Я заметила одну странную вещь. То, чего ждешь со страхом, на деле складывается не так уж и плохо. А вот ужас, которого никто не ждал, в самом деле может сломать. Понедельник наконец наступил. Я себя так накрутила, что в итоге это заметила мама. Папу я в последнее время видела нечасто. Он сменил работу, задерживался там допоздна, а иногда работал в выходные. Мне его не хватало. С ним мне всегда было легче, чем с мамой. Она же такая бестактная. Когда я слегка скривилась в ответ на просьбу убрать со стола после ужина, она могла бы догадаться, что я расстроена, и по-доброму спросить, в чем дело. На самом деле мне до смерти хотелось все ей рассказать. Но она противным голосом заявила что-то вроде: «Ну, раз ты не хочешь утруждать себя мытьем посуды, я больше не буду учить тебя готовить». А Кэти тут же схватила тряпку и начала остервенело вытирать со стола. Само собой, после этого маме я не сказала ни слова. В тот самый день я пришла в школу очень рано. Я решила, что с Дебби надо увидеться наедине, до того как поползут слухи. К ней прислушиваются все, и, если она отнесется ко мне по-доброму, волноваться будет не о чем. Так что я села караулить прямо у двери раздевалки, притворившись, что читаю «Дэвида Копперфильда», которого нам задали на дом. Но это было ошибкой, потому что там меня заметила проходившая мимо Пенни-Пенни-с. –Анна, будь так добра, сбегай в учительскую и сообщи мистеру Генри, что книги, которые он заказывал, доставили в приемную и они мешают миссис Кларк. Это была катастрофа. Делать было нечего. Я что-то пробормотала в ответ. Не будь это моя любимая старая англичанка, я отреагировала бы грубее и отказалась. Но мне пришлось рвануть в учительскую, чтобы как можно скорее вернуться на исходную позицию. У спортзала я налетела на Вики. –Слушай, Вик, сделай мне одолжение, а? – произнесла я. – Можешь передать мистеру… –Нет, – сказала Вики, переместив омерзительно большую жвачку из одной щеки в другую и глядя на меня широко раскрытыми глазами с той дикой ухмылкой, которую она натягивает, оценивая, достаточно ли сильно она тебя разозлила. Неудивительно, что она изгой. Я изо всех сил пыталась относиться к ней хорошо, в прошлом году подписала ей рождественскую открытку, села рядом за обедом в Великий четверг, но хорошее отношение для некоторых не имеет значения. В общем, я сама нашла мистера Генри и примчалась назад, получив от двух учителей замечание за бег по коридорам, но шанс пересечься с Дебби с глазу на глаз был упущен. Ее блестящие каштановые волосы уже окружило кольцо из темно- и светло-русых голов – издалека было понятно, что все они с разинутыми ртами слушают Миранду. –В жизни не видела ничего подобного, – говорила она. – Ну, то есть такую огромную голову, как у монстра в жутком мульте. Внутри у меня что-то щелкнуло. Я швырнула сумку и быстро направилась к ним. Заметив меня, они расступились. На лицах застыло любопытство. Без тени сострадания и доброты. Наверное, именно поэтому меня и охватила дикая ярость, сдержать которую могла только суперсила в сочетании со стальной иронией. –Мой брат Бенедикт, – сказала я Миранде, – никакой не монстр. И если я еще раз услышу, что ты или кто-то другой так его называет, я убью вас вот этими голыми руками. Повисла напряженная тишина. В раздевалке было около тридцати девчонок, и все они замерли. –У Бена серьезные нарушения развития. У него гидроцефалия, поэтому он никогда не станет таким, как другие дети. Но он умеет смеяться и любить других, он чудесный, милый. И если вы хотите знать, почему я не рассказала раньше, то объясню: я знала, что вы будете говорить о нем плохие вещи и будете над ним смеяться, а он не… не такой… – И тут я расплакалась. Оглядываясь назад, я понимаю, что это было лучшее, что я тогда могла сделать, хоть в тот момент я и чувствовала себя полной дурой. Но сдерживать эту дикую ярость у меня больше не было сил. Все сгрудились вокруг меня, и я услышала, как Миранда говорит: –Я не хотела, честно… А потом ее перебила Дебби с несвойственной для нее злостью: –Замолчи. Все, что могла, ты уже сделала. – Она протянула мне салфетку со словами: – Бедняжка Пи-ко-ко. Тебе надо было сразу все нам рассказать. Нам действительно очень жаль. Ты же сама видишь, да? И тут прозвенел звонок. Новость разнеслась по школе, как лесной пожар. Я предполагала, что так будет. Но не думала, что все отнесутся с таким пониманием. Все подходили ко мне и говорили «как ужасно», «бедная Пи-ко-ко» и протягивали мне шоколадки. Обычно я не ем сладкое из-за прыщей, но тогда мне казалось, что каждая плитка – это оливковая ветвь, и я чувствовала, что не имею права отказываться. Даже Эмма одолжила мне свою точилку для карандашей, впервые в жизни проявив любезность. На большой перемене первой меня поймала Миранда. –Анна, пожалуйста, – начала она, – я чувствую себя ужасно. Не хотела, чтобы все вышло так. Честно, мне действительно очень жаль, но ты же сама… –Я знаю, что там, в магазине, была грубой, – ответила я. – Так что я тоже виновата. Мне хотелось быть великодушной со всеми, включая Миранду. Казалось, что с моих плеч свалилась тяжелая ноша. Я даже начала ходить, подпрыгивая, – мне будто физически стало легче. Раскрыв тайну, я поняла, что ко мне относятся намного лучше, чем предполагалось, – и почувствовала облегчение, блаженное, прекрасное облегчение. Я шла на спортплощадку, когда меня окликнула миссис Гордон, замдиректора школы. Она любит порассуждать о достоинстве и честности. Но себя при этом в расчет не берет – я поняла это, когда однажды сквозь приоткрытую дверь учительской заметила, как она тушит сигарету и для маскировки запаха сует в рот мятный леденец. Нет, я не осуждаю курильщиков. Знаю, что некоторым тяжело побороть вредные привычки. Но дело в том, что миссис Гордон выкурила сигарету сразу же после того, как прочла нам лекцию о здоровье, в которой призывала нас никогда не прикасаться к табаку. Уверена, хоть и не на сто процентов, что, если бы я у нее тогда спросила, курит ли она, она бы начала отпираться. Старая лицемерка. Однако в тот день миссис Гордон проявила максимальное для нее дружелюбие. –Дорогая Анна, – сказала она, когда мы зашли в ее кабинет, – я узнала о твоем брате, и мне очень жаль. Твоей маме, наверное, сейчас трудно. Типичная реакция взрослого. Им кажется, что только родители способны что-то чувствовать. До них не доходит, что братьям и сестрам не легче. –Почему ты сразу не известила меня? – заключила она. – Если у ученика дома проблемы, в школе должны об этом знать. Побеседовав со мной, она с достоинством прошествовала дальше, решать другие срочные дела. А я заметила, что вид со спины у нее был не очень: подол юбки отпоролся, на колготках побежала стрелка. «У нее тоже дома проблема, – подумала я. – Называется тихий алкоголизм». Дальше все шло как обычно, пока после обеда не начался английский. Пенни-Пенни-с велела нам читать вслух стихи. Причем все они были о животных. Не знаю, может, потому, что она была невероятно умной и тонко чувствующей, или это было совпадение, но каждый раз она вызывала именно того, кому стихотворение подходило идеально. Дебби достался орел, который «застыл в лазурных небесах»[4]. Эмма прочла о змее, которая «чиркнула своим раздвоенным черным язычком»[5], и это было в десятку. Следующее стихотворение называлось «Осел». Пенни-Пенни-с окинула взглядом класс и с доброй улыбкой кивнула мне: –А теперь ты, Анна. Я люблю читать стихи вслух: делаю это выразительно и всегда беру паузы в нужных местах. С первой строфой все было прекрасно, но, когда я увидела начало второй, буквы сорвались со страницы и набросились на меня.  