Дорогой дневник, все гадалки моей матери – шарлатанки. Всем ее нумерологам грош цена, сама она, как бы ни старалась, не способна ничего предсказать и предугадать. Более того, Павел Дмитриевич – плохой психолог, а я… я не знаю, кто я. С моей собственной точки зрения я – тупица, которой надо было все же покончить с собой, пока на то были решимость и основания. А с точки зрения общества я – преступница. Но обо всем по порядку. Писать буду долго, так как не делала этого три дня. Сейчас страсти улеглись, я даже способна собраться с мыслями и худо-бедно изложить события последних дней.

Итак, я ехала в такси и в голове моей был ураган мыслей. Оказывается, за эти дни я рассматривала разные варианты развития своей жизни, но почему-то совершенно забыла продумать тот, в котором встречаю Павлика. Я, конечно же, допускала, что рано или поздно мы можем где-то столкнуться, но вот чтобы так скоро, да еще и в номере отеля в Турции – я представить такого не могла даже в самом страшном сне.

Пока водитель мчал меня вдоль набережной, я экспресс-методом решала, что делать. Имелись разные варианты, но самым очевидном был тот, в котором я сбрасываю бывшего жениха с балкона, а потом говорю всем, что он упал сам, а еще лучше – выпрыгнул от отчаяния, когда узнал, что я его не простила. Жаль, что в Фетхие высотный регламент и ничего выше четырех этажей тут нет. Я жила на третьем, Павел точно не убился бы, разве что покалечился бы.

Никогда еще пейзаж за окнами не мелькал так быстро. Мне казалось, что я не в такси, а в ракете. Водитель затормозил у отеля, постучал длинным ногтем по счетчику, где яркими цифрами горела сумма – сто тридцать пять лир. «Обдираловка», – подумала я, сунула деньги и стала ждать сдачу. И не потому, что я нищенка и крохоборка, а потому, что всячески тянула время. Таксист начал недовольно сопеть, рыться в поясной сумке, выискивая мне сдачу, у него она как будто бы не находилась, но я решительно отказывалась выходить из машины. В итоге он извлек купюры и протянул мне. Я взяла их, вышла из такси и, озираясь по сторонам, медленно двинулась в сторону отеля. Меньше всего на свете я хотела бы столкнуться с Павликом тут, на людях.

За столами постояльцы пили чай, кто-то сидел с ноутбуком, кто-то читал. Зейнеп разговаривала с кем-то по стационарному телефону, наматывая провод на палец, но как только она увидела меня, спешно завершила разговор, бросила трубку и побежала навстречу. Говорить она начала оттуда, откуда я ее еще не могла услышать.

– …И тут я спрашиваю: «А как ваша фамилия?» А он мне говорит: «Лучников». Я даже подпрыгнула! «Лучников?» А он мне: «Лучников!» – Ее большие глаза стали еще больше. Она подхватила меня у входа и повела за свободный столик. – Прости, Вария, я не могла его не заселить, он же вписан в ваучер и его имя есть в системе. – Она с виноватым видом гладила меня по спине.

Ее поддержка вдруг стала для меня такой важной, я снова обрела почву под ногами.

– Начни сначала, – попросила я. – Как он пришел, что сказал, спросил ли про меня. – Я смотрела по сторонам, мне нужен был глоток воды, слюна во рту стала такой густой и липкой, что язык прилипал к нёбу.

– Я стою скучаю, никого нет, тут вдруг входит небритый худой мужик, воняет потом, как будто он в отель пешком шел по Ликийской тропе, вещей при нем очень мало, какой-то рюкзак, и все! – Она так тараторила, как будто рэп читала.

– Подожди, но Павлик не худой. Это точно он?

– Точно, Вария, я видела его паспорт. Он протянул документы и сказал, что у него тут зарезервировано. Английский у него хуже, чем у тебя.

Так и было, Павлик говорил на английском с жутким акцентом.

– А про меня-то спросил? – Мне было интересно, как он объяснил, что решил приехать в свое свадебное путешествие в предпоследний день.

– Спросил. – Она поджала губы и закивала. – Сказал: «А Варвара в номере?» Но спрашивал очень робко, как будто боялся. И когда я ответила, что нет, он с облегчением вздохнул и пошел в сторону лифта. – Она указала ладонью в том направлении, куда ушел Павлик.

– И он больше не спускался? – Близился момент, когда мне надо было подниматься в номер.

– Нет, больше не спускался, позвонил, спросил – бар платный или бесплатный. Я сказала, что бесплатный, и услышала, как он тут же открыл банку чего-то. Я ему на турецком пожелала захлебнуться, он переспросил, что я сказала, но я положила телефон. Что думаешь делать? – Она опять начала гладить меня по спине.

– Наверное, надо подняться, вот только что ему сказать? Зейнеп, помоги мне… – Я правда была в панике и не понимала, что делать. – Как начать разговор?

