В начале учебного года работать всегда приходится интенсивнее обычного, и это ужасно. Перед летними каникулами кажется, что ты больше не переживешь ни одного экзамена, а тут вдруг бац – наступает осень, и все по новой. Учеба набирает обороты, и домашних заданий у тебя столько, что приходится на собственном горбу тащить домой половину школьной библиотеки. Большинство книг так и остаются нетронутыми, но я всегда дико нервничаю – вдруг понадобится что-нибудь проверить, а нужной книги под рукой не окажется, – поэтому перестраховываюсь и домой волоку как можно больше. Странно, что у меня до сих пор не искривился позвоночник. Миранда о школе думала мало, но успеваемость у нее была примерно как у меня, что было неприятно. У нее есть предрасположенность к изучению языков. Пока я зубрила списки неправильных глаголов и вечно в них путалась, она болтала на немецком и французском с удивительно правдоподобным произношением. Что поделаешь, человек не может по собственной воле развить у себя способности к языкам. Они либо есть, либо их нет. Что касается истории, английской литературы и всего, что мне нравилось, там приходилось читать тонны книг, иначе приличное сочинение было просто не написать. Если честно, Миранда меня достала. В основном из-за ее постоянного нытья о Тони. Я по-прежнему много о нем думала, несмотря на щелбан, полученный на «свидании» с Джеффом, но понимала, что шансов никаких. И не рассчитывала на новую встречу. Тони был просто персонажем моих грез. А Миранда все время придумывала стратегии: как будет караулить его на кортах, когда снова наступит хорошая погода, как возьмет его с собой в разные компании или завлечет к себе домой, когда будет точно знать, что там нет отца. И я знала, что, если Тони снова появится, она все это обязательно проделает. Мне не нравились ее идеи. Если Миранда влюблена, я имею в виду, влюблена по-настоящему, то она не должна опускаться до таких дешевых трюков. А она сходит с ума по Тони и при этом даже не думает прекращать встречаться с другими парнями. Какая была, такая и осталась, каждый день на большой перемене убегает из школы, чтобы встретиться с кем-то в кафе на вокзале. Хвасталась, что завела роман с кондуктором. А еще они с Джо не вылезали из нового «Макдональдса», который открылся в центре. Теперь я нечасто приглашала ее домой. Не только потому, что я от нее слегка устала, но и из-за мамы. После того как Бен вернулся из больницы, общаться с мамой стало сложнее, чем когда-либо. Как-то в выходные, когда отец был дома, мы с ним поговорили об этом, как взрослые. Он сказал, что у мамы депрессия и мы должны относиться к этому с пониманием, что со временем ей станет лучше, а сейчас он пытается заставить ее обратиться к врачу. Но я заметила, что он не пытается задержаться дома и проследить, чтобы она это сделала. Но, если честно, с Беном у мамы было действительно немало забот. Чем старше он становился, тем больше требовал внимания. Он меньше спал по ночам, стал слишком тяжелым, и его нельзя было долго носить на руках. Усложнились самые обычные действия: сменить подгузник или усадить на стульчик для кормления. Чтобы поднять его с пола, требовалась недюжинная сила. А мама, помимо этого, занималась хозяйством и всем прочим. Разумеется, я ей никаких хлопот не доставляла. Мне исполнилось пятнадцать, я была практически взрослой и почти не зависела от семьи. О себе я уже прекрасно заботилась сама, не сомневайтесь. Но в материнской любви все еще очень нуждалась Кэти. К слову, мне она уже нравилась. Сестрица вдруг оказалась хорошим человеком. Она больше не кривлялась, как в детстве, и вместе нам стало легко и интересно. Конечно, мы по-прежнему ссорились, например, когда на школьную рождественскую вечеринку она без спроса надела мою брошь в виде попугая и сломала ее, сев мимо стула в игре «Третий лишний», но в целом мы ладили неплохо. День рождения у Кэти в октябре, если точнее, двадцать первого, то есть в один день с королевой Викторией, о чем сестра при случае сообщала всем и каждому, причем с таким