У меня голова – от зверя, я страшно кричу,И уши мои – как крылья…[6]  Я стояла и сама была похожа на осла. Не могла прочесть ни строчки. –Продолжай, Анна! Что это вдруг с тобой? –У меня голова – от зверя… – начала я, понимая, что деваться некуда. А потом я пересеклась взглядом с Дебби, которая прикрыла рот руками. В глазах у нее плясали искры – она изо всех сил старалась не расхохотаться. Разумеется, Дебби меня заразила, и я хихикнула, после чего смеяться начали все. Класс безудержно хохотал, а бедная Пенни-Пенни-с только смотрела на нас и беспомощно повторяла: –Господи, что это с вами? В чем дело? Что все это значит? Пожалуйста, прекратите, немедленно! Эффект, понятное дело, получился обратным. Мы пытались остановиться, но кто-нибудь издавал коротенький смешок, и все начиналось по новой. Потом ей все-таки удалось нас угомонить, и до конца урока мы кое-как дотянули, хотя периодически кто-нибудь изнеможенно вздыхал или икал. Пенни-Пенни-с, надо заметить, повела себя очень правильно: не стала требовать никаких объяснений. А то я даже не знаю, что бы мы ей сказали. Она даже не предложила мне дочитать стихотворение, а просто переключилась на тему жестокого обращения с животными. Которая оказалась реально интересной. После этого урока я чувствовала себя замечательно. Все напряжение ушло вместе со смехом. Одноклассники смеялись вместе со мной, а не надо мной. Я снова была в стае. На физкультуре я набралась смелости и спросила у Дебби, не хочет ли она заглянуть ко мне домой после школы. Она тут же согласилась, хотя я не сильно рассчитывала. Скорее всего, это было банальное любопытство, но я ее не виню. В конце концов, Бену это не причинит никакого вреда. Он понятия не имеет, что такое смущение. И за всю свою жизнь ни разу ни на кого не обиделся. Однако мамина реакция оказалась неожиданной. При виде Дебби на ее лице появилось крайнее изумление. Ужасно в таком сознаваться, но, когда мы вошли на кухню и я увидела маму в стоптанных тапочках с наполовину вьющимися, наполовину прямыми волосами, отросшими после завивки, мне стало стыдно. Я посмотрела на нее глазами Дебби и внезапно поняла, что за последние два года мама сильно изменилась. Все это время она была так сильно привязана к дому и Бену, что перестала заботиться о себе. Она давно не покупала новую одежду и не красилась. –Где Бен? – спросила я. В ее взгляде появилась тревога. –Спит, – ответила она. – Не надо его… – Но тут раздался радостный вопль Бена. Видимо, на подоконник сел голубь: Бен всегда смеется, когда видит голубей. Я специально приманиваю их, оставляя на карнизе хлеб. И если птицы его клюют в момент, когда Бен просыпается, он сразу начинает смеяться. Это самый счастливый шум, который только можно представить. Мне хотелось поскорее увести Дебби из кухни, чтобы она не заметила пятна на мамином переднике и дырку на лосинах. Я вытолкала гостью в коридор и потащила за собой по лестнице наверх, мое сердце бешено колотилось. Бен был в кроватке. Он уже сам садился, а я пыталась научить его дотягиваться до верхней рейки и вставать на ножки. Пока у него не получалось, но мы над этим работали. Увидев меня, он, как всегда, вытянул вперед руки и радостно закричал. Я взяла его и протанцевала с ним по комнате, оттягивая момент, когда придется посмотреть на Дебби. Когда же я все-таки подняла глаза, то не увидела ее лицо. Она искала что-то у себя в сумке, а когда снова выпрямилась, в руке у нее был шоколадный батончик. –Ему можно? – спросила она. –О да, мы любим шоколадки. Ням-ням, шоколадки, правда же, мой Бенни-Бен? – залепетала я. Звучало по-идиотски, но я все время говорила какую-то ерунду, потому что слишком нервничала. Но потом я посмотрела на Дебби в упор и замолчала. Она сосредоточенно разглядывала Бена – без нездорового любопытства – участливо и с интересом. –Ему больно? – спросила она. – Наверное, тяжело держать голову, она ведь большая и такой необычной формы. –Нет, ему, кажется, не больно, – ответила я. Дебби интересовалась конкретными вещами, и это меня как-то успокаивало. – Ужасно, когда он простужается и у него болит горло. Чтобы дышать, Бену приходится мобилизовать все свои силы. Маме часто приходится сидеть рядом с ним целую ночь. –Потом она, наверное, чувствует себя совсем разбитой, – произнесла Дебби. – Я без восьми часов сна просто не человек. Не представляю, как она справляется. –Ей приходится. У нее выбора нет, – ответила я. На самом деле об этом я раньше не задумывалась. Мама так часто