Сегодня с утра, дорогой дневник, меня снова одолели дурные мысли. Я смотрела на моих соседей по вилле и думала о том, какое это большое счастье – иметь в жизни какую-то страсть, талант к чему-то или призвание, которое и радует, и позволяет зарабатывать на жизнь. В этом плане семейство было для меня показательным.

Филипп любил писать, и то, как он это делал, меня, честно скажу, завораживало. Он мог во время разговора замолкнуть, словно его выключили, достать телефон, что-то туда надиктовать или записать, а потом продолжить разговор. Иногда он вставал и молча уходил. Вся семья понимала, что его в очередной раз осенило, и никто не упрекал его в этом.

Инна и сама ставила карьеру выше всего и точно знала, чего хочет от жизни. Я была уверена, что рано или поздно она этого добьется. В ожидании роли она не сидела без дела, с утра до ночи была занята собой: пробежки, йога, правильное питание, полноценный сон. Девушка через день делала в саду упражнения для артикуляции, чтобы не терять форму. Начать работать она была готова в любую секунду, только позови.

Алиса была влюбленным в мир ребенком и радовалась буквально всему, что видела. Она находила красоту в голых гранатовых деревьях, слышала в музыке то, что не различали другие, могла часами смотреть на небо или на море и рассуждала так, как ни один взрослый. Я с интересом наблюдала за ними и с грустью осознавала тот факт, что, дожив до тридцати лет, так и не нашла в себе талантов, более того, поняла, что я серая посредственность, только сейчас.

Вчера вечером Алиса объявила мне, что у папы выходной. Я спросила, что это значит, – она пояснила, что раз в неделю Филипп отдыхает, в этот день они всей семьей идут куда-нибудь на прогулку, в кино или в театр. Инна не очень любит эти дни, но по договоренности с Филиппом старается не пропускать. Позже, тем же вечером, мне поступило предложение от главы семейства позавтракать с ними в каком-нибудь красивом месте. Я хотела отказаться, потому что если у них выходной, то и у меня должен быть – провести его без решения их жилищно-бытовых неурядиц казалось мне идеальным, но Алиса буквально не дала мне шанса отвертеться. Поэтому утром мы с Гектором были готовы пойти с Постновыми-Куликами на завтрак и вышли в сад, как и договаривались, в десять утра.

– Ну что за волшебный день! – Первой из дома показалась Инна, она была в широких джинсах, белых кедах и огромном пиджаке, надетом поверх водолазки. – Варвара, я вам очень рада. – Она расцеловала меня в обе щеки. – Хочу сегодня весь день ничего не делать, а только сплетничать. – Она потрепала по холке Гектора, до которого до этого момента никогда не дотрагивалась.

– И вам доброе утро, или – как говорят в Турции – гюнайден!

– Алиса, Филипп, ну где вы там? Не хочется терять ни минуточки этого волшебного дня.

До меня начало доходить, что Инна опять в образе.

Из дома вышли папа и дочь. На Алисе были широкое льняное платье, огромный свитер с закатанными рукавами, на руках белые перчатки в сеточку, на локте висела маленькая сумочка, в руках она держала зонт. Филипп был в спортивном костюме, который я на нем уже видела, на голове красовалась кепка, видимо, чтобы скрыть торчащие волосы.

– Алиса, дочка, зачем тебе зонт, ведь на небе ни облачка!

– А он и не от дождя… – Девочка раскрыла зонт, и мы увидели, что он кружевной, от солнца.

Инна захлопала в ладоши.

– Если все в сборе, предлагаю идти! – скомандовал Филипп.

Он шел первым, мы следом. Инна без конца осыпала комплиментами Алису, та на все отвечала: «Спасибо, Инна». Пройдя тридцать метров, Филипп вдруг остановился.

– А куда мы идем? – У него был растерянный вид.

Оказалось, они забыли решить, где будут завтракать, и теперь в недоумении смотрели друг на друга.

– Варвара, может быть, вы нас выручите? – Инна картинно склонила голову.

– Ну что ж… Давайте пойдем в новый ресторан, до него пешком минут двадцать, там отличный кофе и вид на море.

– Обожаю вид на море!

От слащавости Инны меня уже тошнило.

