Следующие два года я вела так называемую двойную жизнь. Звучит романтично, но на деле я страшно нервничала. Дом и школа существовали сами по себе, во всяком случае, я постаралась максимально отделить их друг от друга. Если я когда-нибудь стану актрисой, то своим талантом буду обязана именно этим двум годам. Входную дверь закрывала за собой папина Анна-Осанна и светоч жизни для Бена, а у садовой калитки или на автобусной остановке ее сменяла прыщавая Анна Пикок (она же Пи-пи-кок, а также Пи-ко-ко или Пи-ку-ку), аутсайдер второго года средней школы. Школа меня не сильно волновала. Я жила в воображаемом мире, за границами будничной реальности. Ужасная правда заключалась в том, что я обожала мисс Винтер. У нее было сильное, крепкое тело и мощная подача: когда она отбивала мяч на уроках тенниса, мне страшно хотелось, чтобы она спасла меня от акулы-людоеда. Как-то даже стыдно вспоминать. Никакой пользы это обожание мне не приносило. Я до сих пор вздрагиваю, когда вспоминаю, как мисс Винтер орала: –Беги, Анна! Где твои руки, девочка?! Мяч! Да бей же! На тебя что, напал столбняк?! Было бы намного разумнее сделать своим кумиром мисс Пенни, потому что английский – мой любимый предмет и она хорошо ко мне относилась. Но ничего не поделаешь. У меня уже был другой пример для подражания. А еще трудно всерьез воспринимать человека, которого прозвали Пенни-Пенни-с, ну, вы поняли. Но как бы то ни было, все это давно в прошлом, чему я очень рада. Я выросла из этого почти год назад. Дома я становилась совсем другим человеком. Я принадлежала Бену. К двум годам он очень вырос, а его голова была, да, гигантской. Я понимала, что он развивается не так, как другие дети. То есть сидеть он научился только к году, а ползать – ближе к двум. Я помню двухлетнюю Кэти, она проталкивала фигурки в пластиковый почтовый ящик и собирала пирамидки из разноцветных колечек. Давать их Бену мама даже не собиралась. А я отыскала их на чердаке и принесла вниз. Я не понимала, почему у него не должно быть нормальных игрушек, как у других детей. Мама странновато на них покосилась. –Послушай, Анна, – произнесла она голосом человека, который старается быть терпеливым, но это ему плохо удается. – Тебе нужно принять факты. Бенни не такой, как все дети. С этой пирамидкой он не справится. Не то что нанизать – он даже взять и удержать в руках эти колечки не сможет. Надеяться, что у него получится, неправильно. Этими словами мама вывела меня из себя. Разумеется, я понимала, что Бен особенный. За кого она меня принимает? За кого она принимает Бена? Даже если он не соответствует норме, он может чему-то научиться. И может испытывать от этого какую-то радость. –Я знаю, мама, – ответила я голосом человека, который старается быть вежливым, но это ему плохо удается. – Но я не понимаю, почему он не может просто посмотреть на эти игрушки или пожевать их, если захочет. Я взяла Бена на руки, и он уткнулся своей огромной головой мне в плечо. Говорить он не умел, но мне удалось научить его целоваться. На это понадобилась уйма времени. Вы даже не представляете, как трудно научить маленького человечка целоваться. Почти неделю он тренировался сжимать губы, еще неделю – прижимать их к моей щеке, и еще две недели ушло на собственно поцелуй. Месяц упорного труда. Но, когда у него в первый раз получилось, я была страшно горда и счастлива, у меня в голове будто вспыхнули звезды. А Бен и вовсе с ума сошел от радости. Он понял, что молодец. Безостановочно смеялся и размахивал ручками. В одном доктор Рэндалл оказался прав в ночь, когда Бен родился. Со смехом проблем не было. Смеяться Бен умел. Хотя потом я пожалела, что научила брата целоваться. Я захотела научить его чему-нибудь другому. Дело в том, что, когда Бен осваивал какой-либо навык, он начинал применять его снова и снова, не мог остановиться. Ему никогда не надоедало. А целоваться с Беном были готовы только мама и иногда папа. Даже мне пришлось признать, что губы у него более влажные, чем у большинства людей. –По-моему, это мерзко, – высокомерно фыркала