, а на понижение пошел, только чтобы начато все заново.

Итак, оказавшись по сравнению с предыдущим постом едва ли не в самом низу карьерной лестницы, Черчилль снова начал участвовать в гонке. Но это было типично для него, для его характера чтобы получить новые шансы, чтобы найти новые пути к успеху, он сделал невероятный драматический шаг. И, как случалось очень часто, предпочел действие ожиданию и ничегонеделанию. А препятствии для нового взлета, которые возникли при таком карьерном падении, Черчилль сразу же начал преодолевать.

Чего ожидал Черчилль от участия в военных действиях на фронте? Во-первых, в лучшем случае он быстро добьется успеха — что на войне вероятнее, чем в мирное время, — и как можно выше поднимется по военной иерархической лестнице. Во-вторых, он надеялся, что в Англии успеют забыть обстоятельства его политического краха. От политики он не отказывался ни в коем случае. Она по-прежнему оставалась главной целью его жизни.

На Западном фронте Черчилль пробыл всего пять с половиной месяцев, но завоевал признание своих солдат и приобрел очень важный опыт, пригодившийся ему позднее во время Второй мировой войны, когда он занимал пост премьер-министра: он увидел весь ужас современной войны, войны, которая из-за прогресса в технике — главным образом артиллерии и подвижного состава — велась совершенно иначе, чем войны, в которых он участвовал в молодости. Черчилль не только узнал, что такое смирение перед ужасом войны нового времени, но и научился переносить личные оскорблений. Приезжавшие на фронт инспекторы устраивали себе развлечение: они навещали политического неудачника, сидевшего в окопе, и с удовольствием смотрели, как он отдает им честь (и это еще не самый плохой вариант).

И хотя в конечном счете решение Черчилля пойти на фронт оказалось тупиком, однако этот эпизод имел много положительных сторон: Черчилль не сидел без дела и показал миру, а также самому себе, что годится и для решения обычных задач.

Наконец Черчилль вернулся в Великобританию и распрощался с армией. Новой политической должности не предвиделось. Только в июле 1917 года — через полтора года — Черчилля спас Ллойд Джордж. Он стал к тому времени премьер-министром от либерально-консервативной коалиции и привлек своего давнего соратника к работе в правительстве. Черчилль стал министром вооружений. Но, судя по всему, сохранил упорство, которое так пригодилось ему в эти годы.

Даже когда его карьера снова начала «пробуксовывать», Черчилль не потерял своей энергичности и постарался достичь успеха в различных областях.

Это испытание оказалось даже еще серьезнее. Хотя в последующие годы Черчилль зарекомендовал себя как чрезвычайно эффективный и успешный министр, причем в нескольких областях, но в принципе он топтался на месте. Для Ллойд Джорджа Черчилль был очень ценным сотрудником. Однако, зная о склонности Черчилля к самостоятельности, он держал его более или менее на коротком поводке. Позднее Черчилль заметил, что в то время ему не позволяли заниматься планированием, он только поставлял вооружение. Направление определял Ллойд Джордж. Черчилль должен был подчиняться. Но тогда это ему удалось. В последующие годы он руководил многими министерствами в правительстве Ллойд Джорджа. В 1919 году Черчилль стал военным министром, через два года возглавил Министерство по делам колоний. В 1922 году правительство Ллойд Джорджа ушло в отставку. Черчилль тоже потерял свой пост в кабинете, а на выборах в конце года — и свое место в парламенте. «Без должности, без места в парламенте, без партии и без аппендикса» — таков был комментарий Черчилля после поражения.

Вместо того чтобы продвинуться вперед, получить благодарность за свои заслуги, Черчилль опять оказался за бортом. Прошло два года, за это время Черчилль трижды проиграл на выборах, прежде чем в конце 1924 года снова оказался в парламенте. За плечами у Черчилля было к этому времени девять лет неудач, возврашений, бездействия и терпения. В 1924 году он снова присоединился к Консервативной партии.

В ноябре Черчилль стал канцлером Казначейства и наконец-то занял пост своего отца, который напророчил себе еще в детстве и к которому стремился прежде всего из романтических побуждений — из сыновнего желания не отставать от обожаемого отца. Но хотя он оставался канцлером Казначейства пять лет, до 1929 года, и был, таким образом, второй фигурой после премьер-министра, на этой должности ему не удалось проявить себя во всем блеске. В области финансов он вряд ли мог положиться на собственные профессиональные знания, да и особого интереса у него эта деятельность не вызывала. Как и его отец, Уинстон Черчилль не был особенно удачлив в должности канцлера Казначейства.

