Если хочешь доказать что-то важное, не старайся быть изысканным или ловким. Пользуйся кувалдой, бей сразу, вернись и ударь еще раз. А потом нанеси третий, сокрушительный удар.

Черчилль был убежден, что все сообщения следует формулировать кратко, четко и выразительно, желательно с деловыми, яркими предложениями, как надо действовать. Он считал «чистой ленью» нежелание «сжимать мысли до разумного объема». Поэтому в августе 1940 года он разослал всему военному кабинету «меморандум», где изложил требования ко всем документам, которые должны раздаваться членам кабинета. Он требовал, чтобы в будущем все бумаги были краткими и содержали только основные пункты затронутой темы. Эти пункты должны быть оформлены в виде параграфов или отдельных предложений. Все, что необходимо для объяснения или лучшего понимания, должно быть написано в приложении.

«Толщина этого документа хорошо защищает его от опасности быть прочитанным» — так он однажды прокомментировал слишком большой отчет.

Черчилль использовал все имевшиеся в то время средства связи: радио для обращений к британскому народу; телефон для непосредственного и постоянного личного контакта, например, с Рузвельтом, находящимся по ту сторону Атлантики; многочисленные ежедневные «меморандумы» и записки для сообщения всем командным структурам и штабам сведений о последних идеях, действиях и приказах. В многочисленных письмах Черчилль информировал о происходящем глав государств и правительств стран-союзников и британских доминионов. И делал это доверительным, неформальным тоном и ясным языком.

Нельзя забывать и о публицисте Черчилле, умевшем в статьях и книгах популяризировать не только свои идеи, но и самого себя. Уже первые свои статьи он, тогда еще только рвущийся в политику молодой человек, использовал для критики военного руководства и агитации за себя и свои идеи.

Но самое яркое впечатление Черчилль производил благодаря своему ораторскому дару.

Вне всяких сомнений ораторское искусство Черчилля было важным элементом его успеха.

В своем раннем сочинении «Основы риторики», написанном во время военной службы в Индии, он восторгался: «Из всех способностей, данных человеку, ни одна не имеет такой ценности, как дар риторики. — И, словно догадываясь о своей будущей жизни: — Тебя могут выкинуть из партии, тебя могут предать друзья, тебя могут лишить должностей — но, если ты обладаешь властью над словом, ты все равно будешь внушать страх».

Черчилль умел извлекать максимум из своих речей: во-первых, он пропагандировал свои идеи, причем делал это в свойственной ему манере. Он сочинял текст и драматургию речи, в которой убедительность шла по нарастающей. Во-вторых, произнося речь, он проверял на слушателях их реакцию на его идеи и доводы.

Черчилль считал речи особенно важным средством общения, поэтому всегда готовил их с большим старанием.

Всю свою жизнь Черчилль чрезвычайно основательно работал над речами. Он тратил часы, даже дни на подготовку выступлений. Позднее он диктовал, часто по ночам, при этом ходил взад и вперед, развивая, отбрасывая или углубляя свои мысли. Так он упорядочивал свои идеи, а проговаривая речь, предугадывал впечатление, которое она произведет. Он знал, что произнесение мыслей, формулирование идей и аргументов вслух намного быстрее позволяют проверить суть выступления, чем молчаливое написание текстов.

Когда диктовка заканчивалась, Черчилль просил дать ему текст и продолжал исправлять и изменять его. Дело кончалось тем, что речь он знал почти наизусть. В начале своей карьеры он даже специально заучивал их. Позднее ему было достаточно держать текст в руках. Обычно ораторы читают по рукописи, в которой выступление написано сплошным текстом. Как правило, он напечатан немного крупнее обычного, чтобы легче было читать. Некоторые ораторы еще выделяют карандашом отдельные акценты. Черчилль придумал абсолютно оригинальную технику. Он просил печатать речи в виде строф с короткими строками и абзацами. Поэтому на первый взгляд рукописи его речей выглядят как очень длинные стихи. Помощники Черчилля называли это написать речь «в форме псалма». Такая, похожая на псалом, лирично-ритмическая обработка фраз, которые он собирался произнести, помогала Черчиллю сразу взять правильную интонацию, ритм и делать паузы в нужных местах.

