Все великие веши просты, и каждую из них можно выразить одним словом: свобода, справедливость, честь, долг, милосердие, надежда.

Какие моральные принципы были у этого человека, который, казалось, так неутомимо гнался за славой? И были ли вообще? Черчилль времен Первой мировой войны с его жгучим честолюбием, с желанием участвовать во всех битвах никому не был по душе. Неужели он чувствовал обязательства только перед самим собой? Неужели он не понимал, что такое верность?

Оба раза, когда Черчилль переходил из партии в партию, многие критики считают яркими примерами его оппортунизма. Если это полезно для его политической карьеры, говорят они, то Черчилль предает не только своих соратников, но и свои убеждения. В 1904 году Черчилль перешел из Консервативной партии в Либеральную, а в 1924 году вернулся к консерваторам. И на самом деле уже первым переходом из партии в партию Черчилль определил свою роль аутсайдера. И хотя позднее он даже стал лидером консерваторов, все равно по-настоящему своим его не считала ни одна партия.

Черчилль не только внешне производил впечатление индивидуалиста-одиночки. Он и сам про себя знал, что по-настояшему не принадлежит ни к одному лагерю. Почему? Потому что жил в соответствии со своими убеждениями, а они всегда были для него важнее, чем переменчивые настроения партийной лояльности.

Собственные моральные ценности были для Черчилля главными ориентирами его деятельности.

На первый взгляд смена партии в 1904 году объясняется несогласием Черчилля с таможенными ограничениями, за которые выступали консерваторы. Либералы также были против этих ограничений. Аргумент Черчилля полностью совпадал с аргументом, на который упирали либералы: пошлины скорее выгодны богатым, чем бедным, они даже повышают уровень бедности. Правда, Черчилль всю свою жизнь мало интересовался финансовыми деталями как в экономико-политических вопросах, так и в личных денежных делах. Концептуальное мышление в этом отношении было ему не свойственно. Но тем не менее и в вопросах экономики он придерживался твердой позиции, убеждения, что экономические решения должны соответствовать определенным моральным максимам. А они, в свою очередь, были тесно связаны с его собственными принципами: свободой, защитой личности и справедливостью. Поэтому нет никакого противоречия в том, что в 1904 году Черчилль покинул Консервативную партию, заявив, что не хочет ограничивать свободную торговлю, а потом, начиная с 1908 года, став министром экономики от Либеральной партии, настойчиво проводил большие социальные реформы — в частности, создание британской системы социального страхования.

Когда Черчилль перешел в Либеральную партию, противники упрекали его в том, что он держит нос по ветру. Они говорили: поскольку в правящем кабинете ему не досталось места, то теперь он хочет добиться своего и стать членом правительства вместе с либералами, которые, как предполагалось, должны выиграть следующие выборы Наверняка Черчилль думал и об этом, и, если бы все так и получилось, он был бы последним, кто стал бы возражать.

Однако Черчилль давно уже внутренне отдалился от консерваторов и по другим причинам. Они заключались, во-первых, в его весьма своеобразном понимании лояльности, во-вторых, в его моральных принципах.

Если посмотреть на его жизнь, то становятся ясны моральные принципы, которые Черчилль считал незыблемыми: верность и лояльность по отношению к друзьям и семье, непоколебимая приверженность свободе личности, глубокое чувство справедливости и великодушия.

Хотя Черчилль обладал огромным эго, которое слишком часто — причем в самый разгар боя — побуждало его не обращать внимания на позицию другого или сознательно не воспринимать ее, у него было мягкое сердце, заставлявшее его по окончании боя очень хорошо понимать точку зрения противника.

В той же степени, в какой Черчилль чувствовал себя тесно связанным с друзьями и с семьей, он чувствовал себя связанным и с тем миром, в котором вырос: с прославленным временем Британской империи, с Викторианской эпохой.

И хотя он, прагматик, всегда открытый и заинтересованный сторонник модернизации, принимал все новшества, но мечтал он о том, чтобы Британская империя уцелела в современном мире. По иронии судьбы благодаря тому, что он спас Великобританию во время Второй мировой войны, одновременно была разрушена и Британская империя, мировое господство Британии закончилось. То была цена победы. Но Черчилль никогда не переставал мечтать о величии Британии, он был монархистом сердцем и душой.