Мы шли по набережной, и впервые за много дней все внимание было приковано не к бровям Гектора, а к маленькой девочке, она шагала впереди процессии со своим кружевным зонтиком, который держала рукой в перчатке. Это побережье видело многое, но такого – никогда. В ресторане мы расположились за большим круглым столом на террасе, нависшей над морем, вид был и правда потрясающий. Я завтракала тут впервые, хотя часто проходила мимо с Гектором и иногда пила кофе.

– Дочка, что ты будешь? – Инна была максимально в образе любящей матери.

– Я буду как всегда. – Алиса сложила зонт и повесила его на спинку стула.

Я заметила, что Инна в замешательстве, так как она понятия не имела, чем ее приемная дочь любит завтракать.

– Она будет хлопья… – Филипп посмотрел в меню, – которых тут нет…

– Тогда я буду панкейки, папа.

К нам подошел официант. Я заказала омлет с сыром, Филипп – тост с авокадо и яйцом пашот, Алиса – панкейки, а Инна, которая в этот момент ненадолго вышла из образа, попросила принести ей вареное киноа, куда строго-настрого запретила что-либо добавлять.

– Какая же ты у меня красивая, Алиса. Из тебя вырастет настоящая красавица, правда же, Варвара? – Инна – любящая мать снова была с нами.

– Не сомневаюсь. – Вопросы в мой адрес звучали исключительно для проформы и развернутых ответов не требовали.

– Жду не дождусь, когда ты подрастешь, и я начну учить тебя разным женским штучкам. – Она подвинулась на диване, освободив немного места. – Иди сюда, под крылышко, ну же!

Алиса сползла со стула и пересела на диван. Девочка прекрасно понимала правила игры и, не стесняясь, подыгрывала. Инна хотела быть любящей матерью, Алиса с радостью позволяла ей сыграть эту роль. Глядя на весь этот фарс, я решила, что лучше так, чем безразличие. Если бы моя мать хотя бы раз в месяц притворялась, что любит меня, я оказалась бы ей благодарна. Глядя на Алису, я думала, что ее детский мозг, скорей всего, запомнит только эти приступы любви, и из них сложатся воспоминания о счастливом детстве.

– Я думаю, что в жизни женщины нет ничего важнее материнства – видеть, как растут твои дети, как они совершают ошибки, как учатся жить! Это так важно! – Инна жгла. – И ведь это огромный труд – быть родителем. Правда, Филипп?

– Именно так. – Он так же, как и я, вставлял в этот монолог актрисы короткие фразы, поскольку все вопросы были риторическими.

– Хочешь, пройдемся сегодня по магазинам? – Инна гладила приемную дочь по голове. – Можем взять Варвару, я уверена, она любит шопинг. Только девочки – никаких мужчин! Прости, папа!

Филипп изобразил грустную улыбку. Я очень хотела уйти домой, все происходящее напоминало сцену из плохого кино. Инна так страдала от невостребованности в профессии, что превратила жизнь в театр, а семья была вынуждена ей подыгрывать. Видимо, изображать, что это нормально, было лучше, чем наблюдать ее истерики.

– Значит, договорились. Обойдем сегодня все магазины! – Инна картинно зааплодировала.

Официант принес огромный поднос с едой и стал накрывать на стол. Филипп в основном молчал, но по его поведению было понятно, кто тут настоящий родитель, а кто им прикидывается. Он настолько органично исполнял обязанности отца, что наблюдать за этим было приятно. Он перехватил у официанта блины и порезал их на кусочки, прежде чем передать дочери. Когда перед ней поставили молочный коктейль, снял упаковку с соломинки, вытирал девочке рот, измазанный шоколадной пастой… Инна в образ матери входила не часто, а если и делала это, то исключительно ради себя самой, не ради дочери.

– Папочка, как твоя пьеса? Когда ты уже перейдешь к этим, ну… к правкам? – Алиса щурилась на солнце, глядя на отца.

– Никаких разговоров о работе, у нас же правила, дочка! – Инна строго посмотрела на девочку и покачала головой.

– Извини, Инна, я забыла. Как тебе этот ресторан, папа?

– Очень даже ничего, вкусно и красиво. Спасибо Варваре.

– Варвара, спасибо, что показала нам ресторан и нашла дом, он классный. И Гектор тоже классный. – Она улыбнулась псу. – Хорошо, что он ко мне тогда прибежал. Это… – она задумалась на секунду, – это судьба, вот!

