Рассматривая недостатки союзов, нельзя забывать, как велики их преимущества.

Воспоминания Черчилля «Мои ранние годы» заканчиваются 1908 годом: «В это время я женился и с тех пор всегда был счастлив». И в самом деле, из всех личных отношений, которые Черчилль поддерживал всю жизнь и которые так сильно помогали его успеху, самой важной является, безусловно, его привязанность к жене Клементине.

Клементина Черчилль, урожденная Клементина Хозье, происходила из знатной, но небогатой семьи. Правда, с симпатичной Клементиной, которая была моложе Черчилля на десять лет, он уже встречался однажды в 1904 году, но по-настоящему познакомился с ней только в марте 1908 года. Через шесть месяцев они поженились. У них было пятеро детей: Рандольф, Диана, Сара, Мэри и Мэриголд. Черчилль и Клементина называли друг друга Pug и Kat (что-то вроде Мопс и Киска). Иногда, приветствуя друг друга, они вызывали замешательство у гостей: он рычал, а она мяукала.

Все время их 57-летнего брака (миссис Черчилль пережила мужа на двенадцать лет, она умерла в 1977 году в возрасте девяноста двух лет) Клементина была не только любяшей женой и надежным тылом. Она заботилась о домашнем очаге и семье, о том, чтобы у Уинстона было прибежище, место, где он мог набраться сил. Но главное, в периоды его депрессий, когда его мучила «черная собака», она всегда стойко поддерживала мужа. Нередко Клементина становилась и советчицей в политических и карьерных вопросах. И ни секунды не медлила, если чувствовала, что требуется ее участие или поддержка позиции мужа. Так, например, в 1915 году, когда после дарданелльской катастрофы Уинстон ожидал отставки, она написала письмо премьер-министру Асквиту: «Возможно, по вашему мнению и мнению тех, кто должен работать с Уинстоном, у него есть ошибки, но он обладает выдающимися качествами, которые, осмелюсь сказать, имеют не многие в вашем сегодняшнем и будущем кабинете, — энергичностью, воображением, решимостью бороться до конца».

На примере Черчилля видно: верность — взаимное чувство, а верность значительных людей существенно способствует успеху.

Когда после отставки с поста военно-морского министра Черчилль в том же году отправился майором на Западный фронт, а вскоре решил вернуться в Англию и в большую политику, Клементина уговаривала его проявить терпение. Разумеется, она хотела как можно быстрее видеть его дома, знать, что ему больше не угрожает опасность, но: «Если бы я была уверена, что ты вернешься невредимым, то сказала бы: подожди, подожди, имей терпение. Не срывай плод, прежде чем он созреет». Она догадывалась о его душевной борьбе и уговаривала:

«К тебе все придет, если только ты не будешь торопиться. Потому что простым людям нужно время, чтобы понять действия великих мужей. Мотивы, по которым ты отправился во Францию, было легко понять. А мотивы, по которым ты вернешься, требуют объяснения».

Для Черчилля было важно, что Клементина была ему верным товарищем и не только ободряла его, но и говорила, что он сделал не так, где он со своим неуемным темпераментом переборщил.

В начале двадцатых годов, во время жарких дебатов о будущем Ирландии, которые в конечном счете под эгидой тогдашнего премьер-министра Ллойд Джорджа закончились разделением Ирландии на Республику Ирландию и Северную Ирландию, вошедшую в союз с Великобританией, Клементина дала своему мужу политический совет. Но она советовала ему и как лучше вести себя с бывшим соратником Ллойд Джорджем, с которым всего несколько лет тому назад в другом кабинете министров при Герберте Асквите они были «ужасными близнецами». Она считала, что пока Ллойд Джордж занимает пост премьер-министра, «будет лучше ходить с ним на охоту, чем засесть в кустах и с завистью наблюдать, как он делает карьеру». Отдыхая во Франции, она потребовала от Черчилля, который тогда был министром по делам колоний и занимался ирландским вопросом, поставить себя в положение ирландцев, представить себе, что делал бы он в качестве лидера ирландцев по отношению к англичанам. И действительно, вскоре Черчилль выступил за мирное решение ирландской проблемы.

Когда в 1940 году Черчилль стал премьер-министром, он знал, что может положиться на Клементину и на то, что она будет наблюдать за всеми его планами и действиями внимательно и критично, но всегда в духе полной преданности ему.