– Ох, не знаю. Он когда спросил: «Моя жена в номере?..» – Она не договорила.

– Жена? – закричала я на всю террасу. – Жена?! Он так сказал?

– Да… – Зейнеп испуганно смотрела на меня снизу вверх, поскольку я уже встала.

Вот нужное настроение ко мне и пришло, я поймала свою волну гнева и готова была на ней ворваться в номер и уничтожить этого гада. Я развернулась и пошла в сторону лифта такими большими шагами, что мое платье подпрыгивало выше бедер. Зейнеп спешила следом. Она вбежала за мной в лифт и нажала цифру три.

– Какое красивое платье, и вообще ты красивая. Хорошо, что похудела и загорела, пусть увидит тебя такой.

Она говорила это, глядя на мое отражение в зеркале кабины. Я только тут поняла, что не понимаю, зачем она со мной идет, но сопротивляться не стала. Двери открылись, и мы вышли в коридор. В моем номере горел свет. Я поняла это по светящейся щели внизу.

– Зейнеп, иди вниз, дальше я сама. – Я обняла ее и прижала к себе.

– Если что, немедленно мне звони. Номер ресепшена 101, я тут же отвечу! – Она помахала мне рукой и пошла в сторону лестницы.

А я приложила карточку к замку и вошла в номер. Павлика внутри не было, от этого мне на секунду стало легче, но затем послышался скрежет ножек стула на балконе, и, путаясь в шторах, мой бывший вошел в номер. Гнева во мне не осталось ни капельки. Он просто в ту же секунду развеялся как дым. Я смотрела на Павла, а он на меня, и мы ничего не говорили. Он был в трусах и футболке, заметно исхудавший и уставший. Мы оказались не готовы к этой встрече, но поскольку, исходя из контекста нашей истории, пострадавшей являлась я, а он – причиной всех моих бед, то я высоко подняла подбородок и сузила глаза, как это делают гордые героини турецких сериалов. А он, как побитая собака, сел на кровать, скрючился и заложил ладони между коленей.

– Прости меня, – тихо пробубнил Павлик. – Прости меня! – Его глаза были такими грустными, клянусь богом, в эту минуту он говорил искренне.

– За что? – Видимо, я пересмотрела сериалов, поскольку начала вести абсолютно не свойственный мне глупый диалог.

– За все. – Его почти не было слышно.

Мне кажется, его и сбрасывать ниоткуда не надо было – если бы я тогда заорала на него, он бы сам от страха умер.

– За что – за все? – Турецкие кинематографисты, возьмите меня писать диалоги вашим героям.

– За то, что испортил тебе жизнь, за то, что опозорил тебя… – Он стал говорить громче, но смотрел куда-то в сторону холодильника, который стоял под столом.

– А еще за что? Продолжай. – Краем глаза я видела себя в зеркале, и как мне казалось, поза моя была уверенная.

– Ну, Варь, ну что ты начинаешь? Ну, за то, что я мудак и подонок, за то, что я слабак и тупица, за то, что я тебя предал.

– И ты меня прости, – вдруг выдала я и тут же подумала, что если он спросит за что, то мне нечего ему будет сказать!

– За что? – Он оторвал взгляд от холодильника и удивленно уставился на меня.

Вот черт!

– За то, что не разглядела в тебе, кто ты есть на самом деле, за то, что позволила себе в тебя влюбиться. – Я импровизировала и, как я думаю, неплохо с этим справлялась.

Он опять поник и сгорбился. Я села на кровать, напротив которой, над столом, было небольшое зеркало. Мы отражались в нем, и это была странная картина. Я продолжала задирать голову, он – горбиться. Вместо того чтобы кричать или бить его, я вдруг превратилась в ледяную глыбу. Это оказались какие-то абсолютно новые ощущения, никогда до этого я не была настолько холодной и неэмоциональной, в большинстве скандальных ситуаций я выглядела – как Павлик сейчас. Со всем этим надо было что-то делать. В конце концов, у меня затекла шея, до этого я никогда так долго не задирала подбородка.

– Ну так и что ты предлагаешь? И выпрямись уже! – Я совершенно точно вела в этой партии и даже позволила себе прикрикнуть на него.

Павлик выдохнул, развел руками, повернулся в мою сторону и сказал:

– Давай снова попробуем жить вместе? Хочешь, можем опять пожениться…

– Опять? Опя-а-а-ать? – Я заорала так, что стены задрожали.

Он смотрел на меня испуганно: до этого я никогда на него не орала. Но это было еще не все. Я замахнулась и со всей силы влепила ему пощечину. Он вскочил с кровати.

– Ты что, ненормальная? – Павлик тер гладко выбритую щеку, на которой красным отпечатком проступили контуры моей пятерни.

