Вскоре после начала семестра Бена положили в больницу. Он лежал там уже несколько раз: ему откачивали из головы лишнюю жидкость с помощью специальной трубки, а еще у него были и другие проблемы, например бронхит, с которым обычный ребенок легко справился бы дома. Доктор Рэндалл сказал, что это плановые процедуры, но я ему не верила. Не верила еще и потому, что мама выглядела очень подавленной. Придя домой из школы, я случайно услышала конец фразы, которую она произнесла по телефону: –…Нет, не думаю, что они снова будут оперировать. Слишком большой риск. Да, и проблемы с сердцем, так что не думаю… – Она вздохнула и замолчала, а я различила хриплый, крякающий голос тети Дженис. Она всегда так громко говорит, что трубку приходится держать на расстоянии от уха, чтобы не лопнули барабанные перепонки. – Нет, – снова заговорила мама, – его нет. Да, ты должна была догадаться. Мне иногда кажется… – И тут она заметила меня. Она хотела поговорить о папе, но я ей помешала. Да, так и есть. Папа теперь редко бывал дома. Но дело не только в этом. Даже когда он находился рядом с нами, он был другим. Раньше, когда он только начал ездить в командировки, день его возвращения всегда был радостным, особенным. Как Рождество. Но теперь все изменилось. Он больше не сыпал шутками и не дурачился с нами. Я считала, что это мамина вина. Она все время была в напряжении, стала какая-то колючая и выглядела несчастной. Когда папа делал что-то смешное, она гасила его одним взглядом и говорила что-нибудь типа: –Тебе хорошо веселиться. Ты же не сидишь с больным ребенком, когда рядом ни души и никто не может тебя выслушать… Я обижалась, потому что получалось, что я для нее «ни души», а папа выглядел одновременно виноватым и раздраженным. Я ненавидела, когда мама «стучала» на папу тете Дженис. Я так не буду делать никогда. Ну, то есть, когда у меня будет муж, я никогда не буду жаловаться на него другим людям. Это подло. В общем, я пошла на кухню и нарочно громыхала там посудой, готовя себе чай, чтобы она понимала, что я все слышу, и удерживалась от необдуманных высказываний. Я пыталась придумать способ заставить ее прервать разговор, и тут как раз позвонили в дверь. Телефон у нас в прихожей, прямо у входа, и я услышала, как мама быстро сказала: –Прости, Джен, мне надо идти, – и положила трубку. Потом открылась дверь, и мама снова заговорила, вежливо и слегка заискивающе: – О, мистер Хендерсон, проходите. Как мило, что вы к нам заглянули. Это был викарий. На набожное семейство наша семья походила мало. В церковь мы ходим только на Рождество, Пасху, крестины и тому подобное. Но в последнее время мама начала бывать там чаще, и я иногда ходила вместе с ней. Никак не могла определиться, нравилось мне там или нет. В том месте у меня часто случались резкие перепады настроения. В какой-то момент на меня накатывали восторг, благость и любовь к человечеству. А в следующий – скука, ворчливость и желание раскритиковать все в пух и прах. Раньше мистер Хендерсон никаких чувств у меня не вызывал. Ну, обычный пожилой человек. Но в тот день мне не хотелось с ним видеться, потому что за пару недель до того мама потащила нас с Кэти на праздник урожая и мистер Хендерсон вдруг окликнул меня у входа в церковь. –Значит, ты и есть Анна, верно? – Он взял мою руку, пожал ее и задержал в своей, как будто не желая отпускать. – И как поживает юная леди? Я что-то буркнула в ответ. На самом деле мне хотелось сказать: «Благодарю вас, пожилой джентльмен, хорошо», но, разумеется, этого не сделала. Я вообще в этой жизни упустила кучу шансов. Да и мистер Хендерсон был мне, в общем, симпатичен. –Ты ведь ни разу не была в нашем клубе? – продолжил он. –Нет, – ответила я как-то неловко. У меня вдруг возникло подозрение, что меня загоняют в угол. –Приходи на следующей неделе, – сказал он. У него, надо отметить, было одно особенное качество: он умел говорить с тобой так, как будто рядом никого не было, даже если на самом деле вокруг толпилась тьма народу и его стихарь[12] рвали на части: кто-то задавал идиотские вопросы о репетиции хора, кто-то критиковал последнюю проповедь, кто-то описывал страдания, которые причиняет ему геморрой, и так далее. –Ну, что думаешь? – спросил он, проникновенно глядя мне в глаза. – В пятницу, в семь тридцать, дом викария. Придешь? –Хорошо, я буду, – тихо отозвалась я, а он отпустил мою руку и, обернувшись на очередной вопрос, исчез в пучине благообразных прихожанок. Я надеялась, что все успешно