Можно было бы истолковать любовь Черчилля к монархии и к Британской империи в том смысле, что Черчилль не был демократом. На самом же деле все наоборот. Хотя Черчилль совершенно сознательно стремился к власти, он был убежден в высокой ценности демократии. «Свобода слова имеет тот недостаток, что все время говорятся глупые, отвратительные и злобные слова, — сказал он однажды. — Но в целом мы скорее готовы смириться с этим, чем отменить свободу слова». А как противник любых тоталитарных режимов он однажды заявил: «Если в шесть часов утра раздается звонок в мою дверь и я могу быть уверен, что это молочник, то я понимаю, что живу в демократической стране».

Еще одним важным принципом для Черчилля была демократия.

Некоторые историки и биографы Черчилля считают, что его моральные принципы в некотором отношении уже не соответствовали потребностям времени. Но можно утверждать, что непоколебимость его нравственных критериев во многом определяла его способность руководить. Как это ни парадоксально звучит, но именно верность Черчилля своим ценностным устоям всю жизнь придавала ему смелость идти новыми путями, возможно потому, что он всегда быстро оценивал расстояние, отделявшее выполнимое от идеальною. Его принципы давали ему определенную опору. И поэтому вскоре после всех страдании и ожесточенного противостояния Второй мировой войны уже в 1946 году в знаменитой цюрихской речи — а Черчиллю было в ту пору семьдесят один год — он заговорил о возможности объединения Европы.

Поступок Черчилля — смена партии — в истории британского парламентаризма далеко не уникален. Можно провести параллель с великим Уильямом Гладстоном, который из-за спора о свободной торговле в середине XIX века тоже перешел от консерваторов к либералам. Вообще, надо сказать, смена партии выдающимися личностями в британской политической истории — не редкость. И современник Черчилля, Джозеф Чемберлен, отец Невилла Чемберлена, несколько раз переходил из партии в партию.

Черчилль сказал однажды: «Я наговорил кучу глупостей, пока сотрудничал с Консервативной партией, и я ушел из нее, потому что больше не хотел болтать ерунды».

То, что Черчилль переходил из партии в партию, часто упоминали как доказательство его оппортунизма, но с тем же успехом в этом можно видеть проявление его индивидуальности, своеобразия его личности и прежде всего его таланта руководителя. Многое проясняют его слова: «Единственный способ сохранить доверие, когда меняются обстоятельства, — это меняться вместе с ними, сохраняя, однако, прежнюю цель».

Черчилль знал, что он, человек, отвечающий за руководство, прежде всего должен не упускать из виду главную цель и всегда быть готовым в изменившейся ситуации по-новому оценить все факторы, которые влияют на принятие решений, необходимых для достижения этой цели. Сюда относится поиск новых путей, заключение порой необычных союзов, принятие решения даже вопреки сопротивлению в собственных рядах.

И действительно, цели и принципы Черчилля никогда не менялись. Причины, по которым он в стремлении к своей цели не останавливался перед «сменой лошадей», нужно искать во внутренней независимости Черчилля. Кто-то считал Черчилля прагматиком, кто-то — оппортунистом. Для него важно было другое: «Я предпочитаю действовать правильно, а не прямолинейно».

Менять в соответствии с ситуацией средства и пути для Черчилля ни в коем случае не означало изменять своим принципам.

Тот факт, что Черчилль был в общем-то самоучкой и яркой индивидуальностью, сделал его свободным от влияния каких бы то ни было групповых связей или стандартных подходов к проблемам. Он знал, что к цели ведут не только уже известные пути, выбранные на основании опыта и по принятым правилам, но и совершенно новые подходы.

Партии и группы Черчилль рассматривал как инструмент и использовал их в своих целях, точно так же, как партии, в свою очередь, пытались извлечь свою выгоду от его членства. Черчилль был энергичным кризис-менеджером. Когда шла борьба не на жизнь, а на смерть, верность партии — а это никогда не входило в число его моральных принципов — должна была уступить место достижению цели. Истинные ценности, считал Черчилль, не имеют ничего общего с выгодой какой-то партии.

Черчилль никогда не изменял своим моральным принципам, считая их более важными, чем верность партии или группе.

На некоторую отчужденность от своей партии повлияла и его работа над объемистой биографией отца, к которой он приступил на рубеже XIX и XX веков. В своих исследованиях он узнал, как уже говорилось, что у сэра Рандольфа бывали конфликты со многими людьми, которые теперь осложняли и его собственную политическую карьеру. Черчилль снова и снова убеждался, насколько неповоротливой, негибкой, неспособной к изменениям была партия и как часто по тактическим соображениям партийная дисциплина ставилась выше убеждений. На примере отца Черчилль понял, что человек, отстаивающий свое дело, не мог полагаться на верность партии с ее изменчивым настроением, ее зависимостью от духа времени, целесообразности и соотношения сил.