Двадцать седьмого июня жена написала записку, в которой говорила, что ему необходимо обратить внимание на свои манеры. Она слышала, будто в обращении со своими подчиненными он допускает грубость. Да и сама она почувствовала «ухудшение манер», он больше не так мил, «как бывал обыкновенно».

Клементина предостерегала его и от слишком запальчивых высказываний. Так, однажды она послала ему записку с советом не говорить при людях о греческих коммунистах в тех выражениях, которые он позволил себе сегодня утром за завтраком.

В 1945 году она отправила маршалу Монтгомери письмо, в котором сообщила, как Черчилль сказал ей, что у нее могла бы быть намного более простая жизнь. Она полагала, он имел в виду свою хроническую непунктуальность и привычку менять мнение в течение нескольких минут, но только, написала она в скобках и с восклицательным знаком, — только в мелочах! А она ответила, что до сих пор как-то мирилась с этим. Тогда Черчилль сказал, что в этом случае ему, вероятно, не стоит напрягаться, чтобы исправиться, но тут она возразила: «Пожалуйста, все же постарайся исправиться, потому что наша жизнь еще не окончена».

Черчилль всегда хранил верность по отношению к друзьям, даже если они пользовались сомнительной репутацией.

Тут можно упомянуть, например, о привязанности Черчилля к лорду Бивербруку, выходцу из Канады, карьеристу, который позднее получил аристократический титул и создал огромную газетную империю. Кроме него, был еще лорд Биркенхед, тоже выдающийся современник с чрезвычайно сомнительной репутацией. С ним Черчилль основал «Другой клуб» («Other Club»), Биркенхед был блистательным оратором и юристом. Он умер от алкоголизма. А еще был Брэнден Брэкен, ближайший друг Черчилля. Он держался весьма загадочно, скрывал вначале свое происхождение, выдумывал родословную, под конец и вовсе утверждал, что он — внебрачный сын Черчилля.

Противники Черчилля считали все это доказательством его ненадежности и уверяли даже, что он использует друзей, чтобы поддержать свою блестящую репутацию в обществе. Хорошо известно одно: Черчилль обращал мало внимания на слухи, которые вредили его репутации. И оставался верен Бивербруку, Биркенхеду и Брэкену, даже вопреки мнению своей жены Клементины, которая называла их «эти ужасные три Би».

И вот, став премьер-министром, Черчилль сделал не самого популярного нувориша Бивербрука министром, отвечающим за британское самолетостроение. Бивербрук, обладавший благодаря своим газетам огромной информационной властью, еще при Чемберлене был приглашен в военный кабинет министров в качестве министра информации. Решение Черчилля, который высоко ценил организаторский талант Бивербрука, вызвало множество возражений, но он верил в способности своего друга и не разочаровался в них. Работая в кабинете Черчилля, Бивербруку, несмотря на все его недостатки, удалось за короткое время сделать британское самолетостроение намного эффективнее и тем самым внести неоценимый вклад в победоносную воздушную битву за Англию. Но ничего другого Черчилль от него и не ожидал, назначая его на этот пост.

Черчилль поручал друзьям важные политические задачи, только если был уверен, что они справится с ними.

И еще один близкий друг Черчилля, профессор Фредерик Линдеманн, играл важную роль в команде премьер-министра во время Второй мировой войны на посту руководителя статистического отдела. Линдеманн мог ответить Черчиллю на все важные вопросы, касающиеся техники, умел коротко, четко и понятно объяснить ему суть научной проблемы и был совершенно необходим Черчиллю во всех вопросах, в которых тот мало разбирался. Таким образом, Линдеманн выполнял функции советника, который настолько доходчиво рассказывал обо всех новинках в области техники, что Черчилль мог принять правильное решение. Важнейшей задачей Линдеманна было помочь Черчиллю составить мнение независимо от различных технических и военных штабов и организаций. Разумеется, их оценки также имели большое значение для Черчилля, но ему этого было мало. Он не хотел целиком полагаться на суждения инженеров или военных.