Кроме того, упорство Черчилля в этот период проявлялось в том, чтобы в какой-то степени делегировать свои функции, заставлять аппарат работать на себя, а свою энергию направлять на другие дела. Он опять принялся за литературную работу и закончил пятитомный труд о Первой мировой войне «Мировой кризис». Эту книгу он начал давно, когда после катастрофы на Галлиполи впервые оказался в политической изоляции. И в этом отношении Черчилль показал, что для упорства при достижении большой цели очень важно иметь в жизни несколько точек опоры.

В своих убеждениях Черчилль проявлял упорство, даже если приходилось платить высокую цену — становиться аутсайдером.

В 1929 году консерваторы проиграли выборы, Черчилль потерял свой пост канцлера Казначейства. К власти снова пришли лейбористы под руководством Рамсея Макдональда. Одновременно Черчилль стал чужаком в своей партии. Он продолжал выступать за свободную торговлю и возражал против пошлин. С той же энергичностью, с какой в экономических вопросах он пропагандировал свободу, во всем, что касалось политического положения Британской империи, он отстаивал интересы своей страны. Так, он был упорным противником независимости Индии. Ганди, создававшего своей концепцией гражданского неповиновения и неучастия большие сложности британскому правлению, Черчилль называл «полуголым факиром», которого «хорошо бы за руки и за ноги привязать к ворогам Дели и растоптать слоном, на спине которого сидит вице-король». Вообще, ораторское искусство Черчилля в это время грозило выродиться в пустое резонерство. Он кричал, бушевал, оскорблял. Возможно, это было платой за терпение, возможно, вело к окончательному «политическому офсайду». С 1931 юла, разменян шестой десяток, он был всею лишь простым депутатом. Большинство видело в нем эксцентрическую и экзотическую личность — и ничего больше. И если предыдущие «политические офсайды» были сравнительно непродолжительными — ведь время от времени он снова и снова занимал какой-нибудь пост в кабинете, — то эта новая «ссылка», начавшаяся в 1929 году, растянулась на мучительные десять лет. Начались «годы в пустыне». Черчилль издал монументальную биографию своего предка, герцога Мальборо.

Будучи депутатом, он по-прежнему пытался сохранить и усилить свое политическое влияние, вернуться к власти. Резко и твердо говорил об опасности Сталина и Гитлера, а после прихода последнего к власти — в первую очередь о связанной с ним угрозе для мира в Европе. Но, кажется, никто его не слышал. В своей партии он оказывался все дальше от ее центра. Черчилль, которого так часто укоряли в беспринципности, в отказе от своего мнения при изменении политических обстоятельств, теперь много лет подряд неизменно придерживался своей, непопулярной у населения и политиков Великобритании позиции — он говорил об опасности Гитлера и национал-социализма. Когда он выступал в парламенте, одни уходили из зала, другие едва слушали.

Но Черчилль упорно стоял на своем. Для него конфронтация, то есть война с национал-социалистской Германией, была предпочтительнее постоянных уступок во имя сохранения мира. Взгляд Черчилля на то, как следует определять противника, лучше всего выразился в письме, которое он отправил одному британскому стороннику политики умиротворения: «Уже четыреста лет политика Великобритании заключается в том, чтобы в союзе с другими странами, достаточно сильными для противостояния тирану, выступать против сильнейшей державы в Европе. Нашим врагом была то Испания, то французская монархия, то Французская империя, то Германия. И у меня нет сомнений, кто им является сегодня. — И дальше: — Благодаря этому мы веками сохраняли нашу свободу, и нашу жизнь, и нашу мощь».

Поэтому, когда в 1938 году Гитлер начал угрожать Чехословакии, а Советский Союз в ответ на это предложил правительствам Франции и Великобритании заключить пакт, именно ярый антикоммунист Черчилль настойчиво советовал согласиться на предложение большевиков. Он умел понимать приоритеты текущего момента и отодвинул на второй план свои убеждения. В случае с Чехословакией Черчилль видел угрозу не только «маленькой стране», как думали многие сторонники политики умиротворения в Великобритании, но и всей свободной Европе.

Но британское правительство продолжало делать ставку на уговоры. Тогда Черчилль начал настаивать на том, чтобы пригрозить Германии военной кампанией. Однако и на этот раз его не услышали.

И снова семья давала Черчиллю силы упорно стоять на своем. Он приобрел поместье Чартуэлл в Кенте, юго-восточнее Лондона. Дом он строил отчасти собственными руками, даже изучил ремесло каменщика. Летом 1928 года помогал при строительстве жилища для своего дворецкого, потом сам сложил большую часть стены вокруг огорода, а под конец даже построил своей шестилетней дочке Мэри маленький домик для игр.

