Стиль — мелочь, отсутствие которой замечаешь.

Известный своим остроумием Оскар Уайльд утверждал, что одна из самых важных задач в жизни — это выработать свой стиль поведения. Знаменитый писатель прав в том смысле, что то, как ведет себя человек, принимаясь за какое-либо дело, во многом определяет его успех или неуспех.

Чем-то в своем стиле поведения Черчилль обязан происхождению, что-то пришло с опытом. Для Черчилля не было ничего необычного в том, что он отдавал распоряжения, а люди его слушались. Этому он научился еще в детстве, обращаясь к слугам. В архитектуре своей личности он воспринимал это совершенно естественно как фундамент, дававший ему способность руководить.

В стиле поведения Черчилля помимо всего прочего была непоколебимая уверенность в своей исключительности.

После ужина с двадцатидевятилетним Черчиллем общественная деятельница и социалистка Беатриса Вебб, знаменитая своими многочисленными острыми характеристиками, написала о нем в дневнике: «Неутомимый, почти невыносимый, не способный к продолжительной спокойной работе, честолюбивый, самоуверенный, поверхностный и реакционный, но с определенным личным обаянием, большим мужеством и некоторой оригинальностью, не интеллектуальной, а в характере».

То, что он говорил «исключительно о себе самом», довершило неблагоприятное впечатление, составленное Беатрисой Вебб. Черчилль той поры был словно ходячая электростанция, питающая себя саму. Он оставил военную службу и вернулся в Англию, где его уже хорошо знали благодаря активной деятельности в последние годы.

К тому времени, когда эта социалистка встретила его в 1903 году, честолюбивый Черчилль уже несколько лет работал над собой. Например, он более или менее залатал пробелы в образовании, избавился от шепелявости и страха перед публичными выступлениями. Во всем этом Черчиллю помогла его целеустремленность, которая не покидала его всю жизнь. Заметное уже в раннем детстве стремление никогда не сгибаться превратилось теперь у Черчилля в стиль поведения.

Еще одной важной чертой в характере Черчилля стала вера в успех. Во время Первой мировой войны Черчилль однажды заявил: «Дела никогда не будут так хороши, как ты ожидал, это так же верно, как и то, что они никогда не будут так плохи». Эта установка, что если только сильно постараться и сделать все, что можешь, то плохого будет столько же, сколько и хорошего, неудача компенсируется удачей, определяла отношение Черчилля к жизненным проблемам.

Черчилль ни одной минуты не сомневался, что рано или поздно сможет сделать все, что запланировал, если только будет оставаться самим собой, если неуклонно будет действовать сообразно своим потребностям и своему честолюбию.

Эта жизненная позиция питала и его непоколебимо высокую самооценку, которую он демонстрировал — открыто и без стеснения — и которая вовсе не была наигранной. Правда, уверенность Черчилля в себе, почти переходившая в убежденность, что его бережет Провидение, иногда приводила к беде. Так, в возрасте восемнадцати лет он со своим младшим братом и младшим кузеном играли в войну. Перебегая по мостику, перекинутому через овраг, Черчилль оказался в западне. На обоих концах моста стояли его преследователи. Черчилль решился прыгнуть. В сознание он пришел через три дня. Уинстон ударился о землю с высоты примерно десяти метров, хотя падение немного смягчили кроны деревьев. Встать с постели он смог только спустя три месяца, да и то с трудом. Из-за разрыва почки и других травм Уинстон проболел целый год.

Многие современники нелестно изображают поведение Черчилля, шумное, привлекающее всеобщее внимание. Он никого не оставлял безразличным. Все, кого он встречал, или робели, или сразу же пытались противостоять ему. Поэтому как раз сильные личности были склонны к тому, чтобы особенно язвительно судить и рассказывать о нем. Как Беатриса Вебб, которая, кстати, много лет спустя, когда Черчилль в одной речи изложил, к ее большому удовлетворению, ее мысли, изменила свое суждение на более мягкое. Теперь она уверяла, что у него выдающиеся способности («Не is brilliantly able»), а вот Дэвид Ллойд Джордж — будущий премьер-министр и многолетний политический соратник Черчилля — хоть и умный парень, но не обладает ни таким интеллектом, «как у Уинстона, ни такой привлекательной харизмой».

Черчилль всегда придерживался однозначной точки зрения, но никогда не страдал узостью взгляда.