Понятие «верность» чрезвычайно многогранно и находится в одном ряду с понятием «порядочность». Порядочность Черчилля заключалась в первую очередь в прямоте — пусть даже и неприятной, — в благородстве и способности к примирению. Его талант завязывать и сохранять знакомства, разумеется, развивался в среде британской высшей знати, в которой он вырос. И он, не задумываясь, использовал связи своей семьи в высшем свете, да и позднее прибегал к ним. Но в то время для человека из аристократического рода это было необходимо. Потому как знать — эта неприкосновенная элита — теряла свое влияние. В случае с Черчиллем следует добавить, что ему тем более приходилось использовать свои общественные связи, поскольку он не получил университетского образования, которое могло бы обеспечить его необходимыми знакомствами.

Несмотря на свой индивидуализм, Черчилль понимал, как важны связи, — и пользовался ими.

Хотя Черчилль, безусловно, извлекал выгоду из связей среди знатных семейств, репутация его собственной семьи была скорее минусом для политической карьеры. Казалось, что все — предки, родственники, отец, мать — очень постарались, чтобы Черчилли стали предметом неприятных пересудов.

Отец Черчилля потерпел поражение как политик в большой степени из-за собственного высокомерия. Мать Черчилля после смерти сэра Рандольфа еще дважды выходила замуж, оба раза за мужчин значительно моложе себя, что в те времена считалось скандалом. Ее многочисленные любовные истории стали притчей во языцех. В свои школьные годы Черчилль относился к матери достаточно прохладно, но позднее между ними установились близкие отношения, похожие на отношения брата с сестрой. Бурк Кокрен, один из многочисленных любовников его матери, ввел Черчилля в нью-йоркское высшее общество, когда тот в 1895 году перед поездкой на Кубу заехал с коротким визитом в Нью-Йорк. Вообще Черчилль часто пользовался, как упоминалось выше, связями матери, нередко просил ее личного вмешательства, чтобы добиться своих многочисленных командировок на фронт. Для Черчилля было совершенно естественно, что члены семьи помогают друг другу, он и сам впоследствии нередко это делал. Он изо всех сил пытался помочь своему сыну Рандольфу. Но таланты сына не относились к области политики. Всю свою жизнь Рандольф в большей или меньшей степени играл роль сына великого Уинстона Черчилля и при этом слишком часто вел себя как «анфан терибль». Потом Рандольф все-таки нашел себе дело — он стал биографом отца.

Верности и порядочности, умению налаживать личные связи Черчилль учился и на военной службе. Солдатский корпоративный дух дополнился личным опытом. Пережитая вместе смертельная опасность, когда можно положиться только на тех, кто рядом, сплачивает воедино. Во время боевых действий на Кубе, на англо-бурской войне и на Западном фронте Первой мировой Черчилль понял, как важно быть уверенным в других людях.

Участвуя в многочисленных военных кампаниях, Черчилль разделил юношеский опыт тех людей, многие из которых позднее заняли высокие военные посты. Это связывало его с ними, как, например, перед Первой мировой войной, когда он стал первым лордом Адмиралтейства, то есть военно-морским министром. Даже если он лишь шапочно был знаком с тем или иным военачальником, а с кем-то незнаком вовсе, все равно их объединяло схожее прошлое. А иногда случались и такие знакомства, как в тот вечер накануне битвы при Омдурмане в Судане, когда Черчилль решил пройтись по берегу Нила и какой-то молоденький морской офицер кинул ему с канонерки большую бутылку шампанского. Этим молодым человек оказался Дэвид Битти, которому суждено было стать одним из самых знаменитых британских адмиралов Первой мировой войны.

Когда Черчилль стал премьер-министром, то отказался от руководства Консервативной партией. Он сделал благородный жест и передал этот пост своему предшественнику, потерпевшему поражение Невиллу Чемберлену, гарантировав себе таким образом поддержку и его сторонников. Для Черчилля было делом чести не унижать проигравшего. Скорее он старался сделать его своим союзником.

Чувство справедливости у Черчилля было тесно связано с его пониманием порядочности.

Чемберлен до последнего не мешал агрессивной политике Гитлера в Европе. Главный приверженец британской политики умиротворения находил множество причин для того, чтобы не выступать против него. После Первой мировой войны не только Германия оказалась в плачевном состоянии, Великобритания тоже была очень ослаблена войной. К тому же многие британские политики считали условия Версальского договора, продиктованные Германии прежде всего Францией, слишком суровыми. Другие видели в Гитлере оплот против коммунизма. Слишком долго Чемберлен и его последователи верили, что Гитлер действует рационально, что он, подобно западным державам — Франции и Великобритании, — не хочет войны. После нападения Гитлера на Польшу и начала войны дни Чемберлена как главы правительства были сочтены. Его медлительное и неудачное руководство военными действиями — в числе прочего кабинет Чемберлена отклонил настоятельный призыв Черчилля опередить немцев и ввести войска в Норвегию еще в 1940 году, из-за чего ему пришлось эвакуировать оттуда войска перед наступлением немцев — привело к тому, что он потерял поддержку в нижней палате и в народе.

