Весь третий курс у меня что-то не ладилось. И в друзьях ошибался, считал человека другом, а когда обмолвился, что после института уйду в семинарию, он перестал со мной общаться. Произнес такую фразу, которую я не понял до сих пор: «Ты променял нашу дружбу на Церковь».

У меня есть еще один старый друг – почти кандидат химических наук, сегодня он буддист по своим убеждениям, но мы с ним прекрасно дружим. Почему другой человек тогда ребром поставил вопрос, мне непонятно. Это тоже было травматично для меня.

Но это еще не все. Кризис ударил по всем фронтам: тогда же случилось резкое обострение в отношениях с родителями. Как мама говорит, «у тебя синдром отложенной жизни». То есть мой подростковый период как будто сместился, у нормальных детей это в четырнадцать-пятнадцать лет проходит, у меня непонимание с родителями произошло, когда я уехал из дома. С одной стороны, сепарация, которая должна произойти, с другой – я все больше в Церкви, и родители из-за этого тоже конфликтуют со мной.

Началось так: мама стала говорить – ты в храме сутками пропадаешь, тебе за это ничего не платят, тебя эксплуатируют, сколько можно, как там все хорошо устроились. Меня это обижало, я не понимал своих родителей. У них особо нет друзей, а у меня весь круг общения в храме. Мы могли вместе на волейбол выехать, поиграть командой пономарей, шашлык пожарить. Я постоянно бывал у них в гостях, мне все это казалось новым, потому что дома у нас такие вещи не заведены. Собирались родственники на дни рождения, и все такие скандальные, что часто посиделки заканчивались ссорами, типа как у меня на восемнадцатилетие.

А здесь я приобщался к нормальному общению, и вдруг родители начали мне говорить такие вещи. «Зачем ты все время с ними общаешься, ты вообще потеряешься, ты становишься фанатиком, какое-то сектантство». У матери даже начались конфликты с моим духовником.

И все это происходило параллельно. Меня не понимают родители, не принимают мою вовлеченность: даже из института я могу, допустим, за Великий пост шесть раз приехать на воскресное богослужение к духовнику. Я мог себе это позволить, потому что получал повышенную стипендию, но родители все равно были недовольны – дескать, ты расточительно себя ведешь. А для меня это было важно – пошли разговоры, что настоятель будет вскоре переезжать. «Я, может, последние разы вижусь с этими людьми, дайте спокойно пообщаться!» Но понимания не было.

Из института приезжаю, лето, каникулы, все соскучились, родители берут отпуск, чтобы вместе время провести. А я утром в храме, вечером в храме, между службами в храме, плюс какие-то еще поездки. Начали церковь строить в соседнем селе, настоятель брал меня с собой, какие-то вещи показывал – типа учись. И это маму доводило до истерик.

И вот представьте. Я переварить не могу те вещи, которые мне открываются в Церкви, но домой это нести нельзя, потому что там разочаруются еще сильнее. У меня конфликт в институте с научным руководителем, она мне показательнейшим образом ставит незачет, отправляет на пересдачу. У меня мировоззренческий кризис, кризис церковный, все это одновременно.

Было такое состояние, что просто ломило все тело. То есть включилась психосоматика, и я лежал как парализованный. Все болит, не могу пошевелиться, мне казалось, что кости ломит. Даже, помню, несколько дней температура поднималась. Надо что-то делать, а ты как колбаса вареная, тебе никуда не хочется и ничего не хочется…

Тут тоже духовник спас – он меня заставил пить какие-то простые вещи – пустырник, глицин. Я-то сторонник переживать все без допинга, считал, что нельзя алкоголем и химией глушиться, проблемы нужно пережить, их нужно конструктивно решать, проговаривать, еще что-то. А он говорит: да, есть проблемы, но для твоего правильного отношения к ним нужно время, а если ты не успокоишь свою нервную систему, то сойдешь с ума.

Одним словом, общение с ним меня тогда вытаскивало, даже когда он просто говорил обо всем на свете, какие-то приходские дела описывал, делился воспоминаниями из детства, рассказывал про свою семинарскую жизнь.