– Алиса, ты можешь испугать Варю всеми этими разговорами про призраков, судьбу и прочее. Она к таким темам не привыкла. – Инна говорила нарочито строго.

– Я? Очень даже привыкла. Если угодно, я вам столько всего могу рассказать…

– Правда? – Филипп вернулся из глубины своих мыслей.

– Да. Например, кто вы по знакам зодиака? – обратилась я к ним.

– Я – Дева, а Филипп – Овен. – Инна жевала киноа, посыпанный каким-то порошком, который она принесла с собой.

– Вам не понравится, что я скажу, но вы сами попросили. Вы категорически друг другу не подходите. У вас несовместимость по стихиям. Овен – огненный знак, привыкший испускать тепло, собирать вокруг себя теплые компании, дарить тепло другим…

– А Девы? – Инну как будто и не расстроило то, что я сказала.

– А Девы – земной стихии. Им свойственно рассчитывать все наперед, совершать поступки, которые приведут к запланированным целям. Девы не любят тратить время и силы на теплые компании и задушевные разговоры.

– Надо же! Все именно так. Филипп, что ты думаешь? – Инна была возбуждена, из чего я сделала выводы, что она тоже любит всю эту эзотерическую ахинею.

– Я думаю, что Варвара просто разыгрывает нас, мы идеальная пара.

– Варвара, а откуда вы все это знаете? – Инна впервые за утро проявила ко мне искренний интерес.

Прожив с матерью всю свою сознательную жизнь, я была буквально напичкана всеми этими знаниями, которые так презирала. Я никогда целенаправленно не интересовалась тем, от чего так фанатела моя мать, но я была как пассивный курильщик: волей-неволей впитала в себя всю ту заразу, которая годами обсуждалась мамой и ее шаманками у нас на кухне. Я могла произвести любой нумерологический расчет, вызвать духов, даже провести обряд снятия порчи. Я никогда себе в этом не признавалась, но в теории я владела всеми теми знаниями, которыми владела мама.

– Моя мать помешана на экстрасенсах, астрологии, нумерологии, всем таком… – просто сказала я.

– Невероятно! Филипп, ты слышал? Твоя мама может сделать мне какой-нибудь прогноз?

– Не думаю, мы с ней не общаемся. – Я очень хотела закончить этот разговор, поскольку считала эту тему болезненной.

– Я бы очень хотела пообщаться с настоящим нумерологом, говорят, нумерология – это новая астрология.

Телефон Инны завибрировал. Она ответила. Затем встала и отошла к бортику, который отгораживал ресторан от моря. Я подумала, что вот сейчас отец и дочь обменяются какими-то репликами типа: «Она сегодня в ударе» или: «Инна сегодня в образе заботливой матери», – но они молча продолжали жевать свои завтраки, словно и не было этой нелепой игры в материнство. Я повернулась в сторону Инны и увидела, что она одной рукой держит телефон у уха, а другой закрыла в ужасе рот, глаза ее были открыты очень широко – ей явно сообщили что-то ужасное.

– Филипп, кажется, что-то случилось. – Я тронула его за руку.

Он повернулся к Инне, и тут раздался крик, на который оглянулся весь ресторан.

– Филипп! Филипп! О боже! – Инна прибежала и села на место, пытаясь унять дрожь в руках. – Мне позвонила Мария, мой агент! Филипп! Мне, возможно, дадут роль! Ро-о-о-оль! – Она замахала руками около лица, словно веерами, пытаясь унять слезы.

Эта женщина была еще более истерична, чем я, когда меня бросили около загса. Ей, очевидно, требовался психолог, а еще лучше – психиатр.

– Вдох-выдох, вдох-выдох! Как мы учили! – Филипп положил на ее спину руку, вторую поднимал и опускал, призывая жену дышать ровно.

– Выпей воды, Инна. Маленькими глотками. – Алиса гладила ее по волосам.

Инна пришла в себя, выпила воды и начала пересказывать разговор с агентом:

– В Париже снимают фильм про какого-то Вацлава Нижинского, очень крупный проект. Съемки уже идут. Актрису, которая играла Нижинскую, имя я забыла, арестовали за вождение в пьяном виде, и она выбыла из проекта. Срочно нужна русскоговорящая актриса на роль этой Нижинской!

Семейная терапия не подействовала, и слезы полились из больших глаз Инны.

– Это же прекрасно! – Филипп пытался вернуть эмоции жены в нормальное состояние.