встает по ночам, что я к этому привыкла. И перестала спрашивать себя, как ей это удается. Начала воспринимать как должное. По лицу Дебби всегда видно, как в ее голове начинают вращаться шестеренки. И ей это в плюс. Она в принципе не способна на обман. Дебби может бесить, быть жестокой, ехидной или непостоянной, но ты всегда понимаешь, что у нее на уме. В каком-то смысле она оторвана от жизни, а на прочих смертных смотрит типа как в микроскоп или из космоса, поэтому попадает в жуткие перипетии. Не забуду случай, когда Дебби захлопнула дверь перед носом миссис Гордон: та возмутилась, а Дебби так холодно и рассеянно сказала «извините», что миссис Гордон просто рассвирепела. Дебби стояла и смотрела на нее с каким-то исследовательским интересом, а когда та на миг умолкла, чтобы поправить шпильки в разваливающемся тощем пучке, Дебби сказала ей ледяным тоном: –Простите меня, миссис Гордон, но, по-моему, вам пора посетить дантиста. У вас несвежее дыхание. Миссис Гордон остолбенела, хотела было что-то ответить, но резко замолкла и пошла жаловаться директору, но все обошлось. Эмма сказала, что директор, видимо, сам чуть сознание не потерял от зловония изо рта миссис Г, хоть и сказал что-то про «нежелательные элементы». Но самое смешное в том, что Дебби действительно не понимала, из-за чего поднялся весь этот шум. В ее представлении она просто дала учительнице добрый совет, и та должна быть ей благодарна. Так что неудивительно, что Дебби бесцеремонно расспрашивала о Бене. Меня это вообще не задевало. А потом я выпалила: «Хочешь его подержать?» Исследовательский подход внезапно куда-то подевался – Дебби как будто слегка разволновалась, распахнула эти свои прекрасные карие глаза и откинула с лица прядь блестящих каштановых волос. А затем сделала шаг назад. –Я могу ему навредить, уронить или еще что-нибудь, – сказала она. – Я ничего не знаю о маленьких детях. –Не валяй дурака, – сказала я и плюхнула Бена ей прямо в руки. С минуту она сидела с ним, не шевелясь, а потом попыталась повернуть его. Наконец ей это удалось, и Бен оказался с ней лицом к лицу. Результат был предсказуем: Бен выдвинул вперед губы и поцеловал ее в щеку. К несчастью, я успела дать ему кусочек шоколадного батончика, и по его подбородку стекала липкая коричневатая капля. Дебби самый брезгливый человек из всех, кого я знаю. Каждый день она просыпается на рассвете, чтобы помыть волосы. А когда мы перестали быть лучшими подругами, она сказала мне, что как личность я ей нравлюсь, но мои прыщи, выпирающие зубы и жирные волосы она не выносит. Они оскорбляют ее чувство прекрасного. Я восприняла это тогда очень болезненно, хоть и знала, что Дебби сказала это не со зла. Она всегда говорила правду в глаза. Ей казалось, что она исчерпывающе объяснила причину окончания нашей дружбы. Я была готова, что она вот-вот с отвращением вернет Бена мне. Но она выглядела обескураженной. –Он поцеловал меня! – воскликнула она. – Или это получилось случайно? –Нет, это я научила его целоваться, – сообщила я. – На это ушло очень много времени. Я и не догадывалась, насколько это трудный навык. –Удивительно! – сказала Дебби, вытирая щеку платком. – Я думала, он будет типа живым комком, который только ест и дышит. Но он, как ты говоришь, действительно способен чему-то учиться и дружить с людьми, ну, с обычными людьми. Кого-нибудь другого я бы за такие слова просто убила. Только послушайте – живой комок! Но нельзя забывать, что Дебби – особый случай. В социальном плане она примитивна. И выезжает только благодаря своей красоте. –Разумеется, он способен учиться! – сказала я. – Мы научили его хлопать в ладоши. Смотри! Дебби усадила Бена на пол, и он отлично выступил. –А что еще он умеет? – спросила Дебби. –Я пытаюсь научить его вставать, – ответила я. – Вот! – Я разжала Бену кулачки, он схватился за мои пальцы, и я начала тянуть его вверх, пока он не встал на ноги. Бен немного постоял, напряженно хмурясь, а потом снова плюхнулся на попу и расхохотался. Явно довольный собой. –Ты же можешь научить