На следующее утро я шла в школу с необычным ощущением. Отчасти, наверное, потому, что была полностью вымотана. Папа сказал, что, если хочется, я могу остаться дома. Сам он взял на работе недельный отпуск. Но я пошла в школу. Во-первых, я хотела уйти из дома, где была жутко гнетущая атмосфера: мама все время плакала, а папа висел на телефоне. А еще эта муха Кэти. Ей взбрело в голову дурачиться, сюсюкать и кривляться – еще чуть-чуть, и я бы ее стукнула. Во-вторых, меня распирало от желания всем обо всем рассказать. Настолько крутые новости у меня бывают редко. То ли дело Сандра, у которой брат на флоте, или Миранда, которая ходит на все дискотеки подряд и занимается «этим самым» с мальчишками. В школе я, типа, непопулярная. Раньше, очень давно, я дружила с Дебби, и тогда было супер, потому что она нравится всем, так что остальные крутые ребята приняли в свою группу и меня. Таких красивых людей, как Дебби, я почти не встречала. Когда она отбрасывает волосы с лица, они улетают назад, как в рекламе шампуня. У нее тонкий точеный нос и даже зубы идеальные, а прозрачная кожа покрыта как бы пушком, как у персика, и глаза огромные, выразительные, большие и карие, как у спаниеля. Звучит все это, конечно, банально, но это правда. На Дебби я могу смотреть часами. Нет, как человек она мне не нравится. Больше. С тех пор, как начала дружить с Эммой, которая смеется надо мной за моей спиной и говорит, что приближаться ко мне опасно для здоровья, потому что у меня прыщи. Просто мне нравится все красивое. У меня тонкий эстетический вкус. А смотреть на Дебби – это то же самое, что смотреть на произведение искусства. Узнав о маминой беременности, я сразу же начала планировать, как буду рассказывать о рождении малыша, и тянуть с этим дальше я просто не могла. Вышло чудесно. Даже лучше, чем я надеялась. Все были поражены. Рассказ получился очень драматичным. Не каждый день ребенок рождается дома, потому что это происходит так быстро, что мать не успевает доехать до больницы! «Скорые», целых две, прибывают одна за другой, отдельно приезжает доктор, а я знаю, как запастись необходимым кипятком, и он говорит мне: «Очень разумно» (да, я немного приврала, это сказал папа). Им особенно понравилась часть про то, как я увидела, что они несут по лестнице вниз какой-то ящичек и меня охватило жуткое предчувствие чего-то непоправимого, я остолбенела, схватилась за сердце – оно колотилось, а я пыталась молиться. И как я почувствовала дикое облегчение, когда доктор Рэндалл объяснил, что это был просто инкубатор. Но о том, что мой брат, возможно, инвалид, я почему-то ничего не сказала. Я пока и сама это не осознала. –Интересно, как он выглядит, – сказала Дебби. – Жаль, что тебе не удалось увидеть его хотя бы мельком. У него же наверняка такие миленькие маленькие ручки и ножки, как у всех младенцев. –А передние зубы у него наверняка кривые и торчат, как и у старшей сестры, – сказала Эмма с высокомерным смешком. Я ее проигнорировала. Она просто ревнует и боится, что Дебби снова станет со мной дружить. И Дебби на этот раз приняла мою сторону. Надо сказать, что, когда она хочет быть с кем-то милой, у нее это действительно хорошо получается. –Не говори глупостей, Эм, – сказала она. – У младенцев вообще нет зубов. И в любом случае у Анны стоят брекеты, так что зубы выровняются. Анна, малыш наверняка чудесный. Можно, мы забежим к вам ненадолго посмотреть на него, когда он вернется? У меня внутри внезапно похолодело, ну, как когда надо сдавать домашку, а ты вдруг понимаешь, что сделала не то задание. –Он пока очень уязвимый, так говорит доктор Рэндалл. Его нужно оберегать от любых возможных инфекций,– ответила я, пристально глядя на Эмму. Это не я, а она разносчица заразы. Она все время ест сладости, и у нее на зубах налет толщиной с полдюйма.