Черчилль занимался писательским трудом, поскольку это был важный источник энергии и денег, и вместе с тем плел свою «агентурную» сеть из политиков и экспертов, постоянно снабжавших его новостями обо всех и обо всем. Например, чтобы быть в курсе возрастающей опасности, исходившей от гитлеровской Германии, он просил послов и самых разных людей, посещавших Германию, подробно ему обо всем рассказывать. Он читал книги, газеты, слушал новости по радио, беседовал с военными экспертами. У него даже были свои информаторы непосредственно в армии. А еще Черчилль следил за всеми новинками стремительно развивавшейся техники, в особенности военной.

Даже оставаясь в стороне от политического процесса, Черчилль никогда не терял веры в себя и сохранял свою «агентуру».

Упорство, которое проявлял Черчилль все эти годы, пока в 1939 году, после начала Второй мировой войны, он наконец снова возглавил Военно-морское министерство, было почти выше человеческих сил, если вспомнить его энергичность и честолюбие. Но он никогда не сдавался.

Да разве иначе он когда-нибудь получил бы шанс сыграть ту выдающуюся роль, к которой он чувствовал свое предназначение? В конце 1929 года ему было пятьдесят пять лет. В начале 1939 года он приближался к своему шестидесятипятилетию, возрасту, когда обычно люди уходят на покой. Вера Черчилля в то, что он рожден для великих дел, была основой его упорства и терпения, даже если кому-то она покажется утрированным вариантом самоуверенности. «Постоянное напряжение, а не сила или благоразумие — вот ключ к высвобождению потенциала». Эти слова тоже принадлежат Черчиллю. Вообще, многие высказывания Черчилля посвящены как раз теме упорства. Занимая пост премьер-министра во время Второй мировой войны, он снова и снова призывал к упорству. В понимании Черчилля оно было важной предпосылкой победы.

Черчилль считал упорство не пассивным терпением, а динамичным действием.

Для Черчилля, что вполне соответствует его характеру, и речи не могло быть о простом терпении. Он и в выжидании хотел действия: «Весь фокус в том, чтобы встать на один раз больше, чем упал».

Если посмотреть на поражения, которые Черчиллю пришлось пережить за свою долгую политическую карьеру, то понимаешь, что у него было вполне достаточно поводов отчаяться в том или ином решении, сдаться, полностью отойти от политики. Но Черчилль не уступил, он следовал другому правилу, которое тоже приписывают ему: «Воздушные змеи взлетают против ветра, а по ветру никогда».

В конечном счете упорство Черчилля в неприятии Гитлера подготовило его последующее назначение премьер-министром. Потому что когда в 1940 году начались поиски преемника неудачливого Невилла Чемберлена, то среди всех ведущих британских политиков как раз Черчилль, неустанно предупреждавший об опасности Гитлера, этот аутсайдер тридцатых годов, внушал уверенность в своей способности возглавить руководство страной в борьбе с гитлеровской агрессией. Все полагали, что именно он окажется человеком, который готов к создавшейся ситуации и знает, как победить.

Упорство Черчилля не противоречило его нетерпению, его бурной активности. В течение десятилетий многие видели в нем только человека, способного блестяще реагировать на требования данного момента, человека незамедлительного действия, но никак не расчетливого политика, который продвигается вперед мелкими шагами и умеет выжидать. Скорей всего, Черчилль обладал всеми этими качествами.

Цель жизни Черчилля была так велика, что с какого-то момента он не мог делать ничего другого, как терпеливо выжидать, учиться ждать своего часа. Но, как уже было сказано, его ожидание никогда не было пассивным, он всегда действовал. Он делал то, что мог, и эта активность не только спасала его от парализующего бездействия, но и поддерживала во всех отношениях в форме. Если придет его время, он будет готов. Если не придет, он это переживет, правда, болезненно, иногда очень болезненно, как он сам признавался. Но когда его час наконец пробил — хотя и очень поздно, потому что ему было уже почти шестьдесят шесть лет, когда он все-таки стал премьер-министром, причем в момент величайшей опасности, угрожавшей его родине, — он оказался во всеоружии. Многие после стольких лет «вне игры», вероятно, упали бы духом, сказали бы, что их время прошло. Но только не Черчилль.

Когда двадцать девятого октября 1941 года, в середине войны, он выступал перед учениками своей школы в Харроу и произнес знаменитые слова: «Никогда не сдавайтесь, никогда, никогда, никогда. Ни в великом, ни в малом, ни в важном, ни в пустяках…» — он наверняка думал не только о вызовах полыхавшей войны, но и об испытаниях повседневной жизни, профессиональной и частной. И он знал, о чем говорил.