его всему, – воодушевилась Дебби. – Он может все наверстать, если ты постараешься. Она взяла руку Бена, показала на нее и громко сказала: –Это рука. Скажи: «рука». –Так не получится. Чтобы заговорить, ему понадобится много лет. Или он вообще никогда не заговорит. Нет смысла надеяться, что когда-нибудь он станет таким, как другие дети. Не станет. Надо быть реалистом и понимать, что ему по силам, а что нет. Самые простые вещи, например положить себе в рот шоколадку, для него то же самое, что подняться на Эверест. Бен схватил Дебби за палец и рассматривал его. Было видно, что он предельно сосредоточен. Дебби это, судя по всему, понравилось, потому что она сказала: –По-моему, он милый. Не такой, как все, особенный. Тебе надо было рассказать мне о нем раньше. Я бы хотела посмотреть на него, когда он был маленьким. Классно, наверное, его учить. Можно, я буду его навещать? –Да, – ответила я, – конечно, в любое время. Она подняла сумку и перекинула ее через плечо с такой грацией, которой мне не добиться, даже если я доживу до ста лет и буду каждый день ходить на йогу. –Ну, пока, – сказала Дебби. – До завтра. –Я думала, ты останешься попить чаю. – Я постаралась скрыть разочарование. –Я не могу. У меня вечером хор. Я спустилась с ней, чтобы проводить. Закрыв за Дебби дверь, оглянулась и увидела маму. Она выглядела по-другому: переоделась, привела в порядок волосы и немного подкрасилась. –Я думала, Дебби останется на чай, – сказала она. –Она не может, у нее вечером хор. Мама выглядела неуверенной. Судя по всему, ей хотелось спросить, но я знала, что она не решится, и решила прийти на помощь: –Я сегодня рассказала о Бене в школе. На прошлой неделе нас с ним видела в городе Миранда, так что в классе все узнали. Я думала, будет ужасно, а вышло очень даже хорошо. Я жалею, что не рассказала им раньше. Мам, представляешь, Бен понравился Дебби. Действительно понравился. Она говорит, что он особенный, и хочет его навещать. Ждать рассеянного выражения, которое всегда появляется на лице мамы, если я упоминаю Дебби, я не стала. Она считает Дебби маленькой фифой, которой все сходит с рук и которую неплохо бы отшлепать. Мама просто не понимала, что у красавиц есть свои козыри. Я была так довольна, что побежала по коридору и подпрыгнула, чтобы достать до плафона. В детстве я часто так делала, но теперь мне было четырнадцать. И я не учла, что сильно выросла, поэтому вместо легкого касания у меня случайно получился такой мощный удар, что люстра угрожающе закачалась. Я думала, мама разозлится, а она рассмеялась. –Ты сегодня кажешься счастливой, – сказала она. – Я обрадовалась, когда увидела, что ты пришла домой с подругой, как раньше. –Ага, – ответила я. – А я рада, что ты классно выглядишь с накрашенными губами и все такое. Ты давно не красилась. –Я не хотела, чтобы тебе было стыдно перед Дебби, – сказала мама. – В следующий раз предупреди меня немного заранее. Мы смотрели друг на друга и улыбались, как две идиотки. А потом мама сказала: –Пойдем выпьем чаю. А я ответила: –Почему бы и нет. И мы уселись за стол и начали болтать, как это делают старые подруги. Никогда раньше я не чувствовала себя ровней маме, но в тот вечер я была как взрослая и понимала все мамины проблемы. Мы обсуждали обычные вещи: как научить Бена вставать, как плохо, что папа работает по выходным, а я сказала, что в воскресенье маме надо оставить Бена на меня и пойти купить себе что-нибудь красивое из одежды. А мама сказала, что может записать меня на стрижку в новый салон в центре, а потом она бросила взгляд на часы и воскликнула: –О боже, мне же надо забрать Кэти с дня рождения Трейси. Я рассмеялась: –Спорим, она клянчила, чтобы ей разрешили пойти в школу в нарядных туфлях? Мама рассмеялась в ответ: –Да, мы с тобой ее не первый день знаем. Она ушла, а я без ее напоминаний помыла посуду, накрыла стол для ужина и усадила Бена перед телевизором, там показывали музыкальное шоу, а он любит слушать музыку. Я чувствовала себя взрослой и мудрой, как будто мне лет двадцать пять.