Сам Черчилль уже почувствовал на собственном опыте относительность моральных принципов после своего участия в Суданской кампании. В то время как он возмущался лордом Китченером, допустившим осквернение гробницы Махди, считал это поступком, «которого можно ожидать только от гуннов и вандалов», как он писал в своей книге «Война на реке», большинство членов Консервативной партии видели в этом поступке Китченера всего лишь «глупую выходку». Что Черчилль прокомментировал следующими словами: «…теперь я уже не мог идти с ними в ногу».

После англо-бурской войны Черчилль все больше оказывался в оппозиции к политике тори не только из-за своего отношения к врагу, он ведь своими глазами видел, как обстоят там дела. Он осуждал жестокое отношение к бурским партизанам и британскую политику выжженной земли, например разрушение ферм или интернирование женщин и детей, содержание их в ужасных условиях, в результате чего погибли примерно 20 000 гражданских лиц. Также Черчилль был возмущен высказыванием министра обороны, заявившего, что Британия превратилась в воюющую нацию и таковой останется навсегда. А Черчилль хотел прекратить войну и начать мирное урегулирование. В книге «Мои ранние годы» он пишет, что в течение жизни он с этим своим желанием все время оказывался в оппозиции то к одной, то к другой большой политической партии Англии: «Я всегда отстаивал ту точку зрения, что войны или другие силовые действия нужно всеми властными способами доводить до победы, но потом протягивать побежденному руку дружбы. Поэтому во время конфликта я всегда был противником пацифистов, а по его окончании — противником джинго». Джинго — это британский вариант ура-патриотов.

Что касается обращения с побежденными бурами, то Черчилль выступал за «политику милосердия и забвения». Нужно простить повстанцев, «не наказывать их в назидание другим». И тех британцев, что перешли на сторону буров, тоже надо простить. Двадцать четвертого марта 1900 года Черчилль послал в Англию статью в командировавшую его газету. В ней он писал: все эти агрессивные действия есть результат «наших давних ошибочных действий и преступлений в Южной Африке». Далее читаем: «На войне нужно привлекать все средства, чтобы ослабить врага и заставить его пойти на уступки. На одной стороне огромные армии, неудержимо продвигающиеся вперед, бьющие и уничтожающие врага всей ужасной мощью современной военной техники; на другой — мирные фермы с женщинами и детьми, надежно защищаемые правительством, столь же милосердным, сколь и могущественным». А одной статье в «Натал уигнесс» он после окончания англо-бурской войны замечает: «Месть может быть сладкой, но она безумно дорога».

Эта точка зрения Черчилля вызвала критику в Англии. Там жаждали отомстить бурам. Да и в На-тале[1] не поддерживали Черчилля. Он вновь оказался аутсайдером.

В этом несогласии с британской политикой выжженной земли во время англо-бурской войны уже намечается его позиция во время и после Второй мировой войны: неумолимость в бою, примирение после победы.

Спустя много лет после англо-бурской войны лорд Биркенхед прислал Черчиллю латинское изречение «Рагсеге subjectis et debellare super-bus» — «Щадить тех, кто покорился, и усмирять надменных». Комментарий Черчилля: римляне предвосхитили многие из его лучших идей. И еще он добавил, что, когда британцы пренебрегали этой максимой, «дела у нас шли плохо, а когда мы были верны ей, то добивались успеха».

Это относится не только к Южной Африке, в 1930 году он записал: «Нам следовало бы покорить ирландцев и после этого дать им гомруль[2]. А оглядываясь на Версальский договор и последствия, которые в свое время невозможно было полностью предвидеть: нам следовало бы уморить немцев голодом, а потом обеспечить их продуктами питания; и после подавления всеобщей стачки (в Великобритании) нам следовало бы удовлетворить жалобы шахтеров». Черчилль отметил, что с этой своей точкой зрения он в большинстве случаев оставался в одиночестве: «Я постоянно навлекаю на себя неприятности, потому что слишком мало людей идут этим путем». Когда его однажды попросили сочинить надпись для памятника во Франции, он предложил ставшие знаменитыми слова: «В бою — решительность. В несчастье — стойкость. В победе — великодушие. В мире — доброжелательность». Предложение было отклонено.

И в отношении к своим друзьям и своей семье у Черчилля были четкие принципы. Его верность друзьям не зависела от их репутации в обществе. Если он считал, что сотрудничество приятеля важно при решении насущных политических задач, то «пробивал» это сотрудничество вопреки многочисленным голосам, тут же обвинявшим его в непотизме и протекционизме. Но если Черчилль выбирал кого-то для решения конкретной задачи, то часто оказывался прав, как, например, в случае с лордом Бивербруком, который во время Второй мировой войны под его руководством быстро и решительно повысил производство самолетов, или с профессором Линдеманном, который весьма успешно руководил статистическим отделом. Верность Черчилля семье проявилась позднее, когда он поддерживал политические амбиции своего старшего сына Рандольфа, и в его браке, не омраченном какими бы то ни было скандалами (на Клементине он женился в 1908 году, и у них было пятеро детей).