Вот почему обращения Черчилля, в большинстве случаев заранее детально проработанные, производили впечатление рождающихся сию минуту спонтанных выступлений. Его близкий друг Биркенхед однажды остроумно сказал: «Уинстон провел лучшие годы жизни за подготовкой своих экспромтов».

Знание текста более или менее наизусть давало Черчиллю уверенность при выступлении, а значит, и возможность в любую минуту отреагировать на поведение публики и в случае необходимости изменить ритм доклада. Это позволяло ему говорить свободно и чувствовать настроение слушателей — и Черчилль умел пользоваться этим.

В построении своих речей Черчилль придерживался определенной структуры. Все фразы вели к цели, которой он, собственно, и хотел достичь.

Речь должна иметь ясную цель, которую оратор обязан донести до слушателей своей аргументацией и драматургией выступления.

В своем сочинении «Основы риторики» Черчилль указывал на то, что нужно определить суть аргумента — причину, делающую его неопровержимым, — и всю речь свести именно к ней.

Важной частью выступлений Черчилля — как и вообще его стиля общения — были определенные речевые приемы, которыми он постоянно пользовался. Например, метафоры и противопоставления.

Метафоры были близки его сути, он ведь был человеком чувства. С их помощью он делал абстрактные понятия образными, ясными и надолго запоминающимися. Самая его знаменитая метафора — «железный занавес», отгородивший Восточный блок, который объединил Советский Союз и восточноевропейские страны, оказавшиеся под его влиянием. На самом деле выражение «железный занавес» принадлежит не Черчиллю. Впервые его употребила в 1920 году британский политик Этель Сноуден в своей книге «По большевистской России» («Through Bolshevik Russia»), говоря о будущем Советском: Союзе. Но популярным оно стало после знаменитой речи Черчилля в марте 1946 года в Вестминстерском колледже в Фултоне, штат Миссури.

Однако главным его ораторским «фирменным знаком» стало противопоставление и обыгрывание противоречий. Например, Черчилль особенно часто использовал крестообразное расположение частей двух параллельных членов — хиазм, — впрочем, его любили многие великие ораторы. Примерами хиазма являются знаменитые фразы: «Предполагается, что лучше не нести ответственности и не ошибаться, чем нести ответственность и ошибаться». Или: «Оптимист видит в любой опасности шанс, пессимист в любом шансе — опасность». Джона Ф. Кеннеди этот прием вдохновил на известную фразу: «Не спрашивай, что твоя страна может сделать для тебя, спрашивай, что ты можешь сделать для твоей страны». В 1933 году Черчилль сказал о премьер-министре от Лейбористской партии Рамсее Макдональде: «Он обладает даром вложить в максимальное количество слов минимальное количество мыслей». После Мюнхенского соглашения 1938 года Черчилль произнес в парламенте: «У Великобритании был выбор между войной и бесчестьем. Вы выбрали бесчестье. Теперь вы получите войну». Особенно знаменита его фраза: «Еще никогда так много людей не были обязаны столь немногим героям так многим». Вначале он сказал эти слова в бункере во время воздушной битвы за Англию, а через четыре дня повторил их в парламенте.

В своем сочинении об ораторском искусстве Черчилль далее писал: «Нет более важного элемента в технике риторики, чем постоянный поиск самого подходящего слова». Для стиля Черчилля, оратора и писателя, характерен ясный и живой язык. Чтение его книг, например книг «Мои ранние годы» или «Вторая мировая война», никогда не утомляет, кажется, будто Черчилль сидит напротив и рассказывает все то, что ты сейчас читаешь.

На самом деле Черчилль всю жизнь добивался ясного, понятного стиля, и, безусловно, его манера диктовать тексты помогала ему в этом.

Черчилль старался пользоваться по возможности короткими словами, а лучше всего — разговорными. Больше всего ему нравилось, когда одно слово описывало то, что обычно выражают в нескольких словах. Он любил, чтобы слово рождало образ. Старался избегать профессионального жаргона, даже боролся с ним. Правильному профессионально-бюрократическому понятию предпочитал более эмоциональное. Так ополчение — военизированная организация, созданная для привлечения на добровольной основе гражданского населения к обороне страны, — изменило свое первоначальное название «Добровольцы местной обороны» («Local Defense Volunteers») на «Охрану родного дома» («Home Guard»).