Сразу после победоносной суданской кампании и ухода с военной службы Черчилль за очень короткий срок написал свою следующую книгу. Уже в 1899 году появилась его «Война на реке» — описание военных действий в Египте и Судане. В этой книге, считающейся шедевром, Черчилль нашел тот особый стиль, который сохранится на протяжении всего его литературного творчества. Особенно примечательно то, что он рассматривает проблемы с разных точек зрения. Это позволяет предугадать широту взгляда будущего руководителя и политика. Черчилль никогда не изображает события и явления одномерно, плоско. Он исходит из того, что существует несколько аспектов, и в своих рассказах и анализе показывает, как они влияют друг на друга. Таким образом, в его описаниях есть исторически верное изложение фактов, их анализ и его личный опыт. И поэтому в стиле Черчилля видны и его личность, его эмоции и радости. Его книги затрагивают сферу чувств, но одновременно содержат и профессиональный анализ.

«Война на реке» пользовалась очень большим успехом у читателей. Однако в военных кругах столь откровенная критика организации и руководства армией встретила не очень теплый прием. Потому что Черчилль, который был всего лишь лейтенантом и до тех пор еще ни разу не командовал серьезными операциями, в книге занял пусть даже неосознанно, но позицию военачальника. Он решил, что уже может компетентно судить о войне.

Работая над «Войной на реке», Черчилль руководствовался историческими трудами Маколея и Гиббона. Он использовал манеру обоих этих авторов четко формулировать и излагать мысли, обогатив ее собственными идеями. Образцом ему служили сопоставление противоположных тезисов у Маколея и «краткие, отточенные обороты» Гиббона.

Итак, Черчилль пользуется определенными приемами, которые должны составить его собственный стиль, и это показывает, как он искал собственную выразительную манеру и развивал, поддерживал, обогащал ее, опираясь на высокие образцы. Он не копировал, а брал на вооружение определенные приемы, которые сформировали его стиль.

Манера поведения Черчилля, вся его личность видны в его авторском стиле: кратком, выразительном, образном, захватывающем. Или, если воспользоваться его словами: «Старые слова лучшие из всех, а краткие — лучшие из лучших».

Черчилль всегда был открыт для новых идей и, как он сам признавался, охотно брал пример с манеры поведения и поступков других людей. Однако новые идеи всегда должны были служить его делу, помогать ему.

Вероятно, именно потому, что Черчилль ценны индивидуальность, всегда уверенно отстаивал свое дело, не избегал конфликтов, у него развилось ярко выраженное чувство справедливости.

Он не делал секрета из того, кто повлиял на него как на автора, столь же мало он скрывал, у кого учился ораторскому искусству.

В 1893 году, когда восемнадцатилетний Черчилль, закончив школу и оправившись от тяжелых травм, полученных при прыжке на деревья, готовился поступать в военную школу Сэндхерст, в доме своих родителей он познакомился со многими значительными политическими деятелями той поры. Черчилль заметил, что эти государственные мужи, даже непримиримые политические противники, в частном общении — например, за столом — встречались очень любезно и с изысканной вежливостью. А на публике, словно на сцене, придирались к каждой мелочи.

Черчилль усвоил определенный кодекс поведения и манеры, принятые среди этих политиков. Они ожесточенно боролись за свое дело и осознанно шли на личные оскорбления в свой адрес, а иногда в пылу битвы и намеренно провоцировали противника. Но после столкновения были готовы к примирению, прощению, забвению обид. Сам Черчилль в споре отказывался даже говорить о точке зрения другой стороны. А когда спор заканчивался, вполне мог понять чужие аргументы.

«Я всегда прощаю политические нападки и оскорбления, если они не касаются частной жизни», — написал он в 1921 году в одном письме.

Еще в молодости Черчилль запомнил, что для политика намного важнее, какое впечатление он производит во время публичных выступлений. Этому в равной степени способствовали расширенное избирательное право, которое привело в политику рабочих, и начало развития СМИ, состоявших на рубеже XIX и XX века в основном из многотиражных газет. В то время Черчилль часто посещал парламентские дебаты. И здесь он внимательно наблюдал за поведением парламентариев. Однажды он стал свидетелем бурного столкновения своего отца с сэром Уильямом Харкортом, бывшим в то время одним из самых видных представителей партии либералов. Харкорт впал в ярость и, как вспоминает Черчилль, стал «очень агрессивен в своих замечаниях». Но, к удивлению Черчилля, спустя короткое время Харкорт подошел к нему, широко улыбаясь заговорил с ним и спросил, как ему понравился спор.