Черчилль, сменивший Чемберлена на посту премьер-министра, привлек своего предшественника на свою сторону, отказавшись от ведущей позиции в коалиционной партии; в то же время он всячески подчеркивал свое намерение стать в определенном смысле надпартийным премьер-министром в национальном кабинете. Кстати, это полностью отвечало его политическим взглядам. Черчилль считал себя поставленным над партиями и не обязанным отчитываться ни перед одной из них. Он полагал, что общая цель, общее дело намного важнее. Подобно тому как во времена своего сотрудничества с Дэвидом Ллойд Джорджем (когда их называли «ужасными близнецами») его интересовало только общее дело социальных реформ — но, естественно, и своя собственная карьера, — так и теперь, будучи военным премьером, главным он считал не партии, а общую цель, победу над Германией.

Способность Черчилля завязывать связи и укреплять их, превращать в личные отношения сыграла решающую роль в действенности антигитлеровских союзов во время войны.

В период Второй мировой войны этот талант Черчилля оказался более чем необходим. Как вся его деятельность, так и поведение при создании и укреплении военных союзов были окрашены его яркой индивидуальностью. Он играл роль «двигателя», энергично брался за дело, именно он не давал прерваться контактам и в случае необходимости немедленно садился на корабль или самолет, чтобы лично побеседовать с человеком, от которого зависело принятие важного решения.

Летом 1940 года перед Черчиллем стояла трудная задача: заключить союз с США. Предпосылки были — хуже не придумаешь. Предшественник Черчилля на посту премьер-министра испортил отношения с президентом США Рузвельтом, потому что отклонил его предложение провести мирную конференцию в Вашингтоне и предпочел конференцию в Мюнхене с ее катастрофическими последствиями. Теперь, когда война продолжалась уже три четверти года, многие политические круги в США полагали, что Великобритания недолго еще сможет противостоять столь успешному повсеместному наступлению немецкой армии. Тогдашний американский посол в Лондоне, Джозеф Кеннеди, отец Джона Ф. Кеннеди, предсказывал скорое поражение Великобритании. Президент Рузвельт собирался баллотироваться на третий срок и обещал избирателям удержать Соединенные Штаты от войны. Как и в Первую мировую, особый вес приобрели изоляционистские силы, которые полагали, будто можно просто повернуться к миру спиной, не обращать на него внимания и что это самое лучшее для Америки. После того как в 1917 году США с опозданием вступили в Первую мировую войну, а потом, по окончании войны, выступали за примирение в Европе, они снова начали интересоваться только собой, почти не обращая внимание на Старый Свет. В так называемые золотые двадцатые годы американцы посвятили свои силы собственной растущей экономической мощи, предались потреблению, а в остальном не испытывали ни малейшего желания брать на себя ответственность, свалившуюся на них в результате увеличившейся после Первой мировой войны геополитической власти. Они хотели мира в Европе, но участвовали в его достижении только избирательно.

В начале Второй мировой войны — Черчилль как раз был назначен военно-морским министром — президент США Франклин Делано Рузвельт написал ему письмо. Оба государственных деятеля поддерживали контакт уже много лет. Они ценили друг друга, хотя поначалу Рузвельт находил Черчилля не особенно симпатичным. В первую очередь именно Черчилль старался укрепить это знакомство. К концу войны оба написали друг другу примерно по тысяче писем. Черчилль хвалил «новый курс» Рузвельта, экономическую и социальную политику, с помощью которой Рузвельт пытался преодолеть государственным регулированием Великую депрессию после биржевого краха 1929 года. Кстати, в этом пункте представление о Черчилле как о махровом консерваторе тридцатых годов дает трещину.

Его речь, в которой он заявил: «Мы никогда не сдадимся», тоже была сигналом для Рузвельта, как и знаменитое высказывание о «крови, тяжком труде, поте и слезах» в начале работы в правительстве, — Черчилль давал Рузвельту понять, что Великобритания никогда не договорится с гитлеровской Германией. О компромиссном мире, который Гитлер иногда предлагал, для Черчилля не могло быть и речи. Он знал: этого агрессора надо победить и уничтожить. По-другому мир был невозможен.