Преданность Черчилля монархии — важная часть в его кодексе моральных принципов. Король или королева не просто должностные лица, которых назначают или снимают, нет, они носят корону, потому что получили ее по праву рождения. Эта позиция Черчилля особым образом проявилась в истории с отречением короля Эдуарда VIII, когда Черчилль выступал за то, чтобы Эдуард осгался на троне. Намерение короля жениться на разведенной американке Уоллис Симпсон он не считал поводом для отречения.

Для Черчилля, как и для многих англичан, монархия была институтом, объединяющим все слои общества. Он признавал прежде всего символическое влияние монарха на политику страны. В ежедневной же политической жизни, конечно, надо было обо всем информировать монарха, но куда большую и действительную власть Черчилль признавал за парламентом.

Непоколебимая приверженность Черчилля свободе индивида была также главной причиной его антикоммунизма. Когда в России начал побеждать большевизм, он требовал «задушить его в колыбели». А в начале Гражданской войны в России Великобритания послала туда войска. В 1920 году во время войны между Польшей и Россией, в которой Польша пыталась решить в свою пользу давние территориальные конфликты с Россией, Черчилль распорядился отправить полякам оружие.

В 1924 году Черчилль снова поменял партию и опять перешел к консерваторам, из-за чего его снова стали упрекать в оппортунизме, но причины этого перехода заключались в том, что теперь слабыми оказались либералы, как при первой смене партии было с консерваторами. А Черчилль хотел всегда и безусловно находиться там, где принимаются решения. Был ли он в этот раз беспринципным, непостоянным? И при второй смене партии, которую Черчилль, кстати, словно желая подразнить своих врагов, прокомментировал остроумной фразой: «Апуопе сап rat, but it takes a certain ingenuity to re-rat» («Каждый может сбежать, но требуется определенное мастерство, чтобы сбежать обратно»), имеет смысл повнимательнее приглядеться, что именно побудило его к такому поступку.

За прошедшее время в результате революции в России на политической сцене Европы появилась реальная угроза коммунизма, и Черчилль был в ужасе от ленинского большевизма. Ллойд Джордж, премьер-министр от Либеральной партии, при котором Черчилль с 1917 года занимал разные должности в кабинете министров, радовался, что выиграл войну против Германии. А Черчилль считал Советскую Россию намного более опасным врагом, чем побежденного с такими большими жертвами противника по Первой мировой войне. К этому следует добавить, что возникшая из рабочего и профсоюзного движения Лейбористская партия в начале 1924 года впервые оказалась самой сильной по результатам выборов и даже смогла (и либералам пришлось это стерпеть) образовать правительство.

Для Черчилля было потрясением, что теперь рабочие, а следовательно, и социалисты могли стать членами правительства. Он понял, ему необходимо вернуться к консерваторам, если он хочет остаться верным своим принципам и помочь сохранить тот мир, который он считал своим.

И он сделал это, став намного радикальнее. Во время событий, связанных со всеобщей стачкой в Великобритании 1926 года, он придерживался крайних позиций. Следуя девизу «Враг моего врага — мой друг», Черчилль хвалил даже Муссолини, фашизм которого «сослужил хорошую службу всему миру». Потому что он показал, «как победить силы, ведущие подрывную деятельность». В режиме Муссолини Черчилль видел «бастион против коммунизма» и в конце концов увлекся настолько, что позволил себе назвать Муссолини «римским гением» и «величайшим законодателем (lawgiver) среди людей». Но потом Черчилль все-таки понял, что ошибался.

При всем своем индивидуализме и честолюбии Черчилль веет да придерживался одних и тех же принципов. Сколько бы раз он ни менял партии, его верность Британской империи, монархии, его убежденность, что демократия — лучшая из всех форм государственного устройства, оставались неизменными. В одной из речей в нижней палате осенью 1947 года он сказал об атом в присушен ему манере: «Демократия — наихудшая форма правления, если не считать всех остальных». Поскольку он всегда оставался верен своим принципам и никогда не забывал о своей цели — защищать их, он выбирал то один, то другой радикальный путь, иногда совершал ошибки, но в конечном счете все же всегда сохранял верный курс именно благодаря своим непоколебимым принципам.