позабудется. Ходить в пропахший потом молодежный клуб вместе с кучей противных подростков моложе и прыщавее меня – последнее, о чем я мечтала. Я затихла в кухне, рассчитывая, что в дом он не зайдет. Но мама не могла не предложить ему чашку чая, а он согласился, поэтому они оба прошли внутрь и заметили меня. –Жаль, что тебя не было с нами в пятницу, Анна! – задорно воскликнул мистер Хендерсон. – А на этой неделе придешь? –Ну, я не знаю… – промямлила я, пытаясь бочком пройти к двери. –Как мило, что вы подумали об Анне, – сказала мама с хрипловатым смешком, который всегда получается у нее, когда она смущена. – Конечно, в эту пятницу ты обязательно пойдешь, правда, Анна? Я бросила на нее самый злой взгляд, на который была способна в присутствии викария. А мама многозначительно сказала: –Там ты сможешь для разнообразия познакомиться с действительно хорошей компанией. Я знала, что она собиралась сказать «парнями», но не решилась. Ее мысли я читаю, как книгу. Парни в церкви надежны, воспитанны и заслуживают уважения, не то что сброд, с которым водится Миранда. В итоге пойти пришлось. Мне не оставили выбора. Я бы, наверное, отвертелась, но у седого старичка Хендерсона оказалась удивительно крепкая память. На следующий день он позвонил маме и напомнил, что очень ждет меня в пятницу, так что возражения больше не принимались. На деле я была приятно удивлена. Конечно, я страшно нудила по поводу этого клуба, но там оказалось очень даже неплохо. Дом викария был старым и интересным, с просторным подвалом, в котором мистер Хендерсон устроил игровой зал. Там было действительно классно. Я думала, он будет вести с нами всякие смущающие религиозные беседы, но из религиозного была только молитва в конце, против которой я ничего, в общем, не имела. В остальном мы только играли в настольный теннис (а я это делаю блестяще), и еще мистер Хендерсон показывал нам, как правильно считать очки в дартсе. Большинство собравшихся даже если и ходили в церковь, то нечасто. Им просто нравилось проводить время вместе и был приятен мистер Хендерсон. Мелкие смотрели по видеомагнитофону мультфильмы. Несколько человек были примерно моего возраста, двое из них мне понравились: девчонка по имени Иоанна и парень по имени Джефф, настоящий юморист. У него были светлые вьющиеся волосы, яркая улыбка и забавная пружинистая походка. Он изображал всяких телезвезд, а мы угадывали и при этом буквально катались по полу от смеха. Мистера Хендерсона он пародировал гениально. Джефф не был романтическим героем, как Тони, но я допускала, что он может стать хорошим другом. С ним было легко, и я его вообще не боялась. А еще он потрясающе быстро придумывал каламбуры, например, мистер Хендерсон ему сказал: «Не представляю, как тебе удается сделать так, что отец постоянно отдает тебе свою машину. Ты, Джефф, просто счастливчик». А Джефф молниеносно ответил: «При желании даже с дьяволом можно договориться». Я поняла, что тоже ему немного понравилась. Он всегда устраивал все так, чтобы в теннисе мы попадали в пару. Наверное, потому, что я хорошо играю и у него увеличивались шансы на победу, но я знала, что дело было и во мне самой. Выглядела я в тот день отлично и впервые за долгое время чувствовала в себе те самые электрические вспышки. Дома они, правда, сразу погасли, но я сказала, что в молодежном клубе мне понравилось и я пойду туда в следующую пятницу. Я была рада, что нашла себе занятие на вечер пятницы, потому что уже давно оставалась единственной девчонкой в классе, которая в это время сидит дома с домашкой или смотрит тупой ситком по телевизору. Мне надоело быть белой вороной. Когда я пришла в третий раз, Джеффа не было. Иоанны тоже. Моему разочарованию не было предела. Вечер сразу стал скучным. Я немного поиграла в теннис и поговорила с парнем по имени Сэм – он оказался страшным занудой. У него были красные руки, липкие и холодные, и он все время потирал их, как будто мыл. Я пыталась как-то от него отделаться, и тут зазвонил телефон. Мистер Хендерсон ответил. А потом записал что-то на клочке бумаги и протянул мне: –Анна, это тебе. – В этом он весь. Мог бы озвучить при всех то, что касается только меня, и выставить идиоткой, но он повел себя тактично. «Анна, Джефф будет ждать тебя после клуба на вокзале в 9:30», – сообщалось в записке. Я не могла в это поверить. Свидание! Я почувствовала, что краснею и начинаю дрожать. Слава богу, я помыла голову перед тем, как прийти сюда, и надела любимый свитер. Джефф