Разумеется, и чувство справедливости, благородство, так ярко выраженные в английской ментальности, способствовали тому, что у Черчилля выработался стиль поведения, при котором в борьбе он был неумолим и несгибаем, но после окончания схватки в случае победы вел себя великодушно, а в случае поражения — признавал его и демонстрировал необходимую лояльность. Так, например, Черчилль сказал своему противнику, проиграв спор о независимости Индии: «Вы не можете ожидать от нас ничего, кроме молчания или помощи».

К борьбе Черчилль относился исключительно положительно.

Столкновения и споры сами по себе означали для Черчилля нечто хорошее. Он словно на свой лад следовал тезису Гераклита о том, что бой — отец всего: борьба являлась для Черчилля дорогой к новому. Бороться означало приобретать опыт и накапливать силы, борьба давала возможность самосовершенствования, развития. Она была сражением за лучшее — за лучшую идею, лучшее решение. Не важно, шла ли речь о политических или военных вопросах или о собственной жизни. Черчилль любил бороться. Например, когда было необходимо отстоять свою точку зрения в парламентских дебатах, или мобилизовать Англию на войну против агрессии Гитлера, или полднее, когда ему пришлось бороться с последствиями апоплексического удара. Борьба стала для него приключением, вызовом его упорству и выносливости. Сострадание к себе во время столкновений было ему чуждо.

И к манере поведения во время схватки у него было свое отношение: «Я люблю людей, которые улыбаются в бою». Само собой разумеется, что он любил такую улыбку только тогда, когда она была действительно искренней, а не маской.

Черчилль выбирал себе образцы для подражания и восхищался людьми, оценивая прежде всего качества их характера.

В 1899 году глубокое впечатление на молодого Черчилля произвел сэр Ивлин Бэринг (будущий лорд Кромер), занимавший тогда пост британского генерального консула в Египте. Он правил, как писал Черчилль, спокойствием, снисходительностью и ожиданием, но в первую очередь невыразимым терпением. По словам Черчилля, сэр Бэринг совсем не заботился о производимом впечатлении, он интересовался только осуществлением своих долгосрочных целей и планов. Для Кромера имело значение не уважение к его личности, не титул, а только результат его усилий. Черчилль пишет: «Его обязанности не были четко определены; он мог бы быть ничем, но в действительности он был всем. Его слово было законом». И поэтому для Черчилля Кромер являлся «воплощением высшей власти без помпы и блеска».

Черчилль отослал свою рукопись «Войны на реке» лорду Кромеру, который очень придирчиво отредактировал ее. В письме к Черчиллю он так комментирует свою работу: «Мои замечания, я знаю, часто были очень резкими», но; «Я сделал дли вас то, чего вceгда просил от других для себя» Потому что «невозможно выразить, насколько лучше, если на твои ошибки указывает друг еще до того, как ты начал действовать, чем враг, когда уже поздно что-то изменить».

Восхищение Черчилля лордом Кромером было безгранично. Черчилль вообще умел безудержно восхищаться. После суданской кампании он, вначале преисполненный скепсиса, начал с большим уважением относиться к своим товарищам по Двадцать первому уланскому полку; «Каждый солдат — умный человек, знающий, чего хочет».

В своем восхищении, как и во всем, что ему нравилось, Черчилль был откровенным. Это заметно и в его книгах. То, что он пишет о себе самом, полно ироничного спокойствия и не содержит горечи. В отличие от воспоминаний других государственных деятелей в книгах Черчилля нет сведения счетов с противниками. Хотя он часто пишет о спорах, борьбе и оскорблениях, но он никогда не пишет о людях, с которыми боролся, в уничижительном тоне. Его более поздняя книга «Великие современники», вышедшая в 1937 году, — яркое тому доказательство. Хотя в этом сборнике эссе он описывает также людей, к которым относится по меньшей мере противоречиво — например, Герберта Генри Асквита или Джорджа Бернарда Шоу, — а его характеристики полны иногда язвительной иронии и отточенной резкости, однако ни один из портретов нельзя назвать злобным или унизительным. Наоборот, книга пронизана человеческим теплом и приязнью, Черчилль явно старается понять каждого из описываемых деятелей.