Черчилль, оратор и писатель, стремился придумывать запоминающиеся фразы, и, как показывает история, ему это удавалось. Едва ли кого-то еще из знаменитых людей цитируют так часто, едва ли еще чьи-то цитаты так же знамениты. Словно Черчилль писал свои тексты специально для книг по истории. Американский журналист Эдуард Р. Марроу однажды сказал: «Черчилль мобилизовал английский язык и послал его на войну».

Иногда слова Черчилля могут показаться тяжеловесными и витиеватыми, но они соответствовали его личности.

Любовь Черчилля к языку отражала его творческую индивидуальность, его умение тонко чувствовать.

Кроме того, язык Черчилля — зеркало его характера, его неугомонности. Слова Черчилля — особенно Черчилля-оратора — бывали жесткими, могли глубоко задеть. Но это ему не мешало: «Давайте не будем бояться сказать короткую выразительную фразу, даже если ее воспримут как колкость».

Целенаправленный поиск главного аргумента в выступлении, стремление всегда найти точное и понятное слово соответствовали склонности Черчилля к созданию символов и образов. Таким символом, ставшим с молодости его опознавательным знаком, была неизменная сигара. К сигарам он пристрастился на Кубе. Даже на фотографиях он редко бывает без сигары. А еще его узнавали по шляпе. Черчилль не боялся позировать для эпатажных фотографий. Известен снимок, где он изображен с сигарой, шляпой и автоматом.

Черчилль знал, какой силой обладают образы, и использовал их при общении.

Самым известным его жестом был постоянно появлявшийся на газетных фотографиях и в кинохронике знак победы — поднятые указательный и средний пальцы. Черчилль называл этот жест подарком небес для карикатуристов. Он знал, что образы вызывают эмоции, остаются в памяти, не забываются. Во время войны они поддерживали в населении волю к победе.

Постоянное внимание к эмоциональной сфере, во всей ее многогранности, было еще одним плюсом его стиля общения. Черчилль всегда давал волю своим чувствам, но никогда не позволял им руководить собой. Это правило действовало в отношениях с лицами одного с ним статуса, и в отношениях с теми, кем он руководил, и в отношениях с союзниками и даже с врагами. Правда, эмоциональность Черчилля нередко давала пищу скептикам или противникам, но она же нередко приносила ему поддержку и успех. Какое значение могут иметь эмоции при руководстве людьми, Черчилль понял еще в молодости в Индии, где он командовал индийскими солдатами. Языковой барьер делал почти невозможным общение с ними. Черчилль выучил несколько приказов, но заметил: подчиненные очень внимательно за ним наблюдают, чтобы по его интонациям понять, как обстоят дела. Черчилль пишет: «Когда им улыбаются, они тоже улыбаются. Поэтому я улыбался изо всех сил».

Но при этом стиль общения Черчилля оставался искренним. Прежде всего это касалось отношений с сотрудниками, когда он был военным премьер-министром.

Черчилль был трудным начальником: терпение не входило в число его добродетелей. Его приступы ярости из-за медлительности или недостаточной компетентности вызывали страх. И он никогда не извинялся. Это тоже способ проявить свою личность, а также — способ ее принять. Но скоро становилось ясно, что злится Черчилль недолго. За взрывом гнева вполне мог последовать комплимент. А еще он никогда не скупился на похвалу и ободрение. Он знал, насколько важно поощрение, особенно в периоды кризисов. Начальник должен вселять оптимизм — такова позиция Черчилля. В суровое и трудное время своей важной задачей он считал поддерживать в людях веру, что именно теперь они могут совершать великие поступки, что, несмотря на все потери, они способны многого достичь. Эта уверенность Черчилля возникла из упорства и воли к сопротивлению. Но и его собственная вера, что он рожден для великих дел, играла важную роль: она порождала убеждение, что все, работавшие с ним, призваны для того, чтобы войти в историю. Такой харизматический стиль руководства удается, если не изменять самому себе. И он мог внушить уверенность в себе другим. Член кабинета министров Лео Эмери рассказывал: «Все и всегда выходили от него, чувствуя себя гораздо более мужественными людьми».

