С родителями тогда на этой почве начался конфликт, особенно с мамой. Отец-то молчун. По ряду причин у нас с ним отношения не сложились. В том числе и по моей вине, потому что во время семейных кризисов я занял сторону матери. Мне никто не объяснил, что нельзя занимать чью-то одну сторону. Что надо оставаться нормальным сыном для отца и нормальным сыном для матери. Сейчас у нас как раз началась оттепель в отношениях с отцом. Видно, мне надо было перерасти какие-то вещи, а ему дать время успокоиться.

Отец – невоцерковленный человек. Он называет себя верующим, но в храм не ходит – в том числе, наверное, из-за нашего с мамой не совсем правильного выстраивания церковной жизни. Порой мы излишне увлекались всем церковным. Отец давал в этом плане свободу – это твой выбор. Он часто мне говорил: «Ты умный, у тебя светлая голова на плечах». Он видел, что я в плохие компании не ввязываюсь, не курю, каким-то разбоем не занимаюсь. Но все равно из-за того, что мы с мамой очень увлеклись всем церковным, возникал конфликт.

Духовник стал первым, кто начал возвращать меня на верные рельсы. Но это был уже десятый-одиннадцатый класс, к этому времени сложилась непростая ситуация в нашей семье – и с точки зрения отношений, и с точки зрения поводов для конфликтов. Отец даже на постриг ко мне долго не соглашался приезжать. Он, когда узнал, что я принимаю монашество, прямо расплакался. Ничего не сказал. Мама тоже расплакалась. Вроде как ходили вместе в церковь, вместе узнавали религиозную жизнь. Но оказалось, к такому никто не был готов.

Отец особенно долго сопротивлялся. Я говорю, папа, есть вещи, которые один раз в жизни происходят, и ты мне здесь нужен как отец. Приезжай. Он согласился, приехал, даже достаточно бодро выдержал все таинство. Я думал, его эмоциональное состояние будет хуже. Он сейчас, к пятидесяти годам, стал очень сентиментальным. Но, слава Богу, все прошло хорошо.