Кэти. – Я вообще не понимаю, как ты терпишь, когда тебя так слюнявят. Еще недавно я бы как следует пнула Кэти за такие слова, но из детских стычек я уже выросла. К тому же я поняла, что бедняжка страдает от ревности. А я знала, каково это. Я понимала, что чувствует человек, когда видит, что лучшая подруга теперь дружит с какой-то сопливой подлизой. Да, для Эммы это самое точное описание. Из всех эпитетов, которые я постоянно для нее подбирала (особенно перед сном), «сопливая подлиза» получилось самым удачным – изящно сформулировано и точно отражает суть. Это звучало убийственно, бросить ей такое в лицо я бы не решилась, но в запасе фразу держала. Придет время, и с Эммой я расквитаюсь. Я раскусила ревность Кэти, когда однажды та начала на меня кричать: –Со мной ты никогда не играешь, как с Беном! Что мне для этого надо сделать? Стать инвалидом, да?! Я собралась было разорвать ее на клочки, но потом вдруг все поняла, и меня охватило чувство, будто мне было лет пятьдесят. Я снисходительно посмотрела на нее и ласково произнесла: –Ну, Кэти, не ревнуй. Разумеется, я тебя тоже очень люблю. Но бедный ребенок разозлился еще сильнее. А я старалась этого не замечать. Самой себе обещала, что когда-нибудь устрою для Кэти что-нибудь реально крутое, типа, мы пойдем и съедим по гамбургеру или я дам ей послушать мою золотую коллекцию записей «Битлз». Но я все время это откладывала. Проблема была в том, что я чувствовала себя виноватой. Бен на самом деле нравился мне больше, чем Кэти. Неужели, думала я, это значит, что я хочу, чтобы он оставался инвалидом? Если так, то я эгоистичная садистка. Но потом я решила, что все нормально. Надо любить Бена ради него самого. Его нельзя исправить, но любовь способна сделать его счастливым. Возможно, именно это пыталась объяснить мне мама. То, что Бен особенный, маму заботило намного больше, чем меня. Она избегала других младенцев. Не смотрела на них в супермаркете и не щекотала им животики, как обычно делала до рождения сына. Мне кажется, она не хотела представлять, каким он мог бы быть. Мама просто мрачно везла его в коляске, стараясь не замечать выражения лиц людей, которые смотрели на Бена. Инвалидность Бена беспокоила меня в меньшей степени, но мне тоже не нравилось, как на него смотрели другие. Сначала пристально и испуганно, лицо как будто на миг застывало, а потом отрешенно, взгляд направлялся куда-то вдаль, и человек пытался притвориться, что ничего не видел. Но стоило мне отвернуться, чтобы найти на полке самый дешевый джем, как бедного и ни в чем не повинного Бена снова буравили взглядом. Впрочем, ему было все равно. Он хотел дотянуться до собственной ноги и сунуть ее в рот, как обычно делают младенцы. Правда, ему уже было два года. Собираясь с ним за покупками, я ощущала себя римским гладиатором, который готовится к бою. Я избегала больших улиц и держалась как можно дальше от школы. Дорога занимала больше времени, но я ни разу не встретила никого из знакомых, и у меня возникло обманчивое чувство безопасности. Я надевала на него курточку, натягивала варежки и готовилась свысока посмотреть на любого, кто будет с ним груб. На самом деле в этих экспедициях мне было тяжелее, чем маме. Заговорить с ней люди не решались, но я выглядела младше своих лет: в мои четырнадцать мне давали не больше тринадцати. Поэтому со мной можно было не церемониться. –О господи, дорогая! – воскликнула однажды незнакомая женщина, приклеив взгляд к Бену. – Что это с ним? В жизни не видела ничего подобного. – И странно посмотрела на меня, как будто я была каким-нибудь психом. На детей я особого внимания не обращала. Они обычно говорят, что думают, и не пытаются притворяться. Типа: «Ой, мама, смотри, какая у него смешная голова». Другое дело мамаши, которые, оглядываясь, говорили: «Тсс» – и уводили детей подальше. Почему бы им не улыбнуться и не сказать что-нибудь хорошее? Например: «Да, но посмотри, какие у него красивые кудряшки», – что, кстати, чистая правда. Но хуже всех была та жуткая бородатая старуха, пробормотавшая: –Как не стыдно