Отвращение и ненависть были чужды Черчиллю. Единственным исключением был Гитлер. Во время Второй мировой войны Черчилль сказал своему личному секретарю Джону Колвиллу: «Я ни к кому не испытываю ненависти, кроме Гитлера. На это есть профессиональные причины». Поэтому о немецком диктаторе Черчилль в «Великих современниках» пишет резче всего, но при этом все равно старается быть объективным.

Черчилль всегда отдавал должное успехам других, причем по убеждению, а не для того, чтобы мотивировать кого-то, и уж совсем никогда по расчету.

Признание чужих успехов было у Черчилля всегда глубоким и искренним, он восхищался чужими победами от чистого сердца, а не потому, что это сулило какую-то выгоду или — как позднее на руководящих постах — чтобы мотивировать людей. Об этом свидетельствует поведение Черчилля в одном эпизоде во время англо-бурской войны в Южной Африке в 1899 году, когда он снова был военным корреспондентом. Бронепоезд, в котором находился Черчилль, попал в засаду. Машиниста ранили в лицо, рана сильно кровоточила, и он хотел сбежать. Черчилль пробрался к паровозу, сумел уговорить раненого, что снаряд никогда не попадает дважды за один день в одного и того же человека, и пообещал ему награду за отвагу. Машинист, без которого бронепоезд не мог ехать, в конце концов согласился остаться, смог привести поезд в движение и спас от гибели многих раненых солдат. Прошло десять лет, а власти так ничего и не сделали для этого человека. Но Черчилль тем временем стал государственным секретарем Министерства внутренних дел, вот тут-то он и выполнил свое обещание. Он сделал все для того, чтобы машинист и кочегар паровоза получили орден Альберта, высочайшую награду, которой могут быть отмечены за отвагу гражданские лица.

Ни в косм случае нельзя недооценивать влияние стиля жизни Черчилля на его успех: «Я убежден, что невозможно заниматься самыми серьезными делами в мире, если ничего не смыслишь в самых приятных». Ограничений в удовольствиях для него почти не существовало, его тянуло к развлечениям, стоившим недешево: к хорошей еде, комфорту во время поездок, к дорогим винам, карточным играм с высокими ставками.

Черчиллю подходило только самое лучшее. И это тоже заставляло его добиваться чрезвычайных результатов. Ведь такую жизнь надо было оплачивать.

Однажды, живя в отеле, он снял трубку. Звонили из дирекции, чтобы узнать, нет ли у него каких-либо пожеланий. Изменив голос, Черчилль ответил, словно был слугой:

— Господин Черчилль легко довольствуется самым лучшим.

Отношение Черчилля к деньгам сводилось к двум правилам. Во-первых, расходы определяются потребностями, а не возможностями. Во-вторых, если разрыв между доходами и расходами слишком велик, надо увеличить доходы. Таким образом, склонность Черчилля к роскоши привела к неожиданному результату: он старался как можно больше иметь и зарабатывать денег. Признаем, несколько странный способ планирования финансов, но Черчилль поступал именно так.

В свое время, еще когда он служил лейтенантом в Индии, Черчилль пытался получить от матери дополнительное вспомоществование. Но вскоре понял бесплодность своих усилий. И не потому, что его мать была скупа, а потому, что она тоже любила жить на широкую ногу. Она жаловалась на свое неумение считать деньги. Он получал от нее в пересчете на сегодняшние деньги 2500 евро в месяц, и ему этого не хватало.

В одном из писем матери он пишет: «Если уж быть совершено откровенным, то нет никакого сомнения, что мы оба, и ты, и я, одинаково легкомысленны, расточительны и экстравагантны. Мы оба знаем, что хорошо, и хотим это иметь. А оплата — это дело будущего… Мне нравятся все твои экстравагантные поступки — больше, чем тебе мои, — и мне кажется самоубийством, когда ты тратишь 200 фунтов на бальное платье, точно так же, как тебе, когда я покупаю лошадь для поло за 100 фунтов. И все-таки я думаю, у тебя должно быть это платье, а у меня — лошадь. Загвоздка в том, что мы чертовски бедны».

Занявшись писательским трудом, он нашел наконец желанный источник денег. В 1903 году, после своих приключений в англо-бурской войне, которые окончательно сделали его знаменитостью, гонорары за публикации, а также весьма выгодные поездки с публичными чтениями принесли ему 10 000 фунтов. По сегодняшним меркам — 700 000 евро.