Черчилль пользовался всеми возможностями, чтобы завоевать доверие Рузвельта и наладить с ним личные отношения.

Старания Черчилля наладить двусторонние контакты принесли свои плоды. Когда президент Соединенных Штатов послал в Великобританию Гарри Хопкинса, бывшего его личным доверенным лицом, Черчилль обхаживал того по всем правилам искусства. Всегда старавшийся иметь дело с высшим командиром, всегда хотевший разговаривать лично и без посредников с главным лицом, принимающим решения, тут он инстинктивно почувствовал, каким влиянием обладал посланник Хопкинс. Тот пользовался безграничным доверием Рузвельта и ревниво оберегал свои тесные отношения с президентом США. Короче, Хопкинс был ключевой фигурой в стараниях Черчилля привлечь США на сторону британских интересов. Черчилль встретил Хопкинса как личного гостя, принимал его у себя дома и всеми мыслимыми способами демонстрировал ему, что он является истинным руководителем Великобритании, следовательно, и самым достойным партнером по европейским переговорам для Рузвельта. Позднее, во время войны, Черчилль несколько раз на корабле отправлялся в Америку, чтобы посетить Рузвельта. Он никогда не щадил себя, если надо было поддержать важные контакты. Ему приходилось летать и к Сталину, хотя опасность обстрела немецкими ВВС была очень велика. В декабре 1941 года Черчилль перенес в США легкий сердечный приступ, от которого оправился всего за несколько дней отпуска.

Стараясь привлечь на сторону Англии американского президента, Черчилль полностью полагался на себя, на свою общительность, гостеприимство, способность увлечь других, на свой талант завязывать контакты, нимало не заботясь об этикете.

И конечно же он полагался на свою находчивость.

Однажды — Черчилль только что принял ванну — Рузвельт постучал в его дверь, и тот крикнул: «Войдите!» Когда Рузвельт вошел, Черчилль встал. При этом полотенце, в которое он закутался после ванны, упало. Стоя обнаженным перед изумленным президентом Америки, Черчилль произнес:

— Как видите, господин президент, мне нечего от вас скрывать.

И Черчилль действительно расположил к себе Рузвельта, прощаясь, президент сказал:

— Можете доверять мне до конца, каким бы горьким он ни был.

Чрезвычайно интересно, как Черчиллю удалось окончательно привлечь Рузвельта на сторону Великобритании. Это был простой шахматный ход. Вступив в должность, Черчилль вооружил британскую армию, не учитывая финансового состояния страны, в результате в конце 1940 года у Великобритании не осталось денег, и она не смогла дальше оплачивать достаточно большие американские поставки сырья и материалов. Нужно было, чтобы Рузвельт согласился продолжать поставки без оплаты, в противном случае Великобритания погибнет. Выход нашли в законе о ленд-лизе. В соответствии с ним Великобритания только «брала взаймы» и «арендовала» поставляемые товары, то есть не покупала их. Однако эта «сдача в аренду», впрочем, то же самое было бы и с продажей, входила в явное противоречие с объявленным США нейтралитетом. Только в декабре 1941 года Рузвельт окончательно отказался от нейтралитета, который Америка в какой-то мере продолжала соблюдать. Утром седьмого декабря японцы напали на американскую морскую базу в Пёрл-Харбор на гавайском острове Оаху. Теперь Соединенные Штаты оказались в состоянии войны с Японией, а спустя несколько дней и с Германским рейхом, потому что Гитлер, который с двадцать седьмого сентября 1940 года был связан с Японией и Италией трехсторонним пактом, воспользовался этим и объявил войну США. За несколько месяцев до этого, в июне 1941 года, ход войны уже решительно изменился. После того как запланированный захват Британских островов в результате успешного сопротивления британских военно-морских и военно-воздушных сил провалился, Гитлер без объявления войны ввел войска вермахта на территорию Советского Союза.

Завязывание контактов и налаживание доверительных отношений Черчилль использовал и со Сталиным, чтобы враг его врага Гитлера стал союзником Великобритании.