– Ну конечно, это прекрасно! Но в Париж надо лететь уже послезавтра, если я, конечно, пройду пробы. – Она взяла себя в руки и стала вытирать слезы уголком салфетки.

– А кто такой Нижинский? – Алиса села на свое место.

– Это… Это, наверное, какой-то диктатор, я так думаю. – Инна смотрела на Филиппа вопросительно. – А эта Нижинская, очевидно, его жена…

– Вам предложили роль Брониславы Нижинской? – Я решила внести ясность в этот бредовый поток сознания.

– Именно! Ты ее знаешь? – Инна окончательно вышла из образа, а дочь, которая подавала ей то салфетки, то воду, вообще не замечала.

– Да… – Я не хотела умничать, но другого выхода не было. – Бронислава Нижинская – это балерина. Она была сестрой Вацлава Нижинского, он тоже артист балета, главная звезда Дягилевских балетов.

– Эта фамилия тоже там была! Дягилев! Он там тоже есть! Его играет Депардье! Значит, я играю сестру главного героя? Вернее, могу сыграть… Невероятно. – Она встала. – Нам срочно надо домой. Сейчас мне пришлют фрагмент сценария, который я должна буду снять на телефон. Сегодня вечером его будет смотреть режиссер и продюсеры, и я умру, если не попаду в этот фильм!

– А как же магазины? – Алиса задала этот вопрос, заранее зная, что ответа на него не получит: Инна уже шагала в сторону выхода.

– Варя, вы уникальная! Откуда вы все это знаете? Про балет, про Нижинского? – Филипп смотрел на меня с интересом.

– Все просто. Я много лет работала в книжном магазине. Пять лет назад у нас проходила презентация книги про Сергея Дягилева. Я ее прочитала.

– Мне кажется, вас и правда судьба нам послала. – Он достал бумажник и позвал официанта, с меня брать деньги Филипп категорически отказался.

После обеда я сидела у себя дома и собиралась мыть Гектора: по дороге домой он забежал зачем-то в море, и теперь его шерсть от соленой воды и песка слиплась сосульками. Я не очень любила процедуру мытья, а он тем более, и мы вдвоем тянули время. Дверь распахнулась, и без стука влетела Инна.

– Варвара, мне нужна твоя помощь! Дай слово, что ты поможешь? Дай! – Она была так взвинчена, что я решила не отказываться.

– Помогу чем смогу.

– Расскажите мне про эту Брониславу или как ее там, кто она? Какая? Мне нужны какие-то опоры, я не могу провалить эти пробы! – Она сидела напротив меня, высоко подняв голову, готовая впитывать все, что я скажу.

Мне не хотелось расстраивать Инну, но про Нижинскую я знала немного, а все то, что знала, сказала еще за завтраком.

– Я вам помогу, но ровно через полчаса. Это подходит?

– Хорошо. – Она резко встала, посмотрела на часы. – Но ни минутой больше! Я буду стоять за дверью. – Она вышла.

Я осталась одна, чтобы подготовиться. Опозориться перед Инной мне было не стыдно, а вот то, что Филипп обратил внимание на мои познания и эрудицию, меня очень тронуло. Да, дорогой дневник, кажется, он мне начинал нравиться чуть больше, чем при первой встрече.

Я открыла Википедию и прочитала сначала биографию Вацлава Нижинского, а потом статью про Брониславу. Подробно изучила портреты брата и сестры. Представления о том, как выглядел Нижинский, у меня имелись, а вот его сестру я видела словно в первый раз. Оказалось, у нее были крупные черты лица, и Инна совершенно не была на нее похожа. Ровно через полчаса и ни минутой позже дверь без стука распахнулась, Инна, твердо ступая, прошла в центр комнаты и села в кресло.

– Начнем? – Мне кажется, я впервые видела ее такой, какая она есть, без истерик и образов.

– Начнем, – согласилась я. – А с чего?

– Расскажи о ней, какой ты ее знаешь? Что можешь сказать о ней?

– Бронислава Нижинская из балетной семьи, ее старший брат Вацлав был самым известным танцором своего времени… – начала я пересказывать статью из Википедии.