– Не знаю, – сказала я. – Я должна спросить у мамы. Но потом они отстали. Все, кроме Вики. Ее у нас в классе не выносил никто. Вики никогда не звали в командные игры, и никто не хотел сидеть с ней рядом. Я старалась относиться к ней хорошо, ну или по крайней мере не издеваться над ней. Я знала, как это ужасно, когда ты никому не нравишься. Но все же я не настолько нуждалась в друге, чтобы общаться с ней. Все-таки у меня были определенные границы допустимого. В тот же вечер мы всей семьей долго обсуждали имя ребенка. Еще до его рождения папа решил, что это будет Эдвард. Так, по его мнению, должны звать сильного, немногословного и надежного человека. Мама хотела Джеймса. Она говорила, что обещала своему отцу назвать сына в честь деда. Мне больше нравилось что-нибудь более современное, например Джейсон или Джаспер. Мы находились в спальне у мамы, когда Кэти предложила новый вариант. –Давайте назовем его Сэм, – сказала она. – Пожалуйста, мамочка, ну пожа-а-алуйста. Она произнесла это тем же ноющим тоном, которым обычно клянчит шоколадный батончик или еще что-нибудь. У этого ребенка вообще нет представления об уместности. И вообще, имя Сэм нравилось ей только потому, что так звали старшего брата ее подружки Трейси. Кэти считала, что влюблена в него! В свои семь лет! Представляете?! –Я придумала, – сказала я. – Почему бы нам не дать ему четыре имени? И он будет Эдвард Джеймс Джаспер Сэм, и мы все будем счастливы. –Нет! – внезапно отрезала мама. – Не Джеймс! –Но я думала… ты же говорила, что обещала… – начала было я, но потом увидела ее лицо и замолчала на полуслове. Похоже, я попала в больное место, хоть и не поняла почему. Тут в комнату вошел папа, он принес маме чай. –Обсуждаете имя? – спросил он. – В общем, я уже принял решение. Я его отец, и последнее слово за мной. Мы назовем его Бенедикт. Я проверил. Это значит «благословленный». Я заметила, что он посмотрел на маму, но она отвернулась. «Бенедикт», – прокрутила я в голове, и мне понравилось. –Бенедикт, а дальше? – спросила я. – Какое у него будет второе имя? –Просто Бенедикт, – ответил папа. – Не думаю, что ему нужно второе имя. Он сделал паузу, но мама молчала. –В общем, решено, – сказал папа и вынес из комнаты пустой поднос. Я была в школе, когда мама и папа принесли Бена домой. Как только я открыла входную дверь, сразу почувствовала, что случилось что-то восхитительное. Иногда мне кажется, что у меня есть особая сила и из меня могла бы получиться крутая ведьма, медиум, экстрасенс или типа того. Но мне, конечно, и в голову не придет действительно заняться чем-нибудь таким. Я слишком рассудительна. Да и неизвестно еще, какими ужасами подобные вещи могут в конце концов обернуться. На самом деле я, скорее всего, среагировала на запах. В воздухе витал едва уловимый аромат младенца, пахло тальком и молоком, дети пахнут так только в первые месяцы жизни. Меня накрыла волна восторга – я швырнула на пол сумку, скинула куртку и помчалась по лестнице вверх. Мама как раз укладывала малыша спать. Выглядела она намного лучше, чем в последние несколько дней, – тогда она казалась жутко несчастной, была все время недовольна и непрерывно плакала. Меня дико мучила мысль, что мама его вообще не заберет и мой брат останется в больнице навсегда. Я страшно боялась, что она не будет его любить. А если она не будет любить Бена, то, возможно, она и меня перестанет любить. Но когда я увидела в ее взгляде нежность, почувствовала такое облегчение, что начала бегать по комнате и танцевать. Мне казалось, она вернулась – после долгого-предолгого отсутствия. –Можешь посмотреть на него, Анни, – сказала мама. Иногда мне кажется, что я любила бы его не так сильно, если бы мама сначала не показала мне его ножки. Она приподняла край одеяльца, и я увидела крошечные пальчики, розовые, как ракушки, и нежные, как лепестки. Он, видимо, почувствовал движение одеяла, потому что пальчики вытянулись и снова сжались. Никогда в жизни я не видела ничего столь прекрасного. Потом мама прикрыла ножки и отвернула одеяло с другого конца, и я впервые увидела братика. Глаза у него были закрыты, но губы еще шевелились, будто он продолжал есть. Я сразу увидела, что с ним что-то не так. У него была слишком большая голова. Вены на ней сильно выпирали и казались чрезмерно синими. Из-за ушек выглядывали прядки волос, закрученные, как штопор, красивые и шелковистые, просто идеальные. Я протянула руку, чтобы потрогать, и спросила: –Мам, можно? –Да, конечно. – Она улыбалась, но так неуверенно, что казалось, будто вот-вот заплачет. Мама наклонилась, подняла с пола пустышку и вышла с ней в ванную, а я осталась с Беном одна. Мне было всего двенадцать, я была близорукой и с прыщавым лицом, но я знала, что такое любовь. И в тот момент я полюбила Бена. –Мне все равно, что там у тебя за инвалидность, – сообщила я ему. – Я тебя люблю. И буду любить всегда. Я буду тебя защищать, буду присматривать за тобой. А если кто-то захочет причинить тебе зло, он сначала будет иметь дело со мной. Я склонилась над люлькой и поцеловала братика. Ощущения были такие, словно я поцеловала розовый бутон. Малыш немного