После нападения Германии на Советский Союз Черчилль сразу же стал пытаться заключить альянс со Сталиным. Он, антикоммунист, требовавший после революции в России «удушить большевизм в колыбели», незамедлительно начал поставлять России все, что нужно было для фронта. Потому что в борьбе с Гитлером Черчиллю требовалось объединить все возможные силы. А для достижения провозглашенной им цели — «победа любой ценой» — цена альянса с закоренелым врагом была даже относительно невысока. Черчилль говорил об этом: «Каждый человек и каждое государство, если они борются с Гитлером, получат нашу помощь. Каждый человек и каждое государство, если они заодно с Гитлером, становятся нашим врагом». Цель — победа над Гитлером, и если бы Гитлер захотел завоевать ад, как однажды сказал Черчилль своему личному секретарю, то он, Черчилль, заступился бы в парламенте даже за дьявола.

С этих пор в прессе, в кинохронике и по радио Черчилль хвалил доблесть русских войск и руководство советского диктатора Иосифа Сталина. Это тоже делалось специально для далекого и чуждого союзника. Сотрудничество со Сталиным не было таким последовательным и ровным, как сотрудничество с Рузвельтом. В лице Сталина и Черчилля встретились диаметрально противоположные мировоззрения, поэтому приходилось тщательно различать официальные и неофициальные обмены мнениями. Публично хваля Сталина, Черчилль позволял себе критику в личных письмах Сталину и при непосредственных встречах с ним, например, он критиковал антиамериканские публикации в советских газетах.

Общаться со Сталиным было тяжело. Несмотря на бедственное положение, в котором находилась его страна после вторжения Гитлера, советский диктатор вел себя не как проситель, а выступал с требованиями. Сталин требовал от Черчилля открыть на западе Европы второй фронт — что и понятно, учитывая, как стремительно немецкая армия продвигалась в глубь страны и какие огромные потери понес Советский Союз всего за несколько недель боев. К концу Второй мировой войны человеческие потери СССР были выше, чем у всех остальных союзников, — больше двадцати миллионов солдат и мирных жителей погибли за время войны.

Черчиллю нередко приходилось проглатывать оскорбления Сталина, например лживое утверждение, будто британцы трусливо прячутся на своем острове, вместо того чтобы сражаться. Черчилль знал, что должен стать боксерской грушей для Сталина. Вот как он комментировал подобные ситуации: «Еще никто не испортил себе желудок, проглотив злые слова, вертевшиеся на языке».

Верность и порядочность по отношению к такому трудному союзнику, как де Голль, показывают, что эти качества были для Черчилля важными инструментами в достижении цели.

Не менее тяжелой задачей было общение с главнокомандующим Свободной Франции[3] генералом Шарлем де Голлем. Через два дня после того, как Париж без борьбы сдался немцам, Черчилль предложил бежавшему в Бордо французскому правительству создать союз Франции и Великобритании. Он хотел использовать сильный французский флот в борьбе против Германии и вести войну преимущественно из колоний. Но французский кабинет министров отклонил это предложение и ушел в отставку. Новым главой французского правительства стал 84-летний маршал Петен, который в Первую мировую войну успешно защищал Верден. Он попытался заключить перемирие с Германией, которое и было подписано двадцать второго июня 1940 года в лесу под Компьеном. Теперь Петен правил в неоккупированной части Франции, на юге страны, за исключением атлантического побережья, и полностью зависел от Германского рейха. Шарль де Голль был генералом танковых войск, он еще до начала войны во Франции предупреждал о решающем значении авиации и танковых войск в предстоящих сражениях, но не нашел понимания в правительстве. После капитуляции французской армии де Голль Отправился в Лондон и вскоре стал символом Сопротивления, движения тех французов, которые не хотели смириться с гитлеровской оккупацией.

Часто Черчиллю приписывают слова, что самый тяжелый крест, какой ему приходится нести, это Лотарингский — де голлевский символ Свободной Франции. На самом деле это не его высказывание. Правда, Черчилль однажды заметил, что с удовольствием сказал бы эти слова. Он понимал значение де Голля для достижения обшей цели — победы над Гитлером. Однако при общении с генералом, который часто вел себя высокомерно и заносчиво и иногда создавал опасность для англо-американского союза, Черчилль старался держать его в рамках. На первом месте всегда были отношения с Рузвельтом и США.

В случае конфликта Черчилль всегда придерживался одного правила: цель, во имя которой был заключен союз, требует соблюдения четкой иерархии между союзниками.