– Значит, она не из народа, если она из балетной семьи. Грация в ней с рождения. – Инна начала водить плечами, поворачивать голову, движения ее становились мягче и пластичнее. – Продолжай…

– Она всегда была немного в его тени. Нижинского, как я сказала, считали гением танца, уже в пятнадцать лет он покорил Петербург. – Я смотрела на Инну и буквально видела, как каждая моя фраза словно впитывается в нее. Она, как будто бесформенная жидкость, обретала какую-то форму.

– Он, говоришь, был старше? Значит, она смотрела на него с обожанием, хотела подражать ему, с детства стремилась быть не хуже… – Инна вытянула руки и скрестила их на колене. – Что дальше?

– Ну, что дальше… Дальше ей удалось добиться почти таких же результатов, как у него. Ее прыжки были такими же высокими, ею так же восторгались. – Статья из Википедии должна была скоро закончиться, а Инна еще не вошла в образ. – Они часто танцевали вместе на равных. Их дуэты имели успех…

– Какая она умница, я в восторге, не отстала ни на шаг от своего брата! Блестяще. Я прямо чувствую ее. – Она подняла руку, и я увидела, что ее кожа покрылась пупырышками, а волоски приподнялись.

– Она была некрасива для балета.

Инна напряглась, но легким жестом руки попросила продолжать.

– У нее были крупные черты лица, она не совсем подходила на роли принцесс. Дягилев не давал ей главных ролей, считая ее страшненькой.

Лицо Инны стало меняться под воздействием этой информации.

– Он говорил, что европейская публика любит таких, как Павлова, а не таких, как Нижинская.

– Значит, были комплексы, борьба за место на сцене. Господи, гениально. – Инна впала в транс и как будто меня не видела. – Продолжай.

– Но она все же станцевала самые громкие балеты того времени, ей рукоплескала Европа и Россия. – Я начинала немного сочинять, потому что информация почти закончилась.

– Ну а как иначе, как иначе! С такой-то силой воли. – Инна закрыла глаза и принялась качать головой, будто слышала музыку.

– А позже она открыла свою балетную школу в Америке, – закончила я.

– А мужчины? Мужчины были?

Поскольку Инна вообще перестала на меня смотреть, я открыла телефон и украдкой туда заглянула.

– Дважды была замужем, оба раза за танцовщиками, – прочитала я, спрятала телефон под диванную подушку и снова посмотрела на Инну.

И вот что удивительно – передо мной сидел другой человек. Даже черты лица ее стали словно грубее и острее, я не могу передать словами то, что увидела, но как мне показалось, Инны уже не было, передо мной оказалась совершенно другая женщина.

– Двое детей. Сын и дочь. Сын погиб в аварии, когда они всей семьей ехали в машине. – При этих словах лицо Инны стало серым, она, как хамелеон, поменяла оттенок, только подстраиваясь не под окружающую среду, а под эмоции. Клянусь, я видела перед собой страдающую мать.

– Сынок, прости, что вместо тебя не погибла я, прости, что я живу, а ты нет. – Даже голос Инны стал неузнаваем. По щеке ее побежала слеза. Теперь пришла моя очередь покрыться мурашками.

– Бронислава умерла от сердечного приступа, – сказала я и тут же испугалась: с такой степенью погружения в роль Инна могла умереть, не заметив этого.

Она закрыла глаза и как будто сдулась. Плечи ее опустились, руки обмякли. Затем она подняла голову.

– Кажется, получилось. Спасибо.

Она встала и вышла из гостиной, а я еще минут десять приходила в себя. Инна была гениальной актрисой, и теперь я поняла, почему невостребованность так больно по ней била.

Чтобы как-то вернуться к нормальной жизни после того представления, которое мне устроила Инна, я решила помыть Гектора незамедлительно. Он не любил мыться, но когда заходил в ванну, то смиренно ждал окончания процедуры. Я намылила его сильнее обычного, и сейчас он больше походил на облако, чем на собаку. Затем я долго смывала пену, а в конце тщательно вытирала полотенцем. Я сознательно затягивала весь этот процесс, словно боялась, что, как только я закончу, кому-то из этой семьи может опять что-то от меня понадобиться, а никакой убедительной причины послать их к черту у меня не будет.

Солнце клонилось к закату, мы с Гектором вышли на солнышко, и я принялась его расчесывать. У пса была такая особенность: если его помыть и не вычесать, то он потом становился кучерявым, а если хорошо пройтись щеткой по шерсти, то до следующего мытья оставался гладкошерстным. Финальным аккордом этого марафета был макияж. Я сходила за карандашом и уже со знанием дела нарисовала псу изогнутые брови.