В письме он признавался матери: «Я очень горжусь тем, что среда миллиона моих ровесников нет никого, кто меньше чем за два года сумел бы заработать 10 000 фунтов, не имея никакого начального капитала».

Принцип Черчилля, что он должен иметь только самое лучшее, виден и в том, как он обошелся с заработанными деньгами. Он отдал их финансовому эксперту и богатому предпринимателю сэру Эрнесту Касселу, чтобы тот распоряжался этим состоянием и приумножал его. Биограф Черчилля Рой Дженкинс очень метко заметил: если бы Черчилль брал уроки игры на фортепьяно, то только у самого знаменитого в то время британского композитора Эдуарда Элгара, а если бы ему понадобилась медсестра, то речь могла бы идти не меньше как о Флоренс Найтингейл.

Во всем, что делал Черчилль, он старался достичь максимального результата.

Как уже было упомянуто, Шарль де Голль однажды заметил, что Черчиллю по плечу самые трудные задачи, при условии, что это — великие задачи. Этим высказыванием он попал в «десятку» и выразил в одном предложении силу и слабость стиля жизни Черчилля. Ставя своей целью только лучшее и величайшее, он сам создал фундамент своего величия. Оборотной стороной такого созданного им самим образа была повседневная жизнь, то, что относится к бытовой сфере, в его случае — рутинная работа, например, в должности, которая не особенно увлекала его и приносила слишком мало возможностей и славы. Как раз должность канцлера Казначейства, которую он себе напророчил еще в юности, оказалась всего лишь исполнением романтического желания, потому что таким образом он достиг величия своего отца. Но для него это было ничто: и потому, что финансовые вопросы его мало интересовали, и еще потому, что ему было скучно.

Опасность, которую таила в себе манера Черчилля мыслить только большими величинами, выразил однажды его друг, знаменитый своим ехидным языком лорд Биркенхед: «Когда Уинстон на своем месте, он исключителен, когда нет — святых выноси!»

И все-таки было бы неверно видеть в Черчилле человека, думавшего только о великом. Он вполне понимал необходимость повседневной административной работы и того, что именно она и создает предпосылки для великих дел. Его ежедневная деятельность на посту министра обороны была отмечена железной дисциплиной — в переписке, в обязательных памятных записках и четком распорядке дня. Сам Черчилль говорил по этому поводу: «Нужно находить удовольствие в том, что делаешь. Бессмысленно делать только то, что нравится».

Благодаря таким качествам те, кому Черчилль нравился, относились к нему еще лучше. Тем же, кому он казался подозрительным, он давал еще большую пищу для подозрений.

Отношение Черчилля к своеобразию своей личности было однозначно: он всегда оставался самим собой и был готов к тому, что кого-то это может раздражать.

Он ничего не предпринимал против публичных нападок на его стиль жизни. Ему они не портили настроения, он не придавал значения тому впечатлению, какое производил как частное лицо. Ни слухи о его сомнительных друзьях, вроде уже упомянутого Биркенхеда, который в конце концов умер от алкоголизма, ни якобы сомнительные источники богатства его друга лорда Бивербрука Черчилля не трогали. А сплетня о том, что он может быть отцом другого своего друга, тоже весьма сомнительного молодого человека, Брендана Брэкена, даже доставила Черчиллю удовольствие. Когда его жена Клементина заговорила с ним об этой сплетне, он ответил, что это все выдумки: он все точно подсчитал, об отцовстве не может быть и речи. И это при том, что Черчилль, насколько известно, никогда не имел ни одной внебрачной связи. Но ради хорошей шутки он не боялся даже вызвать недовольство жены.

При всем его честолюбии Черчиллю всегда была свойственна демонстративная самоирония.

Как раз эта манера, смесь из самоуверенности («История будет добра ко мне, потому что я намереваюсь писать ее»), самоиронии и любви к меткой шутке, и сделала его таким находчивым.

Марку Твену принадлежит фраза: «То, что думает человек о себе, и определяет его судьбу». К Черчиллю это относится в совершенно особой степени. Его стиль поведения, в чем бы он ни проявлялся, имел решающее значение для достижения успехов. Черчилль мыслил великими категориями, ставил перед собой великие цели, любил вызовы и никогда от них не уклонялся — и только поэтому смог добиться выдающихся результатов, благодаря которым и вошел в историю.