Первый раз после перерыва я подошел к причастию с таким трепетом, с таким страхом! У меня было смешанное чувство, что я, во-первых, недостоин, а во-вторых, что моя жизнь перевернется. Было волнующее ожидание чего-то особенного.

Сложнее всего было исповедоваться своему другу-отцу. Какой сын хочет, чтобы отец знал про его косяки? А косяков у меня было много, кто без греха. Видимо, я не до конца понимал суть исповеди.

Потом как-то я все это переосмысливал и подумал: «Этот человек мне зла никогда не пожелает». Была уверенность, что он никогда от меня не отвернется, раз не отвернулся до нынешнего момента, постоянно с собой везде меня брал, терпеливо выслушивал мои бредни. И почему же я не могу поделиться с ним своими проблемами?

Я у него спросил: «Батюшка, я хочу исповедаться. Как вы посоветуете, это правильно, что именно перед вами?» И он говорит: «Ты просто перечисли все, в чем считаешь, что согрешил».

Он поступил очень мудро. Дотошно не допрашивал: почему, да как, а зачем. Я ему быстро перечислял грехи, он даже, возможно, и не слышал все, потому что я шепотом их произносил. У меня исповедь всегда начиналась: «Господи!» Исповедь – это уже молитва, я вступал в разговор с Богом.

Со временем я просто подходил, и отец Дмитрий говорил: «Каешься, Савелий?» Отвечаю: «Каюсь». Он не спрашивает, в чем, но при этом я, естественно, знаю, в чем каюсь.

На тот момент я уже изучал Закон Божий, Катехизис и понимал, что священник на исповеди просто свидетель, посредник, проводник между Богом и человеком. Он должен убедиться, что человек действительно кается, пришел осознанно, понимает, что делает, отдает отчет перед собой и перед Богом о своих действиях. Думаю, это одна из важных ролей священника.

И вот я на исповеди уже не конкретному отцу Дмитрию это говорил, а напрямую Господу. Передо мною темнота, я ничего не вижу, но знаю, что мне лоб охлаждает холодное Евангелие и крест…