В тяжелые дни во время эвакуации британских войск через Ла-Манш Черчилль разослал членам кабинета и высоким должностным лицам памятную записку со следующим призывом: «В эти суровые дни премьер-министр был бы чрезвычайно благодарен всем коллегам по кабинету и всем высоким должностным лицам, если они будут сохранять стойкость, не станут умалять тяжести происходящего, но вместе с тем проявят уверенность в нашей способности и непоколебимой решимости продолжать войну, пока мы не сломим врага, желающего подчинить себе всю Европу».

В общении Черчилль был открытым человеком, именно поэтому его стиль руководства вызывал в людях доверие.

Открытость Черчилля проявлялась и в хорошем, и в плохом настроении, при сообщении и хороших, и плохих новостей.

Черчилль не скрывал плохих известий. В конце Первой мировой войны офицеры немецких штабов не решались сообщать Вильгельму II дурные новости. Слишком уж бурно реагировал на них император. Черчилль — наоборот. Он выслушивал новости и предавал их гласности, но при этом сразу сообщал о новых задачах руководства.

Так Черчилль не побоялся назвать эвакуацию британских войск с побережья Франции крупной военной катастрофой. Но одновременно обратил внимание на то, что войны «не выигрывают, эвакуируя войска». Таким образом он связал сообщение о плохой новости с призывом к дальнейшей борьбе. Для Черчилля плохая новость служила поводом, чтобы заново сформулировать задачу и укрепить оптимизм, веру в то, что победа неизбежна, если только все приложат к этому максимум усилий.

Он старался открыто говорить об угрозе, но всегда видел шансы на достижение цели и не уставал заражать людей своей уверенностью.

Иногда Черчилль сознательно один-два дня не говорил о плохих вестях. Так он пытался немного смягчить удар. Потому что проигранный бой меньше огорчает, если с тех пор прошло какое-то время или случилось что-то хорошее.

Заключение союзов с Рузвельтом, а позднее со сталинским Советским Союзом потребовало от Черчилля особого искусства общения. Он считал это своей личной задачей.

Черчилль не полагался на эффективность работы делегаций или конференций, он всегда искал личного контакта, добивался доверия руководящих лиц.

Черчилль не ждал приглашений, не раздумывал над тем, кто и когда должен что-то сделать по протоколу или не уронит ли он свой авторитет, явившись без приглашения. Он брал на себя инициативу при общении с руководителями других стран. Рой Дженкинс в своей книге об Уинстоне Черчилле подчеркивает, что почти всегда визиты он наносил сам. Когда его попытки подвигнуть Рузвельта или Сталина приехать в Великобританию кончались неудачей, он снова и снова сам отправлялся в США и СССР. Но поскольку в этом случае он оказывался только гостем, то всегда была опасность выпустить инициативу из своих рук, получить лишь ограниченную возможность повлиять на ход событий. При возникновении разногласий Черчилль, в отличие от Сталина или де Голля, не замыкался в себе. Дженкинс пишет, что он «скорее был склонен нарушить молчание, чем сохранять его».

Прежде всего необходимо было привлечь Рузвельта, да еще и учитывать при этом внутриполитические интересы США. Потому что Рузвельту приходилось принимать во внимание изоляционистские настроения в стране.

Однажды Черчилль со свойственным ему образным юмором описал своему личному секретарю Джону Колвиллу, с каким вниманием он наблюдал за Рузвельтом: «Ни один влюбленный не изучал так старательно настроения и капризы своей возлюбленной, как я изучал настроения и капризы Рузвельта». Личный контакт с Рузвельтом, который установил и поддерживал Черчилль, постепенно начал приносить плоды. Если возникали трудности по мелким вопросам, этим двум государственным деятелям иногда удавалось быстро прийти к соглашению. Правда, Черчилль, несмотря на личные связи с президентом США, внимательно следил за тем, чтобы не слишком часто пользоваться ими. Потому что, «если бы я отвел неприлично большое место в личных письмах подобным темам, это быстро уничтожило бы доверительный тон, а тем самым и всю ценность нашей переписки».