всегда поступает не так, как другие. Какая забавная идея, подумала я, сделать мистера Хендерсона посредником. А я и не догадывалась, что нравлюсь Джеффу настолько сильно. Что для него это так серьезно. Я позвонила маме и сказала, что приду поздно, а из клуба ушла раньше. До вокзала было не меньше пятнадцати минут пешком, но мне нужно было это время. Чтобы распутать мысли в собственной голове. Забавно, но настоящее свидание с реальным человеком как бы отодвинуло Тони на второй план, сделало его менее интересным. Я была уверена, что с Джеффом будет весело, что мы будем много смеяться, а наши вкусы во многом совпадут, и при этом мы сможем поговорить о чем-нибудь важном, если захотим. Сначала мне будет немного не по себе, потому что я никогда не ходила на свидания, но меня точно не парализует от нервяка, как в случае, если бы меня пригласил Тони. На самом деле чем больше я обо всем этом думала, тем больше мне нравилось лицо Джеффа, а не Тони, ну, или то, что осталось от него у меня в памяти. Какое все-таки смешное приглашение. Сначала я не поняла, почему он решил действовать через мистера Хендерсона, а не спросил у меня напрямую. Но потом обрадовалась, потому что так меня лишили бы времени на раздумья и возможности сказать нет. Знай я заранее, я бы задымилась от волнения. Вечером я бывала на вокзале нечасто. Там оказалось на удивление многолюдно. Толпы встречающих, дружеских компаний и просто зевак. Я пришла раньше времени и, нигде не увидев Джеффа, встала в ожидании рядом с фотоавтоматом. Наконец он появился. Мне казалось, я прождала целую вечность, хотя на самом деле прошло минут десять. Он был одет в потрепанный бомбер и выглядел совсем не таким энергичным и искрометным, как в клубе. Джефф казался осунувшимся и уставшим, как будто после какой-то тяжелой и грязной работы. Я уже собралась пойти ему навстречу, но тут меня пробил холодный пот. В другом конце зала ожидания показалась Иоанна. –Джефф! – услышала я ее голос. Он обернулся, крикнул «привет» и направился к ней. У меня потемнело в глазах. Когда я все поняла, к горлу подступил ком. Они совершенно очевидно явились сюда, чтобы встретиться друг с другом. Сообщение предназначалось Иоанне, а не Анне. Мистер Хендерсон совершил глупую ошибку, просто как в анекдоте. А я ко всему прочему стояла ровно у них на пути. И теперь оба шли прямо на меня. И в любую секунду могли меня заметить. В панике я отвернулась и нырнула в фотобудку. Слава богу, там никого не оказалось. Я слышала, как они остановились рядом с будкой, и даже видела их ноги из-под тонкой зеленой занавески. Я умирала от стыда. А вдруг Иоанна узнает мои туфли? На прошлой неделе она ими восторгалась. Больше она их не увидит. После такого я никогда не вернусь в клуб. Я поджала ноги и как можно дальше отодвинула их от шторки. –…да, и хорошо, что тебе все передали, – продолжал разговор Джефф. Голос звучал торопливо и не особенно приветливо. –Мне папа сказал, – ответила Иоанна, – я задержалась в бассейне. –Он думал, что ты в клубе, – сказал Джефф. – Я там тоже попросил передать тебе сообщение. Прикольно. Мистер Хендерсон сказал мне, что ты там. –Ну, ты же его знаешь, – сказала Иоанна, – иногда он очень рассеянный. Пойдем скорей. Мне нужно пораньше вернуться домой. Где эти вещи? –В папиной машине, в багажнике. Придется выгружать в два захода, я уже начинаю жалеть, что подписался на это волонтерство. Весь вечер только этим и занимаюсь. Смотреть на это барахло больше не могу. Голоса удалялись, а потом их заглушил стук колес отъезжающего поезда. Минут пять я сидела в будке абсолютно неподвижно. Никогда раньше я не чувствовала себя такой дурой. «Так тебе и надо, – твердила я себе. – Так тебе, дуре, и надо». Не знаю, почему я так сильно на себя рассердилась. Винить, думаю, следовало мистера Хендерсона. Но злиться на него очень трудно. Вся злость от него всегда как бы отскакивает, ну, вы понимаете, о чем я. Домой я шла долго, но мне стало легче. По крайней мере, они меня не видели. И я ничего не рассказала маме. Сказала только, что вернусь поздно. Мистер Хендерсон, вероятно, обо всем забыл. Память у него, конечно, крепкая, но избирательная. Единственный человек, который убедился в том, что я дура, – это я сама. Но это я и раньше знала. Может, я даже пойду в клуб на следующей неделе. Но я поняла о себе еще кое-что. Мысли о Джеффе вытеснили из моей головы Тони, а если мне так легко удалось его забыть, то, возможно, я вообще никогда не была в него влюблена.