видом, как будто никто, кроме нее, не представлял, что такое «день рождения». Примерно в июне она начинала заявлять подружкам что-нибудь в духе: «Если ты не одолжишь мне свои балетки, я не позову тебя на день рождения». И это всегда срабатывало. С этого все и началось. Мама застала Кэти за составлением десятой версии списка гостей: Трейси вычеркивалась, потому что они с ней что-то не поделили, а Стюарт возвращался, потому что на большой перемене он угостил ее фруктовой жвачкой. И мама сказала: «Ты же не рассчитываешь на праздник в этом году? У меня просто не осталось сил после всех этих больниц и прочего. Да и вообще, мне казалось, что ты из всего этого уже выросла». Кэти не поверила собственным ушам. Несколько недель она думала только о дне рождения. И тот факт, что мама это не заметила, показывал, как сильно она от нас отдалилась. Кэти побледнела, потом покраснела, потом громко обозвала маму старой коровой, выскочила из кухни и побежала к себе, топая по ступеням так, что задрожал весь дом. Я ждала, что мама ее догонит и Кэти свое получит. Так выражаться у нас запрещено. Но она просто села за кухонный стол и обхватила голову руками. Я тоже готова была высказаться, причем резко, потому что у меня в десять лет был потрясающий праздник, а с младшей дочерью мама обошлась слишком жестоко, но мне вдруг стало ее очень жаль. Опущенные плечи, растрепанные волосы. Я видела, что она устала, страшно устала, устала до мозга костей. И я произнесла другие слова, которые, кажется, получились достойными и взрослыми: –Мам, она так этого хочет, что не может думать ни о чем другом. По-моему, будет нечестно, если мы ее этого лишим. Мама даже не шелохнулась. А у меня появилось знакомое ужасное предчувствие – как когда в классе стоит мертвая тишина, а миссис Гордон спрашивает, кто готов взять на себя какое-нибудь отстойное дело, типа расставлять стулья для родительского собрания или продавать билеты на школьный концерт. И я всегда тот самый лузер, который соглашается. Почему – не знаю. Меня как будто толкает вперед какая-то сила – не успеваю опомниться, а на меня уже все повесили. В общем, сама не понимая, как так вышло, я услышала собственный голос: –Мама, предоставь это мне. Я организую им дискотеку, куплю колу и гамбургеры, а ты даже палец о палец не ударишь. Мы устроим это на следующих выходных, когда вернется папа. Он и будет диджеем. Мама посмотрела мне в глаза и сказала с отчаянием: –Я не выношу шума. Дети будут бегать по всему дому, у Бена собьется режим, и вся эта суета… Я почувствовала, как начинаю злиться. –Слушай, – сказала я уже несколько раздраженно, – это детский день рождения. Кэти десять лет. Она сказала друзьям. Мы просто не можем так ее подставить. Она снова беспомощно посмотрела на меня. –Бена отправим к тете Дженис, – сказала я. – Она же все время предлагает с ним посидеть. А ты можешь уйти из дому на весь вечер. Мы прекрасно справимся и без тебя. – Я только потом сообразила, что последняя фраза прозвучала жестоко. В итоге организовывать для Кэти дискотеку мне даже понравилось. Во-первых, она была мне страшно благодарна. Висела на моей руке всю дорогу, пока мы шли выбирать сувениры для гостей. Я сказала ей, что на каждого ребенка она может потратить два фунта, и она набрала самых дурацких вещей, типа блокнотиков с разноцветными страницами и плохих карандашей с колпачками в виде розовых и желтых мишек. Хотя у детей всегда довольно банальные вкусы. Помнится, я в ее возрасте обожала картинки с длинноухими собаками, из глаз которых катились огромные слезы. Думаю, она это перерастет. Что делать с едой, я знала прекрасно. На рождественской ярмарке в школе я отвечала за стенд с гамбургерами и хот-догами. Я страшно волновалась, но все прошло на ура, а мисс Винтер сказала, что у меня врожденный организаторский талант. По сравнению с ярмаркой дискотека для десятка детей – легкотня. Сложнее всего, как ни странно, оказалось уговорить папу быть диджеем. Ни за что не подумала бы, что он откажет, но он, похоже, считал, что маме действительно