– Варвара, Варвара! – По саду бежала Алиса. – Срочно! Инне нужна помощь! Она говорит, у нее паника!

– Что опять?

– Ей прислали сценарий. Она говорит, что там ничего непонятно. Идем скорее. – Она стала махать рукой, чтобы ускорить меня.

– А чем я ей помогу? Пусть поможет Филипп, он же писатель или кто он там!

– Она зовет. Пойдем скорее. – Алиса сложила руки рупором у рта и прошипела: – Она разозлится и будет кричать, если ты не придешь!

Я запихала карандаш Гектора в карман и пошла в дом за Алисой. Инна полулежала у камина. В руках у нее был планшет.

– Варя, тут ни слова из того, что ты мне говорила! Ни слова! Что мне делать? О чем они? – Она протянула мне текст.

Я пробежала его глазами. Из содержания я поняла, что Бронислава уговаривает Дягилева помочь Вацлаву, умоляет его найти клинику, где ее брат пройдет лечение.

– Инна, все не так страшно. – Я скинула ее ноги с дивана и села. – Вацлав Нижинский страдал шизофренией или чем-то на нее похожим. После того как его уволил Дягилев, болезнь стала прогрессировать, и Бронислава, судя по тексту, умоляет Дягилева простить Вацлава, взять обратно в труппу и помочь с лечением, говорит, что иначе он умрет.

– У меня будут сцены с Депардье? – Она вскочила. – Варя, вы лучшая, вы мой ангел. Помогите мне записать эту пробу. Из-за срочности это надо будет сделать на телефон. Я в отчаянии! – Она стала метаться по гостиной.

– Инна, у вас все получится. Вы гениальная актриса, – я сама не верила в то, что говорила, – и я вам не нужна. Вам поможет Филипп.

Я повернулась к нему, но он отрицательно покачал головой. Алиса и вовсе куда-то испарилась.

– Только ты! – Она снова перешла на «ты». – Надо решить, в чем я буду. Как назло, ничего подходящего. Что же делать?

Я мысленно попросила у Шарлотты прощения за то, что собиралась предпринять, но видит бог, я делала это для того, чтобы быстрее закончить это безумие.

– Я знаю, чем вам помочь. Дайте мне пять минут.

Я пошла к себе, взяла с книжной полки ключи от спальни Шарлотты и вернулась. Затем попросила Инну пойти за мной. В комнате хозяйки виллы все еще пахло ее духами. Пикассо исчез, но я вспомнила, что на время отъезда Шарлотты он прячется под матрасом. Мы прошли спальню, я открыла гардеробную и зажгла свет. Инна ахнула от изумления.

– Это чье? Это твое?

– Похоже, что это мое? Это все принадлежит хозяйке дома, она убьет нас, если узнает, что мы тут были. А если выяснит, что мы отсюда что-то взяли, то воскресит и опять убьет. И так восемь раз.

Инна прошла вдоль рядов, затем сняла с вешалки атласное платье в пол цвета слоновой кости, с широкими рукавами, украшенными по краю белыми страусиными перьями, затем взяла с полки примерно такого же цвета платок, два эмалированных браслета и нитку жемчуга.

– Можно же? – вдруг заколебалась она.

– Можно.

Мы зашли так далеко, что пути назад не было. Инна поспешила к себе подготовиться к роли, я вернулась в гостиную и стала ждать ее с остальными. Через полчаса по лестнице спустилась уже Бронислава Нижинская. Платье грациозно струилось по телу, голову она повязала платком на манер модниц двадцатых годов. Жемчуг и браслеты делали образ ярче. Для фона мы выбрали камин. Было решено поставить Филиппа «за камеру», а я читала фразы Дягилева за кадром.

– Камера, мотор! – скомандовал оператор.

– Сережа, Вацлав умрет без сцены, вы должны его простить! – начала Инна, и это было настолько сильно и проникновенно, что, наверное, если бы эта сцена существовала в реальности и Бронислава говорила так же убедительно, как женщина, которая ее играет, Дягилев бы простил Нижинского и его участь не оказалась бы столь печальной.

Мы сделали на всякий случай еще один дубль, но отправить решили все же первый. Утром мы узнали, что Инна Кулик получила роль. В Париж нужно было лететь срочно.