шевельнулся, и я почувствовала, что он меня услышал. Да, глупо. Вряд ли он что-то понимал и знал, кто я. В этом возрасте он, скорее всего, вообще ничего не воспринимал. У него даже глаза были закрыты. Но у меня появилось ощущение, что он тоже меня любит. Следующие недели были, кажется, для меня самыми счастливыми. Меня больше не волновало, что обо мне говорят и как ко мне относятся в школе. Там я просто ждала момента, когда закончатся уроки, я приду домой, бегом поднимусь в мамину комнату, возьму на руки Бена и крепко-крепко его обниму. Я почти не замечала, что его голова становится все больше и больше, а тонкая нежная шея остается слишком слабой, чтобы ее держать. У меня были дела поважнее: сменить подгузник и нанести присыпку на его крошечную попу. Мама надо мной смеялась. –Когда-нибудь ты станешь прекрасной матерью, – однажды заметила она. Что значит «когда-нибудь»? Я уже ему прекрасная мать! Если не считать грудного вскармливания, чего я, разумеется, никак не могла устроить, в остальном я отлично справлялась. Я переодевала Бена, купала, укачивала, укладывала в коляску и гуляла с ним на улице. –По-моему, менять грязные подгузники и стирать его одежду тебе не особенно нравится, – с улыбкой констатировала мама. Но я знала, что, если надо, легко справлюсь и с этим. Иногда мне даже грезилось (да, это плохо, но я ничего не могла поделать), что с мамой и папой что-то случилось и у Бена не осталось никого, кроме меня. Наверное, это было бы не так замечательно. Наверное, мне бы надоело, я бы нервничала, уставала и чувствовала себя одинокой. Все-таки проводить с Беном два часа после школы каждый день – идеальный вариант. В действительности через какое-то время жизнь снова пошла своим чередом. Не то чтобы я стала меньше любить Бена, но начала думать не только о нем, а, например, об экзаменах. В нашей школе они обычно легкие, но перед летними каникулами учителя реально звереют. Загружают нас так, что мы все превращаемся в психопатов. Целый год ждешь приличную погоду, и вот она наконец наступает, а эти садюги устраивают экзамены. Чем плох ноябрь, когда реально ничем другим не заняться? Уверена, это вина учителей. Устраивают экзамены, думая только о себе. Знаю, что они выбирают июнь, только чтобы без забот отсидеть в школе положенные часы, мечтая о предстоящем отпуске в Страсбурге, на Багамах или еще где-нибудь. Неплохо устроились, правда? Не знаю, почему меня так беспокоят экзамены. Я их до смерти боюсь. А самый страшный ужас – когда объявляют оценки и становится понятно, среди первых ты или среди последних. Проблема в том, что страх не дает мне учиться. Он парализует мозг. А разве можно с парализованным мозгом сделать что-либо на отлично? К тому же некоторые экзамены в принципе бессмысленны. В чем, скажите, смысл экзамена по рисованию? Ты либо гений, либо нет. И чтобы понять это, достаточно посмотреть на твою последнюю работу. Я полагаю, у них просто бюрократический склад ума, как говорит папа. Как бы там ни было, в то лето я много училась и добилась неплохих результатов. Дебби, как обычно, была первой в рейтинге по истории и второй по географии, но по французскому и английскому я ее обошла. Très bien pour moi[3]. Отчасти из-за экзаменов, отчасти из-за того, что Дебби дружила с Эммой, я тогда мало куда ходила и почти ни с кем не общалась. Хотя, если честно, настоящей причиной был Бен. Я говорила маме, что не хочу делить его с другими, но на самом деле я не хотела, чтобы другие видели его. Мне кажется, мама это поняла. И не настаивала, чтобы я приглашала гостей, даже на день рождения. С собственными друзьями она тоже общалась нечасто. И почти не выходила из дому. Может, конечно, из-за младенца. Но думаю, не только из-за него. Месяца через два стало ясно, что у Бена серьезные нарушения развития. Его голова была в два раза больше обычной. Доктора сказали, что это гидроцефалия и что позже ему можно будет сделать операцию и удалить часть жидкости из головы, чтобы она стала меньше, но на инвалидность это никак не повлияет. Ни малейшей надежды на то, что он вырастет нормальным, у нас не было. «Тяжелые физические и психические отклонения», – сообщалось в письме, которое маме прислали из больницы. Не надо быть гением медицины, чтобы понять: это очень плохие новости. Но моя любовь к Бену не стала меньше. Она стала больше. Я была готова защищать его от любого, кто ничего не поймет, или начнет над ним смеяться, или смущенно отвернется, или посмотрит свысока.