– Ненормальная! Я сейчас тебя еще и с балкона выброшу! – заорала я. Мой гнев наконец-то нашел выход, и теперь внутри меня все кипело.

– Да успокойся ты, давай поговорим! – Он поднял ладонь, успокаивая меня.

Я стала кидать в него все, что попадалось под руку: пачку орешков, телефон, его документы (мои были в сейфе), маленький отельный чайник! Павел от всего отбивался подушкой и просил, чтобы я успокоилась.

В номер громко постучали.

– Мадам Вария! – Это была Зейнеп. – Мадам Вария, откройте! – Она тарабанила в дверь, но я искала что-то потяжелее, чтобы убить Павлика.

Дверь распахнулась, моя подруга вбежала в номер, в руках у нее была карточка-ключ. Она схватила меня за руку, которой я пыталась достать из угла мусорное ведро.

– Вария, успокойся! – Она оттащила меня к двери. – Не надо так делать. – Она опять гладила меня по спине, но я видела, что Зейнеп зла и как ей хочется врезать Павлику или наорать на него. – Давай выйдем.

Она потащила меня за руку в коридор, затем на лестницу. Мы стали спускаться на первый этаж, там она не свернула в сторону ресепшена, где была терраса, а открыла какую-то дверь, и мы оказались во внутреннем дворике. Там почему-то валялся разобранный манекен для одежды, какие-то ветки и стояли два стула и столик с пепельницей, забитой окурками – видимо, тут курил персонал. Мы сели, я глубоко дышала, на вдохе задерживая дыхание, чтобы успокоиться, – так меня учил Павел Дмитриевич.

– Мне позвонили соседи снизу, сказали – сверху шумят, я сразу поняла, что это вы, мадам Вария. – Она взяла мою руку и крепко сжала.

Не знаю, как случилось, что в этом отеле работала именно она, и как вышло, что мы подружились, но я была рада тому, что сейчас Зейнеп рядом со мной. В эту минуту я вспомнила всю ту ерунду, в которую верила моя мать, и решила, что с турецкой подругой нам было суждено встретиться «по судьбе».

– Спасибо, что увела меня, я бы его убила. – Я вытирала слезы, не понимая, откуда они взялись. Видимо, я так разозлилась, что даже не осознала, когда начала плакать. Хотелось верить, что не в номере, а уже на лестнице.

– Убила бы, – согласно закивала подруга, – я таких злых женщин никогда не видела. Там в шкафу у вас еще утюг есть, им бы, скорей всего, и убила.

Я засмеялась. Зейнеп смотрела на меня и не понимала, что происходит, но, увидев, что мой смех вполне искренний, а не истерический, тоже засмеялась и обняла меня.

– Как я вас тут одну оставлю… Хорошо, что вы скоро уезжаете, – говорила она, лежа у меня головой на плече.

– Ты куда-то собралась?

Она отлипла от моего плеча и улыбнулась.

– Меня повысили, я буду менеджером в отеле в Анталии. – Она гордо подняла голову. – У нас большая сеть, но самый красивый отель именно там. Был большой конкурс, и меня выбрали. Я послезавтра уезжаю. – Она виновато улыбалась, словно извинялась, что вынуждена делиться хорошими новостями в такой момент.

– Поздравляю! – Я обняла ее. С родной матерью за всю жизнь я столько не обнималась, сколько за этот вечер с Зейнеп. – Я тоже послезавтра уезжаю. Но мы же будем переписываться? И я приеду к тебе в Анталию, и ты поселишь меня в самом дорогом номере. – Я чувствовала себя значительно лучше.

– А с этим что? – Подруга показала пальцем в сторону балконов.

– А с этим надо опять идти разговаривать.

Увы, но это было так. Я дала Павлу Дмитриевичу и себе слово, что стану доводить все до конца. Выход эмоциям я дала, теперь с чистой совестью могла идти обратно и договариваться с Павликом о том, как нам быть дальше. Заметь, дневник, я не пишу тут ничего про полное расставание. Тогда, сидя перед пепельницей с окурками, я в глубине души допускала, что возможно, готова снова с ним жить. Во всяком случае, когда я спрашивала себя, хочу ли я его навсегда бросить и больше никогда не видеть, четкого ответа «нет» внутри своей головы не слышала.

– А что с вашей подругой? Почему она так быстро съехала? Горничная сказала, что она половину вещей в номере оставила. – Зейнеп выглядела озадаченно.

– Ты про Айрин? Вроде она на яхте уплывает на Сардинию завтра… я не поняла. Она никому ничего не объяснила.

Я совсем забыла про Айрин, но решила, что разбираться с ней буду позже, пока в приоритете значился Павлик. Я встала, расправила свое уже не такое белое платье и отправилась к себе. Зейнеп семенила следом. В отеле она свернула к ресепшену, а я пошла на свой этаж, клятвенно пообещав ей не убивать Павлика утюгом.