очень плохо и мы должны обеспечить ей максимальный покой. –Тогда почему ты не проводишь дома больше времени? – взорвалась я. – И не берешь на себя часть ее забот? Папа не рассердился. На его лице появилось отсутствующее выражение, и он сказал, что не может быть ничем полезен, как ему кажется. В последнее время он вообще всегда говорил что-то не то. Но потом он все-таки решил, что это хорошая идея, и согласился помочь, но мы указали в приглашениях «с шести до восьми», чтобы получилось всего два часа. Мама дала добро, только попросила следить, чтобы картины на стенах не подпрыгивали и не падали на пол. Иногда у меня возникает странное ощущение, что на самом деле из нас двоих старшая Кэти. В плане моды и стиля у нее определенно уже есть вкус, и он намного круче моего. За последнее время я похорошела, хоть это только мое мнение. Мне сняли брекеты, я постоянно ношу линзы, и кожа на лице у меня теперь чистая (не считая одного прыща на подбородке). Но Кэти такая от природы. Она часами вертится перед зеркалом у себя в комнате, наматывая вокруг головы старый шарф и рассматривая себя с разных сторон. Или примеряет вещи и смотрит, как они сочетаются друг с другом. И надо признать, у нее получается. Уверена, когда вырастет, она станет моделью, дизайнером или кем-то в этом духе. За несколько недель до дня рождения Кэти начала копить карманные деньги, а потом потратила почти все на косметику. Думаю, зря ей это разрешили. В моем представлении десятилетняя девица в полной боевой раскраске выглядит не совсем прилично. В ее возрасте я о таком вообще не думала. Я была гораздо благоразумнее. Когда день рождения наконец настал, Кэти не позволила мне смотреть, как она готовится к празднику. Думаю, боялась, что я начну возражать. Когда я ее наконец увидела, то чуть не расхохоталась, что, как я усвоила из многолетнего опыта, привело бы к катастрофе. На Кэти был розовый спортивный костюм оттенка «сахарная вата», на ногах оранжевые сапожки со шнуровкой а-ля Робин Гуд, вокруг головы она повязала скрученный жгутом малиновый шарф с золотой бахромой. Пока терпимо. Ярковато, но в пределах допустимого. Но меня наповал сразил ее так называемый макияж. Она покрасила себе волосы в оранжево-розовую полоску цветным спреем (причем сзади довольно неаккуратно) и уложила их гелем так, что они торчали в разные стороны, глаза накрасила красными тенями, а губы – черной помадой… Я уже открыла рот, но увидела выражение лица Кэти: на нем застыли надежда и мольба. –Ты выглядишь потрясающе, – сказала я. – Фантастически. Очень круто. Она сделала пируэт и, пританцовывая, побежала к маме. Та рассмеялась, по-доброму, без сарказма. Это было так неожиданно, и я знала, что Кэти не обидится. А потом я услышала, как мама говорит: –Ты прекрасно выглядишь, родная моя! И как только тебе это удается? Что ты придумаешь в следующий раз? – И в этот момент мне показалось, что у нас есть надежда когда-нибудь снова стать хорошей семьей, с обычной мамой, которая все делает вместе с нами. Потом, когда прибыли гости, я так забегалась, что толком не разглядела, кто как одет. И поняла, почему мама так не хотела устраивать эту дискотеку. В доме стоял ужасный шум. Можно было подумать, что Кэти позвала не десять друзей, а пятьдесят. Они так разыгрались, что все два часа визжали как резаные, почти заглушая музыку, которую Кэти включала на максимально допустимую по ее меркам громкость. Не знаю, понравился ли Кэти ее праздник. Она почти все время выглядела напряженной. То пыталась разбить всех на пары, то бежала на кухню спросить, когда будет готов чай, то требовала, чтобы папа остановил музыку в середине песни, чтобы объявить конкурс на лучший макияж. Мне кажется, ее как будто все время что-то тревожило. А Трейси подливала масла в огонь. В итоге ее все же пригласили, поскольку они много лет официально считались лучшими подругами, но вела она себя вообще не по-дружески, упорно игнорировала Кэти, вцепившись в Стюарта, мальчишку с зализанными волосами, который умел потрясающе вилять бедрами в