В конце пребывания Черчилля на посту премьер-министра, когда победа была уже несомненной, его готовность к общению уменьшилась. После смерти Рузвельта он не поехал в Вашингтон и не воспользовался возможностью познакомиться с его преемником Трумэном, который явно этого очень хотел. Может, в эти дни Черчилль неважно себя чувствовал, может, он был слишком разочарован постоянно сокращающимся сотрудничеством с США, а может, все вместе.

Сталина же, наоборот, приходилось убеждать, уговаривать, не давать ему передышки. Несмотря на большую опасность и трудности, Черчилль летал к нему в Москву. В августе 1942 года немецкие войска стояли под Сталинградом, британцы воевали в Африке и Азии, но все еще не в Европе. В Кремле Сталин в ярости спросил Черчилля: «Когда вы начнете воевать?» — и с сарказмом добавил, что страх британских солдат наверняка уменьшится, как только они вступят в бой. Черчилль вышел из себя, стукнул кулаком по столу и ответил, что может извинить это замечание Сталина, только зная о мужестве русских солдат. Переводчик едва поспевал за быстрой речью Черчилля. Сталин, наблюдая за Черчиллем, сказал: «Я не понимаю, что вы говорите, но, видит Бог, мне нравятся ваши чувства».

Совершенно особенный стиль общения выбрал Черчилль для своих противников. Непосредственная конфронтация была результатом его чрезвычайной находчивости. А она вытекала из его высокой самооценки и связанной с ней установки, что нападки — лобовые атаки или просто иронические уколы — только оттачивают его находчивость и юмор.

Знаменитая находчивость Черчилля была следствием того, что благодаря высокой самооценке он почти никогда не чувствовал растерянности, в бою не заботился о том, что его могут ранить, и сразу же переходил в наступление.

С почти гениальной находчивостью Черчилля связано несколько замечательных анекдотов. Знаменитый британский карикатурист Дэвид Лоу сказал однажды (и это относилось не только к находчивости Черчилля), что Черчилль — один из немногих людей, которых он считает гениями. Второй — Джордж Бернард Шоу. Лоу добавил: забавно, что каждый из них думает, будто второго сильно переоценивают. Как-то Джордж Бернард Шоу прислал Черчиллю приглашение на премьеру своей пьесы с припиской: «Приходите и приводите друга, если он у вас есть». Черчилль ответил: «Не могу присутствовать на премьере. Приду на второе представление, если оно состоится».

Особое место среди противников Черчилля занимала леди Нэнси Астор. Урожденная американка, она вышла замуж за представителя знаменитого и богатого семейства Астор и была первой женщиной, получившей место в британском парламенте. Она, как и Черчилль, принадлежала к Консервативной партии, но поддерживала курс Невилла Чемберлена на политику умиротворения, с которой так ожесточенно боролся Черчилль. Нэнси Астор славилась остроумием и ехидным языком, и Черчиллю не раз доставалось от нее. Когда она пригласила его на костюмированный бал, а он спросил, в каком костюме ему прийти, леди Астор ответила: «А почему бы вам не прийти просто трезвым?» Но такие колкости только подзадоривали Черчилля. Во время их пребывания в родовом имении Бленхейм, куда их пригласил кузен Черчилля, герцог Мальборо, между ними произошел знаменитый словесный поединок. В конце долгого спора, как рассказывают, Нэнси Астор сказала Черчиллю:

— Уинстон, если бы вы были моим мужем, я подмешала бы вам в кофе яду.

Незамедлительная реакция Черчилля:

— Нэнси, если бы я был вашим мужем, я выпил бы его.

Когда во время Второй мировой войны в перерыве конференции пьяный американский солдат крикнул Черчиллю в коридоре: «Эй, толстяк, где тут туалет?» — Черчилль ответил: «По коридору налево, вторая дверь справа. На двери табличка „Для джентльменов“, но вы можете войти».