выходить с таким ребенком на улицу, его же может увидеть беременная женщина. Такое надо запрещать. Я просто окаменела и не нашлась что ответить. К счастью, это произошло в газетном киоске миссис Чапман, а она очень добрый человек и всегда с теплотой относилась к Бену. –Глупая старая крыса, – сказала она. – Не обращай на нее внимания, Анна. Бен у нас замечательный. Да, пупсик? – Она перегнулась к нему через прилавок, бюстом задев стойку с шоколадными батончиками, и скорчила смешную мину. Бен захохотал как безумный. При виде миссис Чапман он всегда смеялся. За это я ее любила. Когда я заходила к ней в магазин и видела, как милая полная фигура протискивается между стеллажами с газетами и сладостями, а потом, покачиваясь, наклоняется к Бену, чтобы поцеловать, я забывала, что все остальные относятся к нам иначе. –Именно такие дети учат нас тому, что любовь выше всего, – иногда повторяла она. – Запомни это, Анна. Они особенные. Ты же знаешь, у меня была такая же маленькая кузина. Солнечный лучик, вот кем она была. Хотя в итоге именно миссис Чапман поспособствовала моему краху. В ходе своей очередной субботней демонстрации я заглянула к ней, чтобы попытаться найти открытку к папиному дню рождения. Мне кажется, выбирать подарки мужчинам очень трудно. Никогда не знаешь, как они отреагируют. Бена я оставила в коляске у входа, миссис Чапман играла с ним в ладушки. Шуточную открытку, на которой подвыпивший человек пытается одновременно закурить сорок сигарет (папе исполнялось сорок), я отвергла, чтобы не сложилось впечатление, будто я призываю его – в таком возрасте! – обзавестись дурными привычками. Я смотрела на другую открытку, красивую, с одиноким рыбаком у туманного озера, когда услышала знакомый голос. –Ой, Грег, перестань! Да ты же просто монстр. Я замерла. Это была Миранда из моего класса. Вокруг нее вечно вьются парни. Казалось, одежда не выдержит округлостей ее упругого тела и вот-вот лопнет, а еще Миранда знала все о сексе. Когда она начинала рассказывать всякое в раздевалке, я старалась не слушать. Можете считать меня ханжой, но для меня существуют определенные границы, и порнография находится за ними. Это унижение женщины. Я надеялась только на то, что Миранда с этим ее монстром так сильно поглощены друг другом, что не заметят ни меня, ни Бена, но я не приняла в расчет миссис Чапман. –Осторожней, молодые люди, тут ребенок! – громко окликнула она их, когда те чуть не натолкнулись на коляску. Миранда, видимо, увидела Бена, потому что потом прозвучало это ее идиотское «ой, я в шо-оке» и раздался смешок. Я отчаянно надеялась, что меня они не заметят. Даже на открытки смотреть не решалась – просто опустила голову и уставилась в пол. Я и сейчас до мельчайших деталей помню узор на пыльной деревянной половице, каждый сучок. Но номер не прошел. Увы. –Передвинь коляску, Анна, – громко позвала меня миссис Чапман. – Ты же не хочешь, чтобы Бен пострадал из-за этой парочки. Ничего другого мне не оставалось. Пришлось выйти из-за стойки с открытками. Я чувствовала, как у меня горят щеки и потеют ладони. При виде меня Миранда потеряла власть над нижней челюстью. А я при виде нее могла бы рассмеяться, не будь так расстроена. Она была одета и накрашена так, что нелепее не придумаешь. Субботнее утро в небольшом городе как бы слегка отличается от субботней ночи в Монте-Карло. Зеленые лосины с люрексом, на груди – устрашающе глубокий вырез, словами не описать. Но я была слишком взволнована, чтобы быстро придумать какой-нибудь остроумный и выгодный для себя комментарий. Больше всего на свете мне хотелось развернуться и побежать оттуда без оглядки. –Это твой брат Бен? – спросила Миранда, когда снова смогла управлять своим ярко-оранжевым ртом. –Да, это действительно он, – ответила я. – Так что, если у тебя есть вопросы, комментарии, злые шутки или мудрые советы, вперед, Миранда, выкладывай. Она посмотрела на меня, и я пожалела, что поторопилась с этим выпадом. Похоже, Миранда вообще не собиралась насмехаться. Она слегка покачала головой и спокойно сказала: «Остынь, Пи-ку-ку» – и вышла из магазина, потащив за собой своего обалдевшего Грега. Я стояла на месте, и меня била дрожь. Я не понимала, где я. Половицы шевелились. А потом я вдруг почувствовала, что у меня на плече лежит тяжелая и мягкая рука миссис Чапман. –Неужели твои одноклассники до сих пор ничего не знали о Бене? Я замотала головой и ответила: –Нет. Но теперь узнают. Миссис Чапман меня немного встряхнула и произнесла: –Ну да, ты, наверное, немного сердишься на меня за то, что я выпустила этого кота из мешка, но извиняться я не собираюсь. Ты маленькая дурочка, Анна. Такое невозможно удержать в секрете. Пришло время рассказать все друзьям. Ты же не стыдишься Бенни, да? –Конечно нет, – ответила я, хотя на самом деле стыжусь. Миссис Чапман сделала то, чего никогда раньше не делала, – взяла с полки батончик, разорвала обертку, протянула мне и сказала: –За счет заведения. Первый, последний и единственный раз. А теперь рассказывай. Почему ты не хочешь, чтобы твои друзья узнали? Чего ты боишься? Вести душевный разговор с хозяйкой газетного киоска субботним утром довольно трудно. То и дело кто-нибудь заходит, чтобы купить сигареты, сиплым голосом попросить неприличный журнал с верхней полки или потребовать найти открытку для выражения сочувствия пожилому человеку, у которого скончалась золотая рыбка. Я поклялась, что никогда не стану хозяйкой газетного киоска. Для этого нужно особое умение быстро переключать внимание, а мое и так слишком часто улетает в облака. Такое лучше не поощрять. Но у нас, однако, все получилось. Миссис Чапман выудила из меня и то, что в школе меня недолюбливают, и что я не рассказываю о Бене, чтобы ко мне не начали относиться еще хуже. А еще я боюсь, что меня будут дразнить. Потом она меня отчитала. И самое смешное – я вообще не обиделась. Миссис Чапман говорила здравые вещи и не желала мне зла. Я ей доверяла. Отчасти потому, что у нее тоже когда-то была любимая кузина-инвалид, но не только из-за этого. Миссис Чапман была мудрой. Она умела заглядывать в самые темные недра человеческой души. * * *—Итак, чего ты боишься? – спросила она. – Сочувствия? Не будь глупышкой, Анна. В этой жизни его и так немного. Оно нужно тебе. Любому из нас сочувствие необходимо. И ты должна научиться его принимать. Иногда это гораздо сложнее, чем выражать его. На самом деле ты ведь не боишься, что они начнут над тобой смеяться, да? В глубине души они добрые дети. И у этой твоей Марины, или Миранды, или так там ее, – у нее тоже есть сердце. Они будут тебя дразнить, если ты сама поведешь себя глупо, задерешь нос и начнешь огрызаться, как сегодня, потому что этим ты их отвергаешь. А если ты честно и прямо скажешь им: «Смотрите, это правда, у моего брата тяжелая инвалидность. Я не говорила вам, потому что это приносит мне боль», то они очень хорошо к тебе отнесутся. Готова поспорить на пачку чипсов с беконом и луком. Почему бы тебе не рассказать им, как ты стараешься научить Бена разным вещам, и показать, чему он научился? Он уже умеет хлопать в ладоши! Правда же, мое сокровище? – Она наклонилась, дыша с легким присвистом, и пощекотала животик Бена. Малыш затрепетал от восторга. Снова выпрямившись, миссис Чапман положила руку себе на поясницу и продолжила: – Люди боятся инвалидов, потому что они к ним не привыкли. Ты познакомишь их с Беном, они увидят, как прекрасно ты с ним справляешься, и я тебе обещаю, что все они потянутся к нему, как пчелы к банке с медом, и тоже захотят его полюбить. Миссис Чапман говорила долго, успевая между делом продавать точилки для карандашей и упаковки драже, но убедила она меня не до конца. Я бы скорее поверила, что Эмма начнет злобно подкалывать, а Дебби скажет с этим своим спокойным высокомерием: «То есть раньше ты, Пи-ку-ку, нас всех обманывала? А сейчас почему-то решила, что нам это будет интересно?» Но в одном миссис Чапман была права. Послезавтра я всех их увижу в школе. Неизбежно. И мне придется быть с ними откровенной. Изображать уверенность и надменность бессмысленно. Понедельника пришлось ждать целую вечность.