танце. Знакомый сюжет: я, Дебби и Эмма. Я поначалу переживала за Кэти. Но совершенно напрасно. Потому что моя сестрица, надо признать, всегда блестяще добивается, чего хочет. Она очень ловко провернула маневр, в результате которого сплавила Трейси Конраду, смешному мальчишке с торчащими во все стороны морковно-рыжими волосами, а сама села за стол рядом со Стюартом. За чаем она все время шептала ему на ухо что-то ехидно-насмешливое про Трейси, и он так хохотал, что подавился чипсами. Я видела, что Трейси просто свирепеет от ревности. В конце концов терпение у нее лопнуло, она подошла и позвала Стюарта танцевать в другую комнату, но выбрала для этого неподходящий момент: свой кусок праздничного торта Стюарт доел, но попросил второй, а Кэти пообещала ему тот, на котором будет больше всего разноцветных драже. Отвергнутая Трейси удалилась – Кэти победила вчистую. Молодец. Вот бы и я могла так же лихо обезвреживать подлую Эмму… Мама почти весь вечер пролежала в кровати. Сказала, что у нее болит голова. Но пару раз она спускалась и с улыбкой смотрела на орущих гостей. А потом, когда они разошлись и я в изнеможении рухнула на диван, при малейшем шевелении шуршащий пустыми пакетами из-под чипсов и подарочными упаковками, я слышала, как мама с папой разговаривают на кухне. Они там пробыли вдвоем довольно долго. Мне кажется, я слышала, как она плачет, а он что-то тихо ей говорит. Потом прошла целая вечность, и я снова услышала их шаги, шум воды и еще какие-то звуки. Мамин голос стал громче, таким, как раньше, и даже будто бы счастливым. А еще она заливисто смеялась, впервые за очень долгое время. –Молодец, Анни, – сказала она мне позже в тот вечер. – Ты отлично справилась без меня. Но думаю, в следующий раз тебе этим заниматься не придется. По-моему, я еще не готова отдать тебе бразды правления. Тем более теперь, когда папа решил сменить работу. Его переведут в другой отдел, и он не будет так часто ездить в командировки. Представляешь, мне снова придется гладить ему рубашки! – Она улыбнулась, сделав вид, что не уверена, знаю ли я то, что я знала прекрасно: больше всего на свете она ненавидит гладить рубашки. За один вечер маме не стало намного лучше, но ее состояние изменилось. Не знаю, о чем они с папой говорили тогда на кухне, но эта дурацкая стена между ними рухнула. Еще несколько месяцев папа по-прежнему часто отлучался из дома, но в конце тоннеля зажегся свет. Поездки стали короче, а скоро папа должен был вернуться и больше никуда не уезжать. Не хочу хвастаться, но думаю, что все это произошло благодаря мне. Я не имею в виду то, что папа сменил работу. Это он решил сам. Я о том, что дискотека, которую для Кэти устроила я, заставила маму вспомнить, что, помимо Бена, у нее есть и другие дети. Я не возражала против того, что она занимается в основном им, за исключением случаев, когда она отвергала мою помощь. Например, он болел, а она не разрешала мне его обнять, хотя я была уверена, что иногда ему этого хотелось. Но меня задевало, что Кэти она уделяла намного больше внимания, чем мне. Знаю, я уже слишком большая, чтобы нуждаться в материнской опеке. Но, когда она находит время пойти с Кэти на каток и не находит его, чтобы пробежаться со мной по магазинам, мое раздражение нельзя назвать необоснованным. Постепенно оно начало разъедать меня изнутри, как ржавчина. Дошло до того, что я стала подолгу думать над каждым словом, которое она говорила Кэти. Рано или поздно я должна была сорваться. И это случилось, причем из-за абсолютного пустяка. Я играла в школьном спектакле. Роль у меня была не главная и даже без слов. Просто гостья на приеме в «Веере леди Уиндермир». Оскара Уайльда я очень люблю. Он позволяет мне чувствовать себя томно-утонченной и неописуемо элегантной. Пьесу, разумеется, ставила миссис Гамильтон, они вместе с учительницей домоводства мисс Макфарлейн подобрали мне платье, но мне нужно было его доработать – воротником, аксессуарами, длинными перчатками и так далее. Когда миссис Гамильтон упомянула воротник, я сразу вспомнила, что у мамы в комоде хранилось чудесное кружево. Настоящее, старинное, хорошего качества. Мама никогда его не использовала. Его много лет назад отдала ей бабушка. Я и узнала-то о нем только потому, что однажды простудилась, осталась дома и помогала маме прибраться в комоде. Я подумала, что она разрешит мне взять воротник для школьного спектакля. Но не тут-то было! Она заявила, что это кружево слишком дорогое. Вдруг я его потеряю, порву или испачкаю гримом. –Или вдруг его съест школьная кошка, – сердито сказала я. – Я умею обращаться с вещами, и ты это знаешь. Толку от того, что оно пылится у тебя в ящике? Но мама была непреклонна. Короче, мне пришлось купить в супермаркете и присобачить вместо воротника кусок дешевой бродери англез[13]. Получилось так себе. И вдруг, только представьте, в субботу перед спектаклем я вижу, как Кэти несется вниз по лестнице, напялив на голову лучшую мамину шляпку, которую она надевала на свадьбу кузины Джулии. Я не поверила собственным глазам! Мое сердце было разбито. Я оттолкнула Кэти и ворвалась в мамину комнату. Она наводила порядок у себя в шкафу. –Это несправедливо! – завопила я. – Кэти всегда получает все, что захочет. Ей достаточно просто показать пальцем. А когда мне что-то надо для серьезных образовательных целей, тебе до этого нет никакого дела. С меня хватит. Я возьму его, даже если ты не разрешаешь. – Я дернулась к комоду, открыла ящик, схватила кружево и сердито уставилась на маму. Я тяжело дышала от переполнявших меня чувств и зловеще (я была в этом уверена) сверкала глазами. –Немедленно положи назад, – строго произнесла мама. Похоже, она всерьез рассердилась. –С какой стати? – возмутилась я. – Ты дала Кэти свою лучшую шляпу просто поиграть! Я видела, как на смену гневу на лице мамы пришло спокойствие. –Анни, – начала она этим ее раздражающим «понимающим» тоном, – ты знаешь, сколько стоит этот воротничок? –Нет, – ответила я, внезапно растерявшись. Мне никогда не приходило в голову, что он может иметь какую-то ценность, я имею в виду денежную. –Если ты, конечно, его не порвала, то фунтов сто пятьдесят как минимум, – сообщила мама. –Что-что? – ахнула я. Кружево вдруг обожгло мне руки. Я аккуратно положила его на туалетный столик. –Почему ты мне раньше не сказала? – вспыхнула я. – Ты же знаешь, если объяснить, я все пойму. –Знаю, родная. – В ее голосе я уловила ухмылку. Наверное, я реально выглядела смешно. Уязвленное самолюбие и все такое. –Но я все равно не понимаю, – сказала я, снова обретая почву под ногами, – зачем ты отдала Кэти свою лучшую шляпу. В ответ она рассмеялась уже в голос: –Лучшую? Когда ты ее видела в последний раз? Там на полях дырка размером с десятипенсовик. Она уже не совсем новая. Джулия пять лет замужем, у них двое детей. Да и в любом случае в ближайшие годы она мне вряд ли понадобится. Следующей свадьбой, на которую я попаду, скорее всего, будет твоя. –Не говори ерунду, мама, – ответила я. – На мне никто никогда не женится. –Еще как женится, – сказала мама. – Ты сама заметила, что стала очень хорошенькой? Я тут перебирала свои отрезы. Хочешь, сошьем тебе платье? Я оценила мамино предложение, но и слегка озадачилась. Дело в том, что у мамы изредка бывают периоды, когда она начинает вдохновенно шить, но результат выходит, мягко говоря, непредсказуемый. Иногда у нее действительно получаются потрясающие вещи, но в остальных случаях швы торчат, подол кривой и сидит плохо. Я посмотрела на ткани, которые она у себя откопала. Таких ретроцветов, какие я под дулом пистолета не надену. Но я все равно страшно обрадовалась. Мама хочет сделать что-нибудь приятное для меня. Она считает меня хорошенькой. Мама любит не только Бена и Кэти. «И в любом случае, – заявила я себе позже, когда все обдумала, – я же могу надевать его лишь изредка». А потом я приняла внезапное решение: мне пора найти себе подработку на субботу. Эмма и Вики по выходным работают в «Теско»[14]. И я тоже попробую. Начну зарабатывать вполне приличные деньги